Мёд и небо

Зимний бал в Доме милосердия Монад был событием, которое все любили и ненавидели с одинаковой страстью. Персонал суетился: таскал тяжёлые шторы, до зеркального блеска натирал полы, а в воздухе смешивались терпкие запахи пчелиного воска и дорогого масла для свечей. Для сирот этот вечер никогда не был праздником — скорее спектаклем. Им выдавали нарядную одежду, учили правильно кланяться и не смотреть весь вечер на пирожные голодным волчьим взглядом. А затем — выставляли напоказ перед благодетелями, словно хорошо выдрессированных пуделей. Ромео ненавидел этот бал, кажется, сильнее всех в этом доме. — Это унизительно, — бормочет он, глядя на ворох темно-синей ткани, который после завтрака оставили на его койке. Он ворошит пальцами жилетку, пытаясь понять, где у неё верх, а где низ. — Я в этом похож на чучело. — Вовсе нет, — раздаётся насмешливый голос у двери, мягкий, с ленивыми нотками. — Разве что на бедолагу, который понятия не имеет, с какой стороны у жилета пуговицы. В дверном проёме стоит, естественно, Карло. В отличие от растрёпанного и мрачного Ромео, он уже был полностью готов. Чёрный, безупречно сшитый фрак сидит на нём так хорошо, будто бы он в нём родился. Белоснежная накрахмаленная рубашка выглядит безукоризненно, а галстук завязан сложным, идеально симметричным узлом.  Карло выглядит как молодой аристократ. Впрочем, ничего удивительного — ведь он им и является. Настоящим, с родословной, деньгами и наследством, которое ждёт его за порогом этого приюта.  — Отвали, — бурчит Ромео, хватая жилет и пытаясь натянуть его поверх рубашки. — Не всем здесь повезло вырасти в доме, где галстуки учат завязывать раньше, чем разговаривать. Карло коротко усмехается, но в его медовых глазах на мгновение мелькает тень. Правда всегда звучит неприятно, сколько бы раз её ни повторяли. Даже когда она спрятана за шуткой. Он входит в комнату и прикрывает за собой дверь, отсекая шум коридора. Остаются только они двое, лампа, дрожащая на столике, и это странное, тягучее напряжение. — Ты все перепутал, — говорит он, подходя ближе. — Жилет — это тебе не доспехи. Он не должен сидеть на тебе, как корсет на толстушке. Сними. — Что? — Снимай, говорю. И перестань уже пыхтеть, как паровой котёл. Ромео раздраженно дёргается, пытаясь застегнуть пуговицы, но его пальцы — длинные, острые и неуклюжие — лишь скользят по шелку. Он злится, чувствуя себя глупым, беспомощным мальчишкой, но Карло смотрит на это лишь с ленивым любопытством. — Дай сюда, — Карло мягко, но настойчиво перехватывает его запястья. Пальцы у него прохладные, и их прикосновение обжигает. — Ещё порвёшь, бестолочь. С такой тканью надо нежно, как с девицей. Или ты и с ними так же груб? — Справлюсь. — Уже вижу. Карло расстёгивает неправильно застёгнутый жилет, и его пальцы легко скользят по рёбрам Ромео, поправляя складки, разглаживая ткань. Движения быстрые, точные, до странности привычные — будто он делал это сотню раз. Может быть, так и есть. Ромео молча наблюдает за ним, замечая, как свет лампы играет в его тёмных волосах, как тени ложатся под скулами. Он вдруг осознаёт, что почти не дышит. — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что благодарен, дурачина, — бормочет Карло, застёгивая последнюю пуговицу. Его дыхание щекочет шею Ромео, и это сводит с ума. — Я мог бы, если бы просил тебя о помощи, — огрызается Ромео, но голос его предательски дрожит. Карло слишком близко. Ромео чувствует запах лавандового мыла, исходящий от его друга, и это сбивает с толку. — Без меня ты точно напортачишь. Твоя рубашка выбивается из брюк, — Карло поправляет ткань, и его пальцы скользят по поясу брюк Ромео, задерживаясь на секунду дольше, чем требуется. Они касаются кожи через тонкий хлопок, и по спине Ромео пробегает дрожь. Ромео сглатывает.  — Ты специально это делаешь? Карло поднимает взгляд. В его медовых глазах пляшут озорные искорки, и в них точно не было невинности. — Делаю что? Помогаю жалкому уличному мальчишке не опозориться перед стаей стервятников в дорогих костюмах? Да, специально. — Мне не нужна помощь. — Охотно верю. Карло хлопает его по торсу — легонько, почти фамильярно — и отступает на полшага, критически оглядывая свою работу. Ромео чувствует, как на месте его ладони остается жар. Ромео закатывает глаза, пытаясь скрыть смущение. — Какой же ты зануда. — А ты — безнадёжен. Но это, знаешь, даже мило.  