diffidentia

      Смотрю на часы в очередной раз — до конца пары чуть меньше десяти минут, а пара моих одногруппников только на середине своего доклада.       В идеале каждое выступление не должно превышать десять минут, чтобы вся группа успела уложиться в полтора часа. Но как оно обычно бывает: пока все собрались, пока дождались опоздавших, пока чья-то флешка с работой наконец открылась нормально…       А кто-то, как эта пара сейчас у доски, наоборот, подготовился даже слишком хорошо — презентация с анимацией, распечатанные листочки на планшетах, шутливые вопросы для аудитории.       Звучит и выглядит всё это великолепно.       Благодаря им выступить сегодня успеют не все. Я уже слышал тихий и расстроенный шёпот позади о том, что лучше было бы отстреляться с тем, что есть, получить проходной балл и больше к этому заданию не возвращаться.       Я же, наоборот, выдыхаю с облегчением.       Потому что выступать перед всей группой сегодня не придётся. На следующем занятии очередь до меня всё равно дойдёт, но одним из последних это делать немного легче.       Некоторые моменты моей презентации теперь кажутся какими-то обрывочными, недостаточно раскрытыми — особенно после того, как увидел чужие. Будет время исправить это, и ещё, наверное, стоит всё-таки переписать текст для выступления покороче — на одного меня даже десять минут как-то многовато.       Становится немного спокойнее, потому что теперь хотя бы понятно, в какой атмосфере придётся выступать. Даже тех, кто просто читал с листка и явно сделал всё в последний момент, спокойно выслушали. Никто не мешал, не шептался, не перебивал.       Единственный минус конечно…       Я смотрю в спину преподавателю, сидящему на первой парте в центральном ряду. Еще одна причина, почему мне не хотелось выступать сегодня, — стоять одному и так близко под его пристальным взглядом.       Девушки заканчивают, показывая на экране последний слайд, благодарят за внимание и уточняют, есть ли у нас вопросы. По-хорошему, группа должна задать минимум три, чтобы показать, как внимательно мы слушали, но:       — Так как времени у нас практически не осталось, — звучит с той самой первой парты. — А девушки выступили замечательно, думаю, все с этим согласны.       Он встает со своего места, подходит к преподавательскому столу.       — На этот раз позволим вам уйти без дополнительных вопросов.       Он улыбается, подзывает девушек к себе, переспрашивает их фамилии, перебирая бумаги на столе, в поисках списка нашей группы.       — Думаю, все согласятся, что это было лучшим выступлением за сегодня, — он продолжает улыбаться, поправляет бежевый пиджак, щёлкает ручкой, — но напомните мне, какое было ограничение по времени?       — Десять минут.       — Мы просто нашли очень много интересного…       — Думали, уложимся быстрее…       — Когда репетировали, укладывались в пятнадцать минут…       Девушки отвечают наперебой, выглядят, будто совсем не воспринимают замечания всерьез.       — Однако условие не было соблюдено, стоит ли мне снизить вам оценку?..       На это шумит уже вся аудитория, гулким протяжным «Ну…» и «Нееет…». Выкрикивают, какую оценку нужно поставить, что-то про то, что они заслужили высший балл…       Девушки улыбаются, преподаватель улыбается, все веселятся.       Я смотрю, как минутная стрелка пересекает цифру двенадцать, и жду звонка.       Девушки правда заслужили высокую оценку, но от всей этой атмосферы мне почему-то не весело. Когда вся группа вот так вот шутит и шумит разом, я чувствую себя каким-то…       Ото всех отрезанным.       Потому что вместо лёгкости и веселья внутри сидит только что-то колючее и некомфортное.       Разговор о курсовой был недели полторы назад, и с тех пор меня больше не звали ничего обсуждать. Выбранную тему я отправил по почте вечером в пятницу, но ответа так и не получил.       Это и успокаивает, и напрягает одновременно. Каждый раз по дороге домой — вздох облегчения от того, что сегодня меня не трогали, и следом тревожный вопрос: когда тронут в следующий раз?       Раздается звонок, и я закидываю вещи в сумку. Не люблю выходить из аудитории первым, еще и так быстро — ощущается каким-то проявлением неуважения, но если представить, будто у меня срочное дело…       — Илья, задержитесь на пять минут, — прилетает мне в затылок, стоило только встать с места.       Хочется сказать громкое: «Блять!» — как кто-то в прошлый четверг посреди коридора, и, может, даже закатить глаза.       Хочется просто уйти, даже не отговариваясь срочными делами.       Я сажусь на место, но закидываю сумку на плечо.       За всю пару он ни разу не посмотрел в мою сторону. И сейчас сидит за своим столом, всё внимание сосредоточив на заполнении бумаг, словно вообще ничего мне не говорил. Провожаю взглядом одногруппников, одного за другим выходящих из кабинета. Староста, уточнив что-то, выходит последней, и сразу после — свет от проектора на стене гаснет.       Стрелка на часах уже где-то на шести минутах.       — Садитесь ближе, — он указывает на парту прямо перед своим столом, и я нехотя плетусь туда. — Вы готовы на сегодня или удачно не успели? — спрашивает тем же шутливым тоном, что и пару минут назад перед всей группой, но даже не отвлекается от экрана ноутбука.       — Готов, — может, стоило ответить так же шутливо, но хочется уйти побыстрее.       — С кем готовили задание?       Голос какой-то неприятно тягучий. Вопрос вроде бы самый обычный, но от него почему-то делается не по себе, и ответы приходится буквально выдавливать из себя.       — Один.       — Почему? — всё ещё ни разу не отрываясь от экрана, отчего нервничаю только сильнее.       Хочу уйти.       — Те, кто остался свободен, на пары не ходят, — получается неуверенно, но звучит лучше, чем прямое: «Не смог ни с кем договориться».       — И когда вы планируете сдавать задание, раз сегодня не успели? — он закрывает ноутбук, складывает руки перед собой и впервые смотрит мне прямо в глаза.       Преподавательский стол стоит на небольшом подиуме, всего сантиметров на пятнадцать выше, но этого хватает, чтобы снова казалось, будто он смотрит на меня сверху вниз.       Боже, неужели придется идти сдавать это отдельно, как семинары…       — А когда можно? — смотрю прямо на кипу бумаг на столе, но кожей ощущаю его взгляд в упор.       — Хороший вопрос, Илья, — хочется съёжиться от того, как звучит моё имя. — На консультациях посмотреть вашу презентацию мне будет не на чем, потому предлагаю выбрать конкретный день и время, когда ноутбук будет при мне, — пара лёгких хлопков пальцами по этому самому ноутбуку. — Что насчёт задания, которое я давал вам в прошлый раз?       Непроизвольно хмурюсь.       — Какого задания?       — Тема вашей курсовой, Илья.       — Я отправил. В пятницу. По почте.       — Я ничего не получал, — звучит быстро, уверенно, и он даже не пытается проверить, действительно ли письмо не потерялось среди входящих или не улетело ли в спам. — Предупреждал ведь, что письма по почте могут не доходить. Мой номер ведь у вас есть?       — Есть, — но я не хочу им пользоваться.       — Тогда пишите мне напрямую. Заодно обсудим, когда досдадите презентацию.       Не хочу, но отвечаю:       — Хорошо, — потому что хочу побыстрее уйти, и потому что какой ещё у меня выбор.       На часах уже пятнадцать минут. В этот раз меня снова ждут в три, и пусть я еще успеваю, хотелось бы уйти побыстрее.       — Торопитесь куда-то? — прослеживает мой взгляд на часы.       — Немного.       — Что-то важнее вашей учебы и будущего?       Почему это звучит так давяще…       — Нет, просто… личные дела.       — Ну если уж личные, — он поднимается с места, берет со стола телефон, ключи. — Тогда не смею вас более задерживать.       Улыбается, но смотрит как-то холодно и пристально.       — Пойдемте.       Встаю и плетусь следом, отставая на пару шагов. Он открывает дверь, отходя в сторону, жестом пропускает меня первым, и, как только прохожу мимо, чужая рука ложится мне на спину, чуть ниже ребер. Не подталкивает, но провожает на пару шагов.       Передергивает от пяток до макушки.       Слышу, как звенят ключи, и быстрым шагом иду к лестнице — не к выходу вниз, потому что вдруг ему туда же; сворачиваю на этаж ниже, в закуток с окном и лавками.       Разжимаю ладонь. Тру место под ребрами.       Что вообще всё это…       Состояние такое, будто меня прихлопнули чем-то тяжелым, и теперь, когда нужно о чем-то подумать, выходит только какая-то пустота.       Вдох.       Как будто мозг прикладывает усилие, пытается что-то разобрать, но мысли получаются прозрачными, и их просто не видно.       Неприятно. Аж до какой-то внутренней дрожи, когда кто-то даже невзначай вот так дотрагивается. Когда смотрят сверху вниз — тоже. Как вообще все остальные могут так легко общаться на парах, ещё и шутить умудряются?       