Три яда

Воздух в личных покоях клана Солнца был тяжёлым, как расплавленное стекло — он струился, дрожал, переливался золотистой дымкой над мраморными полами, и каждый вдох обжигал горло сухой, палящей пыльцой. Жара исходила не от камина, где догорали поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени. Нет, она рождалась в самом Рейвене Бирке, стоящем у высокого стрельчатого окна, и казалось, что даже камни вокруг него начинают плавиться от одного его присутствия. Глава клана Солнца был вырезан из чистого огня — алые волосы, стянутые в тугой хвост, переливались, как его собственное наследие, и даже в тени, падающей от резного оконного переплёта, он излучал тот ровный, нестерпимый жар, от которого у неподготовленного человека могла закружиться голова. Его плечи, широкие и сильные, были расслаблены с той неестественной неподвижностью, которая выдаёт человека, пытающегося сдержать бурю внутри себя. