Зона обслуживания

Хрусталь падает не со звоном. Со стоном. Антон услышал этот звук намного раньше, чем осознал, что вообще произошло. Сначала был глухой звук о паркет, а затем — россыпь осколков в разные стороны, и каждый из этих осколков ударился об пол, занимая место в уголках кухни. Звук был резким, мимолётным. Шастун не слышал тишины в этот момент. Он слышал другое. Маленький мальчик слышал именно этот звук — хруст стекла, разбивающегося о твердую поверхность. Произошедшее разрезало его сознание, как лезвие. Больно, ужасно и страшно. Подростку приходилось наблюдать, как вино расползается по всей кухне. Яркое пятно было на полу. Аромат вина щекотал носик мальчишки: тонкие ноты ягод и дуба напоминали о солнечных виноградниках и тёплых моментах. А осколки — драгоценные камни, игравшие на свету. Антон стоял неподвижно на месте, разглядывая всю эту «картину» и не понимая, что делать. Продолжать стоять в такой же позе, ничего не делая, попытаться собрать осколки с пола, стараясь не пораниться или позвать родителей? Подросток был ошеломлён. — Антон, осторожно! — раздался голос матери. Высокий, испуганный. Звонкий. Матушка Антона застыла в дверях, наблюдая за мальчиком: тот стоял на месте и даже не понимал, что делать следом. Лицо ее было бледным, как смерть. Антону было всего двенадцать лет. Ощущение того, как подросток тянется к верхней полке, чтобы достать бутылку вина... Бутылка красивая, тёмно-зеленое стекло, а на этикетке нарисованы золотые буквы. Мальчику просто хотелось полюбоваться красотой, но что-то пошло не по плану. — Антош, не трогай… — голос матери стал чуть ниже. Более хриплым. Мама подошла к мальчику и грубовато схватила его за плечи, развернув к себе лицом. Взгляд был полон печали. — Ты порезался?.. — Нет, — ответил испуганно Антон. А вино все продолжало растекаться по белой плитке. Безостановочно. Шастун не мог понять в своем возрасте, что это вино. Почему-то в его представлении «вино» было кровью. Кровь разбитой бутылки, которая истекала на полу. Юноша опустил голову, взглянув на свои пальцы. На ладони была тонкая красная ниточка. Кровь. Настоящая кровь. Мальчик только с любопытством смотрел на эту полосочку и не понимал, что это и отчего это появилось. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только звон в ушах после разбитой бутылки. Звук, который врезался ему в голову и остался там навсегда. Звук того, что уже никогда не исправить. — Мамочка, прости меня! — крикнул мальчик, начиная плакать, понимая, что он явно что-то испортил. Но сам не понимал, что именно. Только чувство тревоги говорило, что случилось то, что уже произошло, и назад время не отмотаешь. Мама с тоской смотрит на мальчика, вытирая большим пальцем слезу с его впалой щёчки.

***

Шастун стоял перед восьмым столиком, хлопая глазами. Прошлое стало неожиданно накрывать его с головой, как только мужчине пришлось услышать звук разбитой бутылки из кухни. — Молодой человек, — раздался голос клиентки. — Да-да? — отреагировал Шастун, поправляя свой чёрный фартук. Он моргнул. Клиентка смотрела на официанта с брезгливым выражением любопытства, взгляд даже будто поддевал Антона. Она ждала официанта. Все ждали. И всё-таки дождалась. Шастун перевел дыхание. Но эта чёртова мелодия отдавала боль в висках, но он заставил себя не обращать внимание на это. — Мне пожалуйста… — начала девушка, перечисляя желаемые ею блюда. Шастун со спешкой, как болванчик, кивал, полноценно принимая заказ. Отходя от восьмого столика, направился на кухню, где столкнулся с Поповым. «Опять он» — промелькнуло у Антона в голове само по себе. Смотря прямо в глаза брюнету, шатен явно показывал своим взглядом холод в его сторону. — Слышал, — начал Арсений. Голос тихий. Почти без интонаций. — Ты боишься. В глазах не виделось ни капли сочувствия. — Я не боюсь, — ответил Антон. — Мне просто неприятен этот звук. — Какой звук? — Разбитого