Ветер бьет в стекло сухими желтыми листьями. Один листок цепляется за что-то между окном и стеной, дрожит под ветром; остальные спиралью уносит дальше.       Ни у кого, кроме меня, нет этого давящего чувства в его присутствии?       Или я надумываю всё это?       Ветер сегодня сильный с самого утра, и небо пасмурное, затянутое серыми тучами, и оттого серым кажется всё вокруг.       Не может быть ничего странного, это я просто зашуганный.       Нормально всё.       Вон с Димой все студенты вполне дружески общались. Анна и тот парень тоже…       Ох, блять, я забыл…       Тянусь за телефоном, и на экране уже четырнадцать тридцать.       Надо поторопиться. Слава богу, автобусная остановка совсем рядом с универом — успею впритык к трем, пусть и хотелось прийти пораньше.       Пока спускаюсь, думаю, написать ли, что могу опоздать, но если успею, только зря всех потревожу. Надеюсь, автобус будет без опозданий, и мы не встанем по пути на каком-нибудь особенно долгом светофоре…       У художественного вуза оказываюсь за десять минут до трёх, и постоять, собраться с мыслями в этот раз времени не хватает. Спешка сбивает градус волнения — приходится быстрым шагом идти мимо ворот, вдоль дороги, и успокаиваться прямо на ходу.       Я тут уже был, знаю, куда идти, но это помогает едва-едва. Скребётся мысль снова посмотреть на время, залезть в переписку и перепроверить, точно ли мы договаривались на сегодня, но времени на это нет.       Второй раз здесь, но в груди всё ещё это ощущение незнакомого, непривычного чужого места, в которое мне будто непозволено заходить…       — Илья! — слышу позади, и меня слегка дёргают назад за сумку, — ору-ору, а ты летишь.       Голос знакомый, и, оборачиваясь, я ожидаемо вижу Анну.       Не одну. Рядом с ней ещё одна девушка — в чёрной юбке почти в пол и выглядывающих из-под неё четных берцах. Со стаканчиком кофе в руке и с широкой сумкой на плече.       С ярко-красными волосами.       Торможу, и тело будто каменеет. Даже отвернуться не получается — шея и плечи горят под одеждой.       — О, — говорит она, округляя глаза, — у меня хорошая память на лица. Мы пересекались в парке две недели назад, да? — спрашивает меня и затем поворачивается к подруге: — Когда тот конченый поучить меня решил, помнишь, я рассказывала?       — Серьёзно?! — Анна переводит взгляд с девушки на меня и обратно. — Ничего себе, мир тесен. Илья — это Инна, Инна — это Илья. Я рассказывала.       Они будто даже мимикой и жестами общаются, договаривают недосказанные слова, считывают друг у друга реакцию; кажется, что даже по приподнятым бровям они понимают больше, чем просто выражение удивления.       Чувствую себя каким-то лишним, будто оторванным от их диалога, пусть меня и представили. Оттого даже напоминание о том, что мы опаздываем, произнести не получается, но и развернуться и уйти будет как-то странно и по-идиотски.       — Слушай, раз уж нас вот так свело, — говорит вдруг Инна, слегка закусывает губу и смотрит на меня снизу вверх, — извини за ту ситуацию. Это было некрасиво, ты нам ничего не сделал, а на тебя наехали… Я, честно, сама опешила аж, но ты так быстро убежал, я не успела ничего сказать.       — Да я б тоже убежала, — добавляет Анна. Сегодня стрелки у неё голубые и будто бы смотрят вниз. — Давайте-ка шевелиться, — она хватает подругу под руку, — а то Дим Витальевич меня съест, а тебя заставит на это смотреть, — а меня за лямку сумки и тащит за собой.       Только спустя несколько секунд до меня вдруг доходит, что я ничего не ответил на извинения. Я вообще ни слова не сказал после того, как меня окликнули.       Девушки слишком активные и резкие, и прежде чем разговор успевает улечься в голове, а мозг наконец начинает слышать и понимать, о чём вообще была речь, они продолжают, как ни в чём не бывало:       — Кстати, знаешь, чего он, оказывается, ходит истерики устраивает?       — Мм? — Анна, не отпуская, тянет нас сквозь главный вход по знакомому мне с прошлого раза пути.       — Хочет тему диплома поменять.       Почему-то за это слово моё внимание наконец цепляется, и несколько секунд я просто пялюсь Анне в спину. Может, потому, что мне до диплома ещё далеко, я как-то не задумывался, но… у художников тоже есть дипломы? А как… как это выглядит? Если на своих занятиях они рисуют, что у них в дипломной работе?       — Поздно уже, нет? Её ж ещё перед летом утверждают?       — Вот именно. Но видно, эта золотая звёздочка думает, что ему всё можно. Типа: подвиньтесь со своими правилами, я же в вашей шараге самый лучший студент.       «Золотая звездочка» звучит забавно, и губы сами собой тянет в улыбке. Я немного упустил нить разговора в начале, но я же правильно понимаю, о ком речь?       Знаю, как его зовут, но почему-то даже мысленно называть его по имени как-то неловко. Может, потому что лично мы не знакомы. Или потому что Анна с самого начала называла его сокращённым вариантом…       — Так а зачем? — не сбавляя шага, Анна тянет нас по лестнице вверх, — если тему утвердили?       — Да хер знает, он же у нас «гений», — согнув пальцами кавычки, — что им таким замечательным в башку стреляет… В общем, Ангелина Михайловна его ещё с сентября посылает, какие бы наброски он ей ни таскал.       Наброски? Значит, для дипломной работы они всё же что-то рисуют?       — Ладно, Аничка, мне вообще-то на третий, — когда мы подходим к последнему повороту, Инна отцепляет от себя чужую руку, обнимает подругу, машет на прощание мне и возвращается назад.       Анна тут же берет под руку уже меня, и от этого немного неловко.       Мы еще не так хорошо знакомы, чтобы друг до друга дотрагиваться.       Мы видимся второй раз в жизни.       Меня восхищают люди, которые настолько быстро чувствуют себя свободно рядом с другими, но я так не могу.       Прикосновение ощущается слишком отчетливо, напоминает другое — сегодняшнее и более неприятное…       Не выворачиваюсь, не убираю руку — будет выглядеть так, будто мне неприятно, а обижать Анну не хочется, но скашиваю взгляд, будто это поможет силой мысли ее отстранить.       — Кстати, будешь шоколадку?       — Не хочу, спасибо, — еда из-за всего этого в меня не лезет.       За дверью привычный тихий гомон чужих голосов. Та же небольшая группа людей, те же лица. Но, наверное, потому, что пришел я позже, чем в прошлый раз, — все уже расселись по местам, ровно так же: полукругом к определенному месту у стены.       Дима с недовольным, нахмуренным видом двинулся в нашу сторону, едва скрипнула открывшаяся дверь.       — Анна, не порть мне студентов привычкой опаздывать, — говорит он, грозя пальцем в нашу сторону. Мой взгляд цепляется за пару золотых браслетов поверх рукава водолазки на этой же руке.       — Он не ваш студент.       — Вы все мои студенты, — уже приглашая меня распахнутой дверью в комнатку в стороне.       Стоит двери за спиной захлопнуться, Дима складывает руки на груди и продолжает:       — Сегодня схема та же, что и в прошлый раз.       Коротко напоминает, что же было в прошлый раз, пока я кладу сумку и ветровку на узкую скамью у стены. На этот раз требования к одежде почти такие же — простое, однотонное, но посветлее. Голубые джинсы нашлись, но наверх пришлось вытаскивать из закромов летних вещей бежевую рубашку и натягивать ее поверх водолазки.       — Какие-нибудь вопросы с прошлого раза появились?       — Вроде нет, — поправляя и так расправленные рукава.       — Тогда вперед.       Сегодня всё идет как-то совсем не так, как я себе распланировал, и в гораздо более быстром темпе, чем в прошлый раз. От этого теряюсь, и чувство неуверенности будто расползается по телу, скручиваясь где-то внутри.       Дима кажется каким-то раздраженным, отстраненным, говорит коротко и по делу. Особо не улыбается, ничего лишнего не спрашивает, поглядывает только слишком часто куда-то в телефон.       Наверное, стоило предупредить, что могу опоздать.       Сегодня всё ощущается как-то…       Как будто я уже заранее со всем не справился. Как будто всё испортил ещё до того, как что-то сделал.       Оттого выходить к остальным не хочется, но дверь распахивается, и остается только шагнуть вперед.       Надо перестать об этом думать. Мне бы сказали, если б что-то было не так, да? Не стали бы тратить столько времени, если бы я совсем плохо справлялся. Значит, нужно просто сделать так же, как в прошлый раз. Выйти в центр у стены, постоять пять минут, отдохнуть, снова постоять…       Как пришлось бы сегодня на паре, если бы времени хватило…       Чужие внимательные взгляды так близко…       Если одногруппники могут не смотреть и не слушать, отвлечься на телефон или еще что, то здесь так не выйдет.       Шаги вдруг становятся медленными, а воздух застревает в горле.       Здесь будут смотреть пристально на каждую мелочь.       — У нас сегодня реквизит, — говорит Дима, когда я становлюсь к стене, и вытаскивает из-за спины вдруг откуда-то взявшийся…       Меч?       Длинный, отливающий серебром, формой будто из рыцарских фильмов. И, прежде чем отдать его мне, показывает, как встать.       Полубоком, одной ногой впереди. Меч, уперев в пол, держать на расстоянии вытянутой руки. Вспоминая прошлый раз, кажется, что так будет не очень устойчиво, но меч тяжелый, и опираться на него удобно.       — Пять минут.       Стоять оказывается несложно, но чужое внимание ощущается острыми иголками по всему телу. Подбородок нужно держать высоко, но голова против воли сама клонится вниз, чтобы упереться глазами в уже знакомую плитку.       Тот же цвет, те же узоры.       Но ощущения почему-то совсем не те же — более колючие, некомфортные, нервозные…       Если рисуют меня целиком, то и рассматривать будут целиком? С какой-нибудь стороны я точно выгляжу странно, да? Как-нибудь странно вывернута рука, спина или всё тело в целом?       Я старался одеться попроще, но если со стороны всё это выглядит нелепо?       С «реквизитом» точно выглядит нелепо.       И это останется на бумаге? На это будут смотреть и оценивать?       — Время.       Но выдохнуть не получается. Рука затекла, ноги немного покалывает, и плечи расслабить выходит с трудом.       Впереди слышны голоса, а потом видны суетливые движения — Анна, из-за опоздания пристроившись сзади, меняется с кем-то местами и протискивается вперед. Попутно спрашивая:       — Дим Витальевич, а где вы меч взяли?       — Украл.       — Где?       — Где взял, там больше нет.       И звучит это мягче и шутливее, чем в разговоре со мной.       Вторая поза сперва тоже кажется простой — стоя ровно, с опорой на две ноги, закинув меч на плечи и придерживая его руками с обеих сторон. Первые минуты вес почти не ощущается, и руки напрягать не нужно — лишь расслабленно держаться за реквизит.       — Пять минут.       Я пробую то, чего решил не делать в прошлый раз, — считаю секунды, следя за стрелкой на часах. Смотрю вверх, поверх чужих голов: лица попадают в поле зрения совсем с краю, размытыми силуэтами, и оттого только сильнее кажется, будто каждый смотрит в мою сторону.       Стоит только глянуть ниже — и все тут же выглядят увлеченными работой.       Смотрю на Анну, надеясь где-то внутри на какой-нибудь подбадривающий жест, как в прошлый раз, но она выглядит такой же холодной и сосредоточенной, как остальные.       Вся атмосфера сегодня кажется более холодной. Серой и пронизывающей, как ветер за окном, который гоняет надоедливые мысли в голове, словно сухие листья.       Руки всё же устают, и пальцы потихоньку немеют.       Может, я поторопился, так уверенно решив прийти сюда второй раз?       — Время, — говорит всем в аудитории, — и водичка, — уже мне, оставляя бутылку у стены рядом.       Хочется перерыв подольше и побыть наедине.       Дима стоит рядом, двумя руками опираясь на меч, и придумывает, как бы поставить меня в третий раз, когда позади открывается дверь. Медленно и спокойно, поскрипывая, в одну сторону, а потом так же неспеша — до самого щелчка.       Я смотрю вниз, где условное острие упирается в плитку, и слышу только чужие шаги вдоль стены. И своё сердце в горле почему-то.       — Это же мой, — звучит уже очень знакомым голосом. Я видел и слышал его всего раза два, но кажется, узнаю уже даже по шагам.       — Разве? — притворную серьёзность в Димином голосе различаю даже я.       Интересно, о чём они, но посмотреть в его сторону смелости не хватает.       — Разве, — передразнивая, — я думал, прое…щёлкал его после той выставки три месяца назад. Сосед все мозги вынес, а он, оказывается, у вас.       — Можешь забрать, когда закончим, — короткая заминка, — минут через сорок пять.       — Могу забрать свою, — выделяя интонацией последнее слово, — вещь, когда вы, — и снова, — закончите?       Звучит холодно и недовольно. Так, что на месте Димы в этот момент я бы просто отдал то, что просят.       — В качестве благодарности, что я нашел и сохранил. И раз уж ты тут, давай, садись, займись делом.       Все это время стою, будто замороженный, не отрываясь от пола, пока Дима не обращается уже ко мне.       — А давай-ка мы тебя посадим.       Всё так же сосредотачиваясь только на плитке перед собой, опускаюсь на одно колено, чуть выставляя вперёд другую ногу. Меч снова, упираясь в пол, оказывается в вытянутой руке.       