Искра

Каллен до последнего думал, что струсит. Он любил Нерию, с этим не мог бы поспорить и сам Создатель, но её план был безумнее всего, что он слышал даже от одержимых. Как он вообще мог на это согласиться? Тем не менее, он дал ей все полномочия делать с его телом всё, что она посчитает нужным. Выкроить время оказалось битвой, едва ли менее тяжкой, чем та, к которой они готовились. Война с Корифеем тлела на заднем плане постоянной, изматывающей лихорадкой. Нерия яростно схлестнулась с Инквизитором Тревельян, её обычная ледяная сдержанность разлетелась вдребезги, обернувшись яростью. – Он затаился, зализывает раны и стягивает силы! – Она хлопнула ладонью по столу военного совета так, что фигурки дрогнули. – Это окно, единственное, которое у нас, может быть! Или ты хочешь, чтобы войска вёл человек, чьи мысли заняты другим? Удар был ниже пояса, но действенный. Лелиана, как ни странно, поддержала её, упомянув о стратегической ценности Командора с надёжно устроенным личным будущим. Жозефина обговорила условия: девять месяцев официального отпуска, в течение которых Каллен остаётся на связи лишь на случай самых отчаянных бедствий. Они покинули Скайхолд тихо, на рассвете. Их путь лежал в место, известное Нерии ещё со странствий; на поляну в глубине Изумрудных могил, где Завеса истончилась от древней, ласковой магии. Воздух здесь звенел жизнью, и круглый год цвели полевые цветы немыслимых оттенков. В самой её сердцевине стоял небольшой, крепкий каменный домик, увитый цветущими лозами; Морриган, уже ожидавшая их там, утверждала, что построила его давно сгинувшая община целителей. Место было укромным, защищённым и пропитанным благой силой. Первые недели тянулись странным, безмятежным затишьем. Они обжились в домике, и весь их мир сжался до кромки леса. Каллен тренировался, колол дрова и под загадочным руководством ведьмы начал курс алхимических настоек и медитаций, чтобы "привести свой дух в согласие с самой сутью перемены". Нерия и Морриган проводили часы напролёт в единственной, залитой солнцем комнате домика, оттачивая невероятно тонкое волшебство на неживых предметах, придавая им форму и меняя её вновь и вновь. Доверие было безоговорочным, но страх оставался неотлучным спутником. Он жил в напряжённой линии плеч Каллена, когда тот глотал очередное горькое зелье; вспыхивал в глазах Нерии, когда заклинание срывалось, рассыпаясь по полу дождём безобидных искр. Но его перевешивала упрямая надежда. Они готовились переделать частицу мира, начиная с самих себя. Заклинания делались сложнее, а превращения глубже. Размывание границ обернулось осторожной перекройкой естества. Тело Каллена начало меняться едва уловимо, но неотвратимо: в нём появилась новая, мягкая текучесть, проступившая сквозь привычную крепость мышц. Собственное преображение Нерии стало последним, решающим звеном. Её стан, всегда тонкий, приобрёл угловатую твёрдость. Голос опустился ниже, но сохранил мелодичность. Самой же сокровенной переменой стало временное обретение мужской плоти. Это было необходимостью, парным ключом к замку, что создавался в Каллене. И всё же плоть ощущалась чужой, непривычной на её теле, словно облачение, надетое ради священной цели. И вот эта ночь наступила. Они стояли у постели, лицом к лицу. На Каллене была лишь простая льняная рубаха, тело его само было свидетельством прожитых недель: бёдра стали мягче, грудь тронула новая, едва заметная округлость, а в лице проступила тонкая андрогинность. Нерия стояла без рубашки, и непривычные очертания её временного тела казались одновременно чуждыми и до боли знакомыми. Чёрные вены по-прежнему змеились под кожей, как неизменное напоминание о другой войне, которую она вела внутри себя. – Ты готов, любовь моя? Каллен накрыл её ладонь своей, прижимая крепче к щеке. – Не думаю, что кто-либо вообще может быть по-настоящему готов к подобному. Но я с тобой, со