diffidentia

[не хочешь созвониться?]

[если не занята]

      Пишу Рите и следом скидываю с десяток фотографий — того, что вижу прямо сейчас перед собой, и того, что успел нафоткать по дороге из универа сюда. Пара кадров знакомой городской архитектуры на фоне белых кучевых облаков и ярко-синего неба, а всё остальное — осенний парк, раскрашенный в красно-оранжевые цвета. Тёмно-бордовые листья на дорожках, свисающие жёлтые ветви, красиво попадающие в кадр, всё ещё зелёные поляны и деревья с причудливо перекрученными стволами.       Напоследок делаю ещё один снимок прямо с места, где сижу. Старинная готическая церковь вдалеке, окружённая почти облетевшими деревьями, и пруд перед ней, по поверхности которого от лёгкого прохладного ветра расходится мелкая рябь. [Знаешь эти видео, где склеены ежедневные фотографии одного и того же места и можно отслеживать, как сменяются сезоны]       Уведомление приходит как раз тогда, когда я делаю ещё один кадр. На этот раз в объектив попадает больше воды с кружащими по поверхности опавшими листьями и лишь одна из башенок церкви. [Вот я скоро такое же сделаю с этой твоей церковью]       Я подтягиваю колени ближе, утыкаясь всем вниманием в экран. Из вредности в ответ на это хочется накидать ей и неудачных фоток, а не только заботливо выбранных и отредактированных. [И вау, ты предлагаешь звонок] [Если б не фотки, подумала бы, что тебя взломали]       Закатываю глаза и улыбаюсь, устраиваясь удобнее и откидываясь спиной на широкую каменную ступень позади. Места для сидения здесь похожи на небольшой амфитеатр — несколько ярусов широких ступеней, растянувшихся вдоль всего на десяток метров.

[просто здесь красиво, особенно пока всё жёлтое]

[в прошлом году я здесь ещё не был, так что осенние фотки — это что-то новое]

      Не то чтобы это было какое-то укромное место, спрятанное от чужих глаз, но наткнулся я на него совершенно случайно прошлой весной, после заваленного семинара. Тогда я был одновременно расстроен ситуацией и зол на самого себя, и эта злость просто тащила меня вперёд без всякой цели, заставляя идти куда глаза глядят и пытаясь выжечь раздражение обычной физической усталостью. [Это было бы чем-то новым, если бы ты не присылал их мне КАЖДУЮ НЕДЕЛЮ] [У меня есть час свободного времени] [Звони]       Палец зависает над иконкой звонка в правом верхнем углу. Пусть согласие мне и дали, я всё равно колеблюсь. Поправляю волосы, смотрю то в экран телефона, то вдаль, на спокойную водную гладь.       Колеблюсь, хотя позвонить предложил сам.       Выдыхаю и быстро жму на значок звонка, прежде чем успеваю передумать или остановить себя. Иногда единственный способ что-то сделать — заставить тело двигаться быстрее мыслей. Один резкий рывок, после которого уже не получится ничего отмотать назад.       В наушниках звучат гудки.       Мы с Ритой близки, дружим ещё со средней школы, но с тех пор, как она уехала, наше общение с моей стороны перешло в буквенный формат, а с её — по большей части в голосовой. Оно всё такое же близкое: мы делимся новостями, проблемами и переживаниями, но перед звонками я всё равно чувствую какую-то…       Неуверенность.       В переписке всегда есть время обдумать ответ и собрать слова в осмысленное, законченное предложение. Можно взять себе минуту, две, десять на подумать, притвориться, что ты занят, и ответить через пару часов. Можно переписать сообщение десяток раз, прежде чем отправить, чтобы оно точно передавало именно то, что ты имеешь в виду.       Гудки обрываются, раздаётся короткий щелчок соединения, и через пару секунд я слышу её весёлый голос:       — Ну и что у тебя произошло, что ты решил мне аж позвонить? — с наигранным удивлением и намеренным акцентом на последнем слове.       В отличие от сообщений, во время звонка перед ответом есть всего несколько секунд, чтобы успеть придумать, что сказать — и не звучать по-идиотски.       — Подумал, мы давно вот так не общались, может, ты расскажешь мне что-нибудь интересное.       — Давно, но не помню, чтобы ты звонил мне, когда у тебя хорошее настроение. Произошло что-то?       — Да всё нормально. Куда собираешься через час?       На самом деле не всё нормально, и что-то правда произошло. Я снова завалил семинар, и почему-то именно сегодня меня будто дёргает изнутри от желания с кем-то этим поделиться.       Но я не могу начать говорить. Ещё в конце последней пары я выстроил весь этот разговор, продумал, что и как хочу сказать: как всю пару просидел молча и как наблюдал за тем, как одногруппники разбиваются на пары для следующего задания — тоже молча.       И этот преподаватель ещё…       — Гулять, — отвечает Рита на мой вопрос, — угадай, с кем?       Но всё, что я ровной линией продумал в голове ещё час назад, сейчас кажется чем-то мелким и бессмысленным. Обычное нытьё, которое Рита уже слышала не раз и не два — это моё вечное «всё нормально», с которым всё равно ничего не получается сделать.       Поэтому я с радостью увожу диалог в её сторону:       — С тем парнем, которого втихаря фоткала мне на прошлой неделе?       Потому что отношения на расстоянии, даже дружеские, на нытье и жалобах не держатся.       — Абсолютно верно. Не вдвоём, конечно, всей компанией…       Справа вдруг слышится шум голосов, и краем глаза я ловлю движение, какую-то суету — в поле зрения попадает небольшая группа людей, приближающаяся к соседней поляне. Перевожу взгляд с воды на них, но лишь слегка поворачиваю голову — незаметно, не в открытую.       Сначала — вверх, на лица, успевая отчётливо зафиксировать в памяти красные волосы у одной идущей впереди девушки и небрежно собранный пучок кудрявых волос и круглые очки у другой. Они смотрят друг на друга, о чём-то говорят и улыбаются.       Взгляд задерживается всего на секунду — ровно настолько, чтобы не привлечь внимания и не поймать чужой взгляд, — и тут же уходит вниз. В руках у одной — небольшой мольберт для рисования, у другой — большая сумка на бедре и горсть одинаковых карандашей в ладони.       Их с десяток человек, и все уверенно, без сомнений шагают на ещё зелёную среди осенней травы поляну, сминая её кроссовками.       Я не был уверен, что там вообще можно просто так ходить.       Становится лучше видно остальных: ещё несколько девушек с такими же большими сумками, пара парней с альбомами и красками прямо в руках. Взгляд постоянно перескакивает с них на экран телефона — ввожу что-то, вожу пальцем туда-сюда, делаю вид, будто листаю что-то интересное.       Просто чтобы не выглядеть пялящимся идиотом. Чтобы не привлекать внимания. Вся эта группа выглядит слишком расслабленно и уверенно. Я никогда раньше с ними не пересекался, но они явно здесь не впервые. Или рисовать вот так, стоя на улице у всех на глазах и не скрывая, что ты делаешь и насколько хорошо у тебя это получается — для них это, похоже, привычно и в порядке вещей.       Кто-то усаживается на лавочку у края поляны, забираясь ногами на сиденье и устраиваясь на спинке; кто-то расставляет мольберты чуть поодаль, кто-то садится прямо на траву. Они смеются, переговариваются, помогают друг другу — без спешки, без оглядки на посторонних.       — Илья? — вдруг сосредотачиваюсь на прозвучавшем в наушниках имени, отрываясь от наблюдения.       — М-м? — тяну на автомате, хотя весь Ритин рассказ будто в одно ухо зашёл и беспрепятственно из другого вышел.       — Ты меня слушал вообще, я для кого тут распинаюсь? — негодующе, но настоящего раздражения в её тоне не слышно.       — Извини. Отвлёкся просто, — пытаюсь сконцентрироваться и вернуть внимание в диалог, но оно то и дело соскальзывает вправо.       — Отвлёкся на что? — игриво-заинтересованно, и даже от наигранной злости не осталось и следа.       — Да тут… — к толпе в этот момент подходит ещё один человек с бумажными пакетами в одной руке и несколькими стаканчиками кофе в другой. В нос резко бьёт запах еды — картошки и мяса; вкусно и сразу цепляет внимание, пробираясь к голодному мозгу и желудку.       — Тут группка художников, — продолжаю. Кто-то принёс им еды, и я вспомнил, что ещё не ел с утра.       — Ну, ты как обычно, — звучит с неким чувством обречённости.       Скольжу взглядом от пакетов с едой выше — по рукавам расстёгнутой тёмной джинсовки, по выглядывающей из-под неё бежевой рубашке в коричневую клетку, по широким плечам и длинной шее — к рассыпанным по плечам тёмным, чуть вьющимся волосам.       — Художники же творческие личности, должны там выглядеть как-то оригинально и стильно.       