стекла. Попов приподнял одну бровь, тем самым движением показывая свое удивление. Брюнет поразился такому ответу. — Странно, — сказал он. — Ты работаешь в этом кафе. Здесь постоянно что-то разбивается. — Я знаю. Но я привыкаю. Просто… — Привыкаешь, — повторил Попов. Голос ровный, четкий. Но такой безразличный. — Ты знаешь, что такое привыкание? Это когда перестаёшь замечать и реагировать. А ты и замечаешь, и реагируешь на это всё. Значит, не привык. Антон молчал. Даже не мог подобрать нужных слов, чтоб ответить брюнету. А ведь он отчасти и прав. Шатену и вправду трудно давалось забыть этот звон стекла, который режет уши и отдаёт по мозгам так, что теперь навряд ли забудешь. И не сказать, что звук был травмой для Шастуна. Скорее, неприятное воспоминание. Антон осознал, что портит в своей семье он абсолютно всё. Правда, сейчас время иное и все уже позади и осталось в прошлом. Давным-давно всё забыто. Но если быть Антону честным, ему не хотелось объяснять Арсению, почему этот звук так режет уши. Он не хотел говорить о том, что чувствовал в тот момент, когда бутылка превратилась во множество мельчайших осколков. Не хотелось говорить о бутылке, о матери, о «крови» на белой плитке. Это было слишком личной информацией. Слишком уязвимой. — Это неважно, Арс, — отмахнулся Антон, после неловкого молчания, когда его перебили. — Конечно, неважно, Антон, — ответил Попов. — Если бы было неважно, я бы ничего у тебя не спрашивал. Антон замер. Ему интересно, почему не нравится Антону этот звук? Уши не верили услышанному. Шатен чувствовал, как в венах кипит кровь. Было уже просто невыносимо это всё слушать. И верить не хотелось во всё это. А в кафе стоял гул из чужих разговоров, из кухни, где официанты перешёптывались между собой обо всём. А время будто остановилось. — Арс… Вы не знаете меня, и не знаете то, что я пережил, давай закроем эту тему? — сказал шатен. — Мне и не нужно знать, что ты пережил, Шастун, — ответил спокойно Попов. Без эмоций. — Тут нужно только то, чтобы ты делал свою работу. Арсений сразу замолчал, глядя в темные глазки Антона. Виделось в его взгляде это недовольство и осуждение. — Антон… Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты слабый. Ты не можешь это признать. — Да пошёл ты. — хрипло ответил Шастун, заходя на кухню, лишь бы не видеть эту наглую сучью морду. Антон даже не обернулся, но в душе трепетали противоречивые чувства. Злость, некая обида. Такое недопонимание казалось детским. Чересчур детским, что впадаешь в свои глубокие воспоминания. Вспоминаешь своё чёртово юношество, где ты был дураком и непонимающим мальчиком, который творил всякую дичь. И всем было всё равно, как казалось на первый взгляд. Но никто не знал истинной правды. Но мысли оборвались. Шастун обернулся и заметил Попова, заходящего на кухню. Взгляд застыл на его затылке, когда тот клал на чёрный поднос тарелки с различными блюдами, которые выглядели довольно аппетитно. Шатен только подошел к столешнице, забирая готовые блюда и кладя себе на поднос, начинал нести их с такой уверенностью и осторожностью, это казалось привычным, почти повседневным. Каждое движение было выверенным. Он научился не думать о прошлом, когда нёс тарелки в зал. Но сегодня прошлое настигло его и пожирало внутри, как червь. Мужчина покинул кухню, обошел Попова, даже не взглянув на него. Но спиной чувствовал его заинтересованный и беспокойный взгляд, от чего прошлись мурашки по чувствительной коже. Антон достиг двенадцатого столика, поставил блюдо перед гостьей, улыбнулся дежурной улыбкой, которая запомнилась самому себе на всю жизнь. От которой тепло разливалось по всей душе, подобно бальзаму. Гостья благодарно кивнула. Всё было правильно. Всё было идеально. Но внутри всё дрожало само по себе. Двадцатипятилетний официант дал себе времени на небольшой перерыв, выходя на улицу, чтобы организовать себе перекур. Вынув