всей своей решимостью. Он никогда не видел её такой: преображённый маг, женщина, перекроившая самую свою суть. Всё ради него и ради дитя, которому они надеялись дать начало. – И Нерия... Ты прекрасна. Нерия направила его назад, пока его колени не коснулись края постели. Он сел, а она опустилась перед ним на колени, положив ладони на его бёдра. Она чертила новые линии его тела с бесконечной нежностью, изучая эту мимолётную географию. Поцелуи её были легки: на внутренней стороне бёдер, на плоскости живота, на тонкой коже его складок. Это был акт любви и благодарности. Без единого слога она говорила ему, что тело его в этом обличье святое. Сосуд, избранный для чуда, и любимый безраздельно во всяком своём воплощении. Когда позже она заняла своё место, взгляд её ни на миг не отпускал его лица. Короткое давление, непривычное растяжение, и его дыхание прервалось. Каллен напрягся невольно, в глазах мелькнула искра телесного страха. – Тише, любовь моя, – прошелестел её голос. – Дыши вместе со мной. Нерия замерла, пока не ощутила, как напряжение отпускает его, сменяясь прерывистым выдохом. И тогда, медленно, она погрузилась вниз, войдя в него до конца. Пальцы Каллена стиснули пальцы Нерии, он всхлипнул. Глаза, всё ещё прикованные к ней, расширились. Он чувствовал её внутри себя, так, как не мог вообразить прежде ни один телесный акт. – Создатель… Нерия… Слёзы проложили дорожки по вискам и затерялись в волосах. Та уязвимость, какую он знал прежде, не шла ни в какое сравнение с этой. Нерия начала двигаться. Сперва плавный, перекатывающийся ритм. Каждое движение было лаской изнутри, осторожным исследованием нового пространства. Её бёдра мерно качались навстречу ему, лоб приник ко лбу, и дыхание смешивалось в рваных, общих вдохах. – Каллен… Моё сердце… душа моя… – Так сильно… Нерия, я так сильно люблю тебя. Глухой стон сорвался с его губ, когда она чуть сместилась, меняя угол их соития. Тело больше не принадлежало ему; оно принадлежало тому чуду, что они пытались сотворить. Он закрыл глаза и предал себя всего этому ощущению бездонной близости. Нерия уткнулась лицом в изгиб его шеи, и низкий, содрогающийся стон завибрировал в её груди, когда она ощутила, как семя их общей воли и любви изливается глубоко в святилище его преображённого тела. Влажная кожа льнула к коже; их сердца колотили бешеный, постепенно затихающий дуэт друг о друга сквозь рёбра. В комнате не осталось ни звука, кроме их рваного, смешанного дыхания. Они лежали долго, завёрнутые в безмолвие и осознание того, что только что совершили. Теперь оставалось лишь ждать. Первая, осторожная магия обращения была исполнена с той же скрупулёзной бережностью, что и само превращение. Взятое взаймы мужское тело Нерии растворилось, и угловатые линии смягчились обратно в знакомые, тонкие изгибы, которые Каллен знал и любил. Облегчение в её выдохе, когда она взглянула на собственные руки, было почти осязаемым. Она снова стала собой. Тело Каллена вновь менялось, однако на сей раз превращение творила не магия, а сама природа, идущая своим чередом. Едва уловимые знаки были заметны тому, кто умел смотреть. Две недели спустя после той судьбоносной ночи Морриган подтвердила случившееся прорицанием, для которого хватило единственной капли крови Каллена. Магия внутри неё преобразилась, зажглась двойной нитью жизни. С этого мига Нерия следила за ним ястребиным взором, угадывая нужды прежде, чем он успевал их озвучить. Проверяла каждый кусочек еды, заваривала укрепляющие снадобья, растирала ему ступни и поясницу, когда те начинали ныть от непривычной тяжести. А когда ломка от лириума впивалась когтями в его сон, она была рядом, напевая старую эльфийскую колыбельную, пока дыхание его не выравнивалось. – Мой храбрый лев, – шептала она, целуя его в висок, когда он проваливался в дрёму. – Мой невероятный, прекрасный мужчина. Отдыхай и ни о чём не тревожься.