Из памяти выныривают десятки подброшенных алгоритмами тиктоков с мужскими стрижками — кажется, что-то похожее было подписано как Wolf Cut. Из-за тех же тиктоков я уже не очень понимаю границы оригинальности и стиля: что сейчас считается обычным, что — обычным, но трендовым, а что одновременно и трендовым, и необычным.       — М-м, — тяну в ответ. — Не знаю. Ну, вроде есть один. На мой вкус. Потому что стрижка, свободная одежда и какой-то расслабленный, уверенный вид сильно магнитят моё внимание на него.       — Один? — делая акцент на последних буквах и подчёркивая мужской род. — Красивый?       — Ну… — мельком на чужой профиль, когда он раздаёт стаканчики кофе остальным, — да…       Парень будто чувствует, что я рассматриваю его слишком долго и пристально — поднимает глаза, и я в ту же секунду резко отворачиваюсь. Как будто и не смотрел на него вовсе. Как будто вон та церковь и вода, которые не меняются изо дня в день, вдруг стали чем-то неожиданно интересным и новым.       Надеюсь, вышло не слишком палевно и странно.       — Сфоткай.       — Не буду я фоткать тебе незнакомых людей на улице, — моё возмущение рвётся наружу, но стараюсь говорить тише.       — Ну тогда кружочек сними.       — Да не буду я снимать никого.       — Они не заметят даже…       — Я говорю, не буду. Нельзя снимать других людей без их согласия. Даже если никуда не выкладывать. И даже если никому, кроме тебя, не покажу — всё равно нельзя.       — Тогда рассказывай, зачем ты хотел созвониться. Я уже сделала тебе одолжение — поговорила о том о сём, дала тебе время отрефлексировать свои заёбы про «нытьё», — и, будто ей мало одной демонстрации знания моих слабых мест, Рита попадает точно в цель: — Как дела в универе?       Молчу, глядя на отражения в воде и редкие всплески рыб то тут, то там.       — Да как обычно, — вытаскиваю из себя.       — Как обычно это — послушал интересную лекцию, написал красивый конспект и проверочное эссе на полстраницы на высший балл?       — Только октябрь, какие ещё проверочные…       Как обычно это: готовился к семинару все выходные, структурировал всё и выписал ответы в вордовский документ. Распечатал, нарезал круги по комнате, заучивая. А на занятии вдруг начал во всём сомневаться и даже не вытащил подготовленные листочки — потому что никто другой в кабинете ничего подобного не делал, и мне показалось, что я буду выглядеть странно.       Как обычно это: парная презентация на следующее занятие, и пока все подходили друг к другу и договаривались о совместной работе, я просто сидел за первой партой и наблюдал. Потому что ни с кем близко не общаюсь и вряд ли кто-то вообще захочет работать со мной.       Снова откидываюсь спиной, устраиваюсь удобнее, скрещивая ноги, и сцарапываю облупившуюся краску с кнопок громкости.       Как обычно это: у меня снова ничего не получается.       — Я немного протупил и взял тему курсовой у препода, с которым не хочу работать, — говорю совсем о другом, но не менее меня волнующем.       Просто эти мысли я отсекаю, как прорастающие паразитические корни.       — Других свободных преподов что ли не осталось, кто тебя к себе возьмёт?       — Этот очень настойчиво рекомендовал писать курсовую у него. Не хочу, чтобы он потом меня завалил.       — С чего бы ему тебя валить?       — С того, что его семинары я и хожу пересдавать… Может, им какие-то плюсы идут за курсовые под их началом. Я просто…       Не хочу с ним контактировать.       — Не знаю, как с ним взаимодействовать, — отвечаю.       — Знаешь, я недавно видела, что людям с социофобией иногда дают упражнение — подходить и заговаривать с незнакомцами на улице.       — Нет у меня социофобии.       — Напомни-ка, почему ты идёшь на пересдачу?       — Я знаю, почему я не могу нормально разговаривать, и это не социофобия.       Это неуверенность. — Ты же сейчас в тихом месте, люди там наверняка спокойные и дружелюбные, сможешь к кому-нибудь подойти?       — Рита, это идиотизм. Во-первых, о чём можно разговаривать с незнакомым рандомным человеком на улице, во-вторых, это просто странно.       — Да о чём угодно. Вон художники, подходишь, говоришь: «вау, а что это вы делаете… как красиво… а давно вы рисуете… это для учёбы или для души…» и всё в таком роде.       