из кармана фартука пачку сигарет, тонкие ледяные пальцы выхватили сигаретку, крутя ее в руках. Нащупав зажигалку, слегка дрожащие пальцы поднесли к никотиновой палочке пламя, этим создав мимолётную, но красочную искру. Делая затяжку, словно втягивая в себя проблемы и стресс, Антон следом выдыхает это всё с облегчением. И у парня теплеет на душе от этого привычного действия. На улицу вышел Арс. Антон все мог ожидать. Даже это явление. Он не удивился, и даже не взглянул на него, как сделал бы в любой другой день. — Холодно? — раздался голос за спиной. От этого томного голоса Антон обернулся. Попов стоял в двух шагах, держа в руках открытую пачку сигарет. — Не особо, — сказал Антон. — Холодно, — повторил Арсений, констатируя факт, что тому некомфортно в такой обстановке стоять и курить, — И вообще… Ты злишься. Ты злишься на меня, потому что я сказал тебе правду. Ты слабый, Антон. «Зачем ты снова мне это говоришь?» — повторил Антон в голове, прокручивая эту короткую, но утверждающую фразу, остальное будто и не услышал. — Но… это не оскорбление. — добавил тот. — А что же ты знаешь о слабости? — выдохнул Антон, убирая от губ сигарету и нервно держа ее между пальцев. Голос дрожал. — Ты же ведь… Ничего не знаешь обо мне. Ничего не понимаешь, что у меня вообще происходит. Арсений задумался. А ведь и правда, он о нём ничего толком не знал. Всегда между ними было соперничество, частые недопонимания и конфликты, которые могли даже довести до драк, последствия которых должны быть довольно печальными, как бы больно об этом не было говорить. Но это будто не тот случай… Сейчас такой момент, где можно что-то исправить. По крайней мере, установить дружескую связь, постараться зацепить собеседника чем-то увлекающим, что явно привлечет внимание и заставит забыть о прошлом. Попов внимательно смотрел на Шастуна. Впервые за всё время в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на интерес. — Тогда расскажи, — сказал он. — Расскажи, почему тебе неприятен звук разбитого стекла, уж очень мне интересно стало, Антон. Антон вцепился в него взглядом и не мог оторваться от мужчины. Слова задели до глубины души. Официант только успел приоткрыть рот, как правда стала выливаться наружу. — Мне было двенадцать лет, — начал Антон, — я хотел достать красивую бутылку с верхней полки, не подумав. Даже не знал, что в ней вино. Я достал её и рассматривал, держа в своих маленьких ладошках эту грёбаную бутылку. Она выскользнула из моих рук. Разбилась. По всему полу была лужа — а я думал раньше, что это была кровь. Стекло порезало мне руку. С тех пор я не выношу этого звука. Он режет меня также, как тогда резало стекло. Антон замолчал. Он смотрел уже не на Попова. Он смотрел будто в пустоту, чувствуя, как внутри отпускает. Странное, но облегчающее чувство. Арс молчал долго. Словно это молчание было лучшим средством для моральной поддержки, как казалось ему на первый взгляд. Но, наконец подобрав нужные слова, Попов тихо произнёс: — Значит, ты боишься, что снова не сможешь ничего исправить, верно? Антон поднял глаза. Тут Арсений пропал четко в цель. В глазах шатена была растерянность, но реакция на слова брюнета была резкой. — Допустим, верно. И что с того? — С того, что ты не один такой. Мне иногда самому кажется, что моя жизнь прошла мимо, а я даже не заметил этого. Мы все что-то прячем. Просто выбираем разные способы. Антон застыл с сигаретой в руках, стряхнув пепел прямо на землю. Арсений зашел обратно в кафе, оставив Антона наедине со своими мыслями. Непонятно было, правильно ли поступил тот, когда обернулся и выбрал свой путь: вернуться в кафе, чтобы продолжить работу. А Шастун стоял неподвижно, чувствуя, как тает злость, подобно кубику льда. На её месте образовывалось нечто другое. Понимание. Слабое, едва заметное, но зато настоящее. И впервые Антон почувствовал, что приобретает скорое умиротворение.