Пытаюсь сосредоточиться только на движениях, только на том, как сидеть в этой позе поудобнее, когда звучит привычное:       — Пять минут.       Это тяжело. Сидеть вот так.       И я стараюсь не смотреть, но всё равно кошусь в сторону — парень устроился чуть в стороне, прямо на пол, и рисует чем-то похожим на карандаш, но толще и полностью чёрным.       Кофта на нём интересная, в каком-то азиатском стиле, с широкими рукавами и завязками сбоку.       — Не опускай голову, — звучит вдруг от него тихо и безэмоционально, но в тишине помещения — очень отчётливо. Дёргаюсь, поднимая голову в прежнее положение, — даже не заметил, когда опустил. Кажется, будто вместе с шеей горят ещё и лицо и уши.       Но с такого положения за ним наблюдать сложнее. Мне не видно, что и как рисуют остальные — их работы, руки, силуэты почти полностью скрыты за мольбертами. Он же сидит близко и рисует прямо так, держа бумагу на планшете в руках. И пусть рисунок тоже не виден, но взгляд магнитят чужие движения — повороты кистью, ладонью, испачканные чёрным пальцы, скользящие по бумаге.       — Голову не опускай.       Блять, я опять…       Замечания получать неприятно. От них крутит внутри, в голову лезет всё больше мыслей о том, что сегодня всё идёт не так. Всё получается ещё хуже, чем обычно. И даже та маленькая мысль, что я справляюсь, разбивается на маленькие осколки.       Оставшееся время стараюсь смотреть только вперёд и только в одну точку.       Опираться коленом о пол неприятно, сводит стопу, на которой я практически сижу. Время тянется медленно, секунда за секундой, и эти ощущения в теле только усиливаются, собираясь в один большой ком, перетягивая всё внимание на себя.       Чуть сдвигаюсь, переношу немного вес вперёд, потому что правда не могу больше.       Надеюсь, что это не слишком заметно и не слишком всё поломает, и как раз в этот момент слышу:       — Время.       Такое короткое, но желанное слово выбивает из меня вздох облегчения, и я остаюсь сидеть прямо на полу, вытягивая ногу и разминая лодыжку.       Дима трогает парня за плечо, что-то тихо говорит и уводит куда-то в сторону.       Стоит только подняться, как Анна уже оказывается рядом. В одной рук у неё кусочек шоколадки, в другой — несколько листов бумаги, прижатых к груди лицевой стороной.       Сначала мне протягивают шоколадку.       — Атмосфера сегодня какая-то недружелюбная, да? — тихо, почти шёпотом, будто заговорщически оглядываясь по сторонам. — Это всё вот из-за него… — стреляя взглядом в сторону отошедших.       — А можно вот так просто приходить на чужие занятия?       У нас так разве что на потоковую лекцию попасть можно — среди сотни студентов тебя просто не заметят. А вот так вот просто зайти на пару к другой группе… тебя просто выгонят.       — Ну, как видишь. Вообще не то чтобы здесь применимо понятие «можно» и «нельзя»… Но это как-то бессмысленно. Мне первый курс в страшных снах снится, чтобы я ещё раз туда приходила… — она пожимает плечами, тут же снова оглядывается и недовольно морщит нос. — Знаешь, вот есть люди: и себе проблемы создадут, и окружающим жизнь усложняют. Четвёртый курс сейчас из мастерских не вылазит со своими дипломами, октябрь кончается.       Анна всегда говорит о нём так плохо. Её подруга сегодня тоже. Но Дима вроде общается с ним нормально?       Интересно, что о сегодняшней атмосфере думают другие, но стоит посмотреть на группу — все спокойно сидят, доделывают что-то или просто разговаривают друг с другом.       Хочется спросить, почему Анна настолько плохо о нём отзывается, но не решаюсь. Странно выпытывать о совсем незнакомом человеке…       — Ладно, — обрывая тему нашего разговора, — в прошлый раз не показывали, но тебе, наверное, интересно? — смотрит хитро и неспешно протягивает листы бумаги.       Они развернуты ко мне обратной стороной, и я не вижу, что именно на них нарисовано.       Вернее, знаю, что на них я, но не вижу, как именно это выглядит.              Или как меня видят другие? Как я выгляжу со стороны?       Тянусь к листам, но смотреть на них немного страшно.       Будет как с фотографиями? Когда в зеркале вроде всё нормально, а на фото получаешься каким-то уродливым — слишком худой, в странной, кривой позе, лицо тоже какое-то непропорциональное.       Я знаю, что выгляжу не то чтобы… но убеждаться в этом очередной раз…       — На самом деле ничего особенного не увидишь, просто грубые наброски. Делаются быстро, без деталей — только силуэт, основные части, тени.       Секунду медлю, но разворачиваю листы к себе.       Облегчённо выдыхаю и одновременно с этим как-то… немного, совсем чуть-чуть разочаровываюсь.       Действительно, просто наброски без деталей — только общая форма и крупные выделяющиеся элементы. Схематичные складки на одежде, грубо заштрихованные волосы, всего лишь слегка намеченное лицо.       Следующий рисунок точно такой же, пусть поза и другая.       Не знаю, чего именно я ожидал, но…             Это не как с фотографиями. Даже не чувствуется, что это именно я. Просто фигура человека.       Все три похожи, только последний, с сидящей позой, как будто немного… не так хорош?       Хотя не мне оценивать чужие навыки и работу.       — Это учит лучше понимать и чувствовать пропорции и перспективу, — Анна продолжает, стоя напротив и склоняя голову над своими работами, — не зацикливаться на деталях и не сильно задумываться, но передать правильную форму. Вот тут плечо ближе к нам, и кажется, будто оно уходит вверх, бедро тоже ближе к нам, но нога выставлена вперед, потому кажется, что оно уходит вниз. Еще важны тени…       — И тебе надо над ними поработать, — звучит вдруг почти что над моим ухом, перебивая Анну на полуслове.       Я вздрагиваю так резко, что едва не роняю листы.       Даже не услышал, как он подошел, но теперь чувствую чужое присутствие так близко, будто всем телом.       — Тени слишком светлые, выглядит плоско. С пальцами на руке произошло что-то странное… — он тянется к остальным листам в моих руках, один за другим переворачивая их за край, — Говоришь, нужно не задумываться о деталях, но всё это, — выделяя интонацией последнее слово, — выглядит очень тяжело. Может, стоит походить к первым курсам, снова повписывать шары в кубы и так далее?       Еще один лист переворачивают, словно страничку в книжке. Чужая рука слишком близко, хоть и не касается.       — А вот тут с ногами совсем всё плохо. Если ракурс слишком для тебя сложный, зачем за него берешься? Есть же время пересесть.       Анна шумно выдыхает.       Я не решаюсь смотреть на нее, потому что боюсь реакции. Боюсь увидеть ее расстроенной, ведь нужно будет что-то сказать, как-то утешить, а я не умею подбирать слова. И сейчас в голове только шум вместо осмысленных мыслей.       Только сильнее вцепляюсь пальцами в бумагу.       — Смело, конечно, такое показывать. Как бы ваша модель от вас не сбежала, увидев, как ее рисуют. Итак постоять пять минут спокойно не может. Или тебе нравится?       Это уже мне. Последний вопрос ускользает мимо — внимание цепляется только за эти пять минут. Ощущается болезненным уколом, издевкой, которая пережимает горло.       Не знаю, как на это отвечать, что говорить, чтобы не звучало жалко.       Подойти вот так ни с того ни с сего… Может, поэтому Анна ничего хорошего о нем и не говорила?       — Ты типа не разговариваешь, да? Или ты из тех, для кого любой рисунок уже вау, потому что «человек своими собственными руками такое сотворил, невероятно»?       — Тебя здесь никто ни о чем не спрашивал, — Анна отвечает холодно и зло.       — Я просто переживаю за твои навыки, — почему-то кажется, что на его лице должна быть вежливая, но фальшивая улыбка. — Вас много, Дим Витальевич один, вдруг все твои ошибки потянутся до самого выпуска? Придется, как я, ходить по младшим курсам, подтягивать технику вместо работы над дипломом.       Он нас слышал.       От этого меня по самую макушку заливает чем-то похожим на… стыд?       И пусть я почти ничего не сказал, спокойнее не становится. Молчал, но получается, что стоял и слушал, как за спиной обсуждают человека… Хотя это вообще не наше дело.       Слава богу, хоть ничего лишнего не спрашивал.       От дальнейшего разговора нас спасает Дима:       — Дань, я сказал не кошмарить мне студентов, или я тебя выгоню отсюда.       — Да что я…       — Иди на место, — он, наверное, в сотый раз за сегодня смотрит в телефон, затем продолжает: — Последние двадцать минут, и на сегодня все свободны.       Двадцать минут — и всё?       Почему в этот раз по-другому? В прошлый раз я сидел дольше. Он сегодня обеспокоен чем-то своим и торопится… или это я справляюсь настолько плохо, что лучше закончить побыстрее?       Дима притаскивает стул. По сравнению с предыдущей позой на полу эта кажется почти удобной — ноги чуть расставлены, руками и подбородком опереться на меч между ними.       — Двадцать минут.       На словах звучит не страшно. В прошлый четверг пятнадцать минут получилось высидеть, сейчас — всего на пять дольше.       Волнение будто с каждой секундой накатывает всё сильнее. Стараюсь ни на кого не смотреть, и не шевелить даже пальцем. Стараюсь представить, что в аудитории никого, кроме меня, нет, но шорох бумаги не дает сосредоточиться на этой мысли.       Не хочу снова слышать замечаний. Не хочу, на самом деле, даже досиживать эти двадцать минут.       Спина понемногу устает держать одно положение, и сопротивляться желанию хоть немного сдвинуться, повести плечом, хоть немного перенести вес всё сложнее. Приходится терпеть это тянущее ощущение в затекших мышцах.       Кажется, если не смотреть в сторону сидящего на полу силуэта, если не сталкиваться с ним взглядом, я не услышу очередного…       — Держи спину.       Выравниваюсь, хотя даже не заметил, что согнулся как-то не так.       Новое положение кажется не таким естественным, и боль между лопаток появляется уже через пару минут.       За оставшиеся до конца десять минут больше замечаний я не слышу, хотя чувствую, что заслуживаю их. В какой-то момент тело становится настолько уставшим, будто чужим, что шевелится словно против моей воли.       Шея, плечи, стопы — всё с каждой следующей минутой ощущается всё более деревянным, каким-то оторванным от мозга, и тому приходится посылать нервные сигналы, чтобы удостовериться, что тело ещё живо.       Замечаний не слышу, и оттого кажется, что заслуживаю их ещё больше. Их отсутствие начинает нервировать не меньше — словно я настолько плох, что даже исправлять уже не имеет смысла.       Всё это ощущается каким-то замкнутым кругом.       Когда звучит очередное: «Время», остаются только два желания — уйти поскорее и больше тут не появляться. Дима говорит оставить всё как есть у стены, говорит, что опаздывает и что все свободны. Уточняет, нужно ли мне что-то, и что я могу забрать свои вещи.       Быстро и коротко со всеми прощается.       Плетусь за вещами, поглядывая в сторону Анны. Та, сосредоточившись на своих вещах, даже не смотрит по сторонам.       В комнатке рядом с моей сумкой лежит ещё чья-то куртка, и не успевает дверь за спиной закрыться, как следом за мной заходит ещё кто-то. Обгоняет меня на пару шагов, тянется за своей вещью.       Тот самый меч он держит в руке, и, будь он немного другим по стилю, идеально бы сочетался с его кофтой. А потом приходит осознание, что мы тут вдвоём, и, господи, пожалуйста, пусть он не станет ничего говорить. Пожалуйста, пусть ничего не говорит…       — Я практически уверен, что Дима говорил тебе не строить из себя героя, — он становится прямо у двери, переграждая путь и словно заставляя выслушать всё, что хочет мне сказать.       — В каком смысле? — потому что я практически уверен, что ничего такого Дима мне не говорил.       — Ты сюда приходишь, чтобы себе что-то доказать или что-то типа того? Я никогда этим не занимался, но двадцать минут простоять — легко, я же не лох какой-то? Как-то так?       — Не… — я не успеваю ответить, как он продолжает, словно не слыша моих попыток.       — С нашей стороны подумай. Зачем ты нам тут нужен.       Несколько секунд просто стою, не понимая, нужно ли что-то ответить. Хочется спросить, что именно он имеет в виду. Хочется объяснить, что я не пытался ничего никому доказать.       Я просто старался… просто старался?       Он уходит, оставляя меня с этими словами и ничего толком не объяснив. Ощущение, будто меня укололи последний, финальный раз — вот так вывернув слова о том, что лучше бы мне сюда больше не приходить.       Когда собираюсь и выхожу, в аудитории остаётся всего пара человек, и Анны среди них нет.       Наверное, поэтому она так о нём говорила. Критика — это несколько… неприятно. Очень сильно. До стучащего в ушах сердца.       Надо успокоиться.       Я здесь даже не потому, что мне так сильно интересно. Не потому, что мне настолько нравится.       Не получается и не получается. Ничего страшного.       По пути домой хочется написать Рите, поделиться произошедшим, но пальцы замирают над открытым диалогом — как будто пока нет сил снова проживать эти эмоции. Нужно дать этому улечься. Перестать воспринимать так остро, как что-то… обидное.       А на следующий день пишу Диме, что в четверг в три часа у меня пары и в этот раз я прийти не смогу.