Закатываю глаза, отвечая:       — Да, они прям горят желанием отвечать человеку, который отвлекает их от работы.       Это снова тянет меня посмотреть в сторону. Они слишком далеко, и мне почти не видно самих рисунков — только быстрые, уверенные движения чужих рук с карандашами между пальцев, словно они проводят линии от точки к точке или закрашивают что-то короткими штрихами. Или — как девушка с красными волосами кистью оставляет яркие голубые мазки неба.       Тот парень тем временем ходит между остальными, поглядывая в их работы, иногда останавливается и что-то показывает в рисунках. Мне не видно и не слышно, что именно он объясняет, но выглядит он так, будто ошибки видны невооружённым взглядом.       — Ну, когда будет перерыв. Бывает же у художников перерыв?       — Не знаю, они только начали. Простое указание затем превращается в исправление — он берёт карандаш из чужих рук, сам проводит линии, попутно объясняя, почему должно быть именно так. Я предполагаю, что он объясняет — потому что рот двигается вместе с рукой: он что-то зачеркивает, что-то закрашивает, а потом смотрит другому человеку прямо в глаза, и по губам читается: «Понятно?».       — Как думаешь, — спрашиваю шёпотом, — насколько вообще нормально исправлять кому-то работу? Типа буквально самому править что-то на чужой картине?       — Ну, если препод, то, наверное, нормально. Мне попадались эти тиктоки про «в художке», где студент строит рисунок полжизни, а подходит препод и жирным карандашом всё правит.       — Ну вот я об этом, — говорю, продолжая разглядывать происходящее. — Это же нормально с листа потом не сотрёшь, нет? И что, всё с нуля перерисовывать, что ли? И это вроде не препод, выглядит лет на двадцать.       Он оставляет парня, которому только что объяснял что-то, и шагает в сторону — чуть ближе ко мне, прямо к девушке с мольбетом. Как раз её работу мне видно лучше всего. Сначала она делала лёгкие карандашные наброски, но теперь рисует сразу красками — широкими, яркими мазками: жёлтая листва по кромке пруда.       — Это который тебе понравился?       — Что значит понравился, я его даже не знаю, — но сажусь немного по-другому, в пол-оборота, и подтягиваю к себе правое колено.       — Хотел бы подойти познакомиться?       Сложный вопрос.       Он объясняет что-то девушке, снова указывая карандашом на её рисунок, но будто его исправления ей и не особенно нужны. Она даже не смотрит в его сторону — упрямо продолжает вести кистью, поджав губы.       Даже если бы и хотел, что мне ему сказать? «Художники же творческие личности»? И о чём ему вообще говорить со мной? Я даже разговор поддержать не смогу — от волнения все мысли вымоет из головы, буду смотреть куда-то в сторону, избегая прямого взгляда и молчать, как дурачок.       — Не хотел бы, — отвечаю Рите в итоге. Я в любом случае не стал бы так позориться, и прежде чем она успевает мне ответить: — Они ругаются.       Девушка теперь стоит спиной ко мне, сцепив руки в замок, почти не двигается, только слушает и будто олицетворяет слово «отъебись». Парня это, судя по всему, нисколько не волнует: он продолжает что-то говорить, и кажется, что исправление рисунка уже превратилось во что-то личное.       Он сдавливает виски ладонями, зачесывает волосы назад — будто всё происходящее ему до невозможности надоело, но всё равно не уходит.       Можно ли так ссориться просто из-за ошибок на картине?       И в этот момент он поднимает голову. Ловлю глазами его острый взгляд из-под нахмуренных бровей, и тело замирает на секунду-другую.       — Эй!       Сердце вдруг начинает стучать где-то в ушах, а под ветровкой вспыхивают жаром шея и плечи.       Оборачиваюсь, надеясь, что это обращаются к кому-то позади. Это «эй» звучит зло и раздражённо, будто после бесполезного спора с девушкой ему просто нужен кто-то ещё, на кого можно выплеснуть накопившееся раздражение.       Позади никого.       Живот неприятно скручивает в узел.       Пожалуйста, пусть это не мне…       — Я тебе говорю! — доносится снова. — Ты что, снимаешь?       Снимаю?       Секунду вообще не понимаю, о чём он.       Что снимаю? В каком смыс…       И только потом замечаю телефон в руке.       