Карло берёт с кровати галстук — узкий, шёлковый, чёрный как ночь — встряхивает его и вопросительно смотрит на Ромео. В его взгляде — вызов. — Даже не мечтай. — Поздно. Я уже держу его в руках. И он, кажется, хочет познакомиться с твоей шеей. — Сам завяжу. Карло, ухмыляясь, протягивает ему галстук. Ромео выхватывает его, уверенно набрасывает на шею, делает петлю, затягивает... Узел съезжает набок, словно насмехаясь. — Проклятье! Карло молча поднимает бровь. Ромео раздраженно развязывает галстук и упорно пробует снова. Становится только хуже. — Ни слова. — Я молчу. — Ты смеешься. — Пока только глазами. Но, если продолжишь в том же духе… Ромео бросает на него испепеляющий взгляд. — Еще раз ухмыльнешься — получишь по лбу. У меня рука тяжелая. — Как страшно. Я уже дрожу. Карло мягко, но настойчиво забирает галстук из его рук. Их пальцы соприкасаются, и это длится всего секунду, но кажется вечностью. — Иди сюда. — Командовать вздумал? — Нет. Просто решил сэкономить нам обоим время. Ромео нехотя делает шаг вперёд. Он чувствует себя глупо, стоя так близко, чувствуя дыхание Карло на своем лице. — Подбородок. — Обойдёшься. — Тогда стой криво весь вечер. Меня это тоже развлечёт. После короткой паузы, тяжелой и звонкой, Ромео все-таки поднимает голову. Он смотрит в потолок, на привычную трещину, лишь бы не видеть этих глаз. Карло победно усмехается — тихо, довольно. — Вот так-то лучше. Смирно стоять умеешь, когда надо. Он накидывает ленту галстука на шею Ромео и принимается завязывать узел.  Его пальцы — проворные, нежные — касаются шеи, и каждый раз, когда они скользят по коже, Ромео вздрагивает.  Он фокусирует взгляд на родинке на правой щеке Карло, стараясь не думать о том, что его пальцы, кажется, тоже пахнут лавандой. — Знаешь, что раздражает меня больше всего?  Выдыхает Ромео, чтобы нарушить тишину. — То, что я всегда оказываюсь прав? — То, что ты ведёшь себя так, будто всё в этом мире знаешь. — Ошибаешься. Карло легко расправляет ткань, перекидывая часть через пальцы, затягивая узел с геометрической точностью. — Только ту его часть, где нахожусь я. Остальное меня не волнует. — Самоуверенный осёл. Карло улыбается, затягивая узел. Галстук сжимает горло Ромео — не больно, скорее интимно, словно ошейник, который ему совершенно и не хочется снимать. — Ну что, дышится? Нежно спрашивает Карло. Ромео послушно делает вдох. Воздух пахнет Карло. — Вот так лучше. Мне нужен достойный партнёр для вальса, а не посмешище. Ромео смотрит, как длинные пальцы расправляют складки на его груди, как запонки на манжетах Карло тускло блестят при свете лампы. Серебро. Дорогое. Чужое. — Я не буду с тобой танцевать, — фырчит Ромео, делая вид, что сказанное его нисколько не волнует. Голос звучит ровно, но внутри всё дрожит. — Будешь, — отвечает Карло тоном, не терпящим возражений. Его движения отточенные, почти нежные. — Иначе я расскажу сестре Анжелике, что это ты подложил дохлую мышь в её суп на прошлой неделе. — Это была твоя идея! — возмущается Ромео. — А докажешь? — игриво улыбается Карло. — У меня репутация примерного мальчика. А ты — вечный смутьян. — Ты нас не перепутал, случайно? Карло не отвечает.  Он наклоняет голову, изучая свою работу. Галстук сидит идеально — ни складочки, ни изъяна. Ромео выглядит почти аристократично, но в его глазах, ясных и глубоких, горит дикий, уличный огонь, который не погасить никаким шёлком. Карло делает шаг назад, и холодок разлуки ударяет по коже Ромео, оставляя пустоту, которую хочется заполнить. — Спасибо, — бурчит Ромео, поправляя манжеты, чтобы скрыть неловкость. — За галстук. И за жилет. — Обращайся, Фитиль.  Карло отходит к двери и берётся за ручку. Он оборачивается на пороге, и в его взгляде столько двусмысленной нежности, что Ромео хочется провалиться сквозь пол. Ламповый свет выхватывает его профиль, делая его лицо абсолютно без изъянов. — Кстати. — Что ещё? — Постарайся не танцевать слишком хорошо. Ромео вскидывает брови. Это неожиданно. — Почему это? Карло пожимает плечами с таким невозмутимым видом, будто говорит о выпадах рапиры. Только вот в голосе проскальзывает что-то собственническое. — Не хочу весь вечер отбиваться от желающих пригласить моего партнёра. Мне это надоест, и я стану злым. Ромео удивленно вскидывает брови, и внутри разливается странное тепло. — Ты что это, не шутишь? Записал меня в свои партнёры? — А разве у тебя были другие планы? — Может быть. — Не было. — Откуда такая уверенность? Карло улыбается — спокойно, почти лениво. — Потому что, Ромео, ты всегда приходишь туда, где уже есть я. Он открывает дверь, и коридорный шум врывается в комнату, разрушая их маленький мир. — До бала. Не забудь надеть нормальные туфли. Дверь тихо закрывается. Шаги стихают в коридоре. Ромео еще несколько секунд смотрит на закрытую дверь. Потом касается идеально завязанного узла и невольно усмехается, качая головой. — Самодовольный... невыносимый...  Он поправляет лацканы пиджака — теперь они сидят идеально — и выходит в коридор следом, чувствуя, как ткань касается его тела там, где только что были пальцы Карло. В конце концов, если этот вечер и обещает превратиться в испытание, то хотя бы скучным он точно не будет.  И, возможно, вальс с Карло — не самая плохая его часть.