Направленный камерой прямо в их сторону.       Ох, бля…       — Я не… — пытаюсь вытащить из себя оправдание-объяснение, но он перебивает:       — Это тебе шоу какое-то?       — Что у тебя происходит? — доносится одновременно голос Риты. Стаскиваю наушники и сжимаю их в ладони.       — Не снимаю, — быстро говорю и разворачиваю телефон к парню. Тёмный заблокированный экран. Ничего не открыто, ничего нет, никакой записи не происходит.       Он смотрит на телефон, потом снова на меня.       — Тогда чего ты сюда постоянно смотришь?       Ужасно.       Шея горит сильнее, переползая жаром на уши. Неловко; я не хотел таращиться, не хотел привлекать внимание, не хотел выглядеть странно.       Не стоило.       Даже если любопытно, просто не стоило.       Я перехватываю ремень сумки.       — Извините, — выходит почти автоматически.       Надо свалить. Я же могу просто уйти, да? Он же не пойдёт за мной только потому, что я на них смотрел?       Надо просто уйти.       С наушниками и телефоном в руках я сильнее сжимаю сумку и делаю пару шагов в сторону. Не смотрю в глаза — только в землю, в серый асфальт с трещинами и сбитыми краями бордюра. Потом — только на чужие ноги.       Они остаются на месте.       Слава богу.       Сердце колотится, и затылок горит, будто мне его взглядом сзади прожигают. Спустя ещё несколько шагов надеваю наушники обратно, дышу ровнее и слышу только обрывок вопроса обеспокоенным тоном:       — …чего?       — Что? — переспрашиваю, пытаясь контролировать тон, говорить тише и медленнее.       — Произошло чего, говорю!       — Да всё нормально, — оглядываюсь на всякий случай снова; за мной никто не идёт, а в компанию художников вглядываться я опасаюсь.       — Что случилось-то? Я не очень хорошо другой голос слышала.       Стараюсь замедлиться. Успокоиться легче, если всё делать медленнее и осознаннее: шагаешь не так быстро, дышишь не так часто.       Разжимаю руку, держащую сумку.       — Да ничего. Спросили кое-что.       Не хочу и сил нет пересказывать то, что произошло.       — Поэтому у тебя голос такой натянутый сейчас?       — Угу. Социофобия, всё дела.       Рита фыркает в трубку, я слышу её, но не слушаю.       Сердце постепенно успокаивается, хотя руки всё ещё подрагивают. Время от времени хочется оглянуться через плечо и проверить, что никто не идёт следом. Хотя, конечно, никто и не идёт.       Сворачиваю на другую дорожку и только тогда замечаю, что всё это время слишком крепко сжимал ремень сумки и телефон в руках.       Пальцы разжимаются не сразу.       Церковь остаётся позади.       Рита что-то спрашивает ещё пару раз, но голос будто пробивается сквозь вату. Слова не складываются в смысл — мои мысли о произошедшем громче, они звенят и не дают переключиться на разговор. Отвечаю что-то односложно, невпопад, и в конце концов:       — Давай я позвоню тебе вечером.       — Точно всё нормально?       — Угу, — отвечаю, и слышу короткое «ок», после чего звонок обрывается. Половина парка уже позади, я — у лавки в тени под широким раскидистым деревом. Здесь тише, но это не помогает. Я сажусь, но почти сразу снова поднимаюсь, делаю шаг в сторону, но не ухожу.       Хочется дальше — быстро, широкими шагами, не останавливаясь, пока дрожь в руках не исчезнет и мысли не перестанут зацикленным кругом возвращаться к произошедшему.       «Я не…» — моя же идиотская запинка в том разговоре крутится и крутится в голове. Я упрямо стою на месте. Бежать дальше не нужно, никто меня не преследует, рядом вообще никого нет. Уже всё хорошо. Можно затормозить, замедлиться, выдохнуть.       «Я не…» — оборванное на полуслове, похожее на заикание. Звучит и выглядит просто ужасно. Неловко. Странно.       Шея снова начинает печь.       Недопонимание.       Можно было объяснить нормально.       Можно было ответить на последний вопрос, хотя бы как предложила Рита — что-то из разряда «интересно».       У меня не получается. У меня никогда не получается вести себя нормально.       Почему это каждый раз…       Я сжимаю ремень сумки чуть слабее, потом снова сильнее, пытаясь вынырнуть из гущи мыслей в реальность. Шагаю дальше. Шагаю дальше, всеми силами стараясь не возвращаться мысленно в ту сцену и думать о чём-то другом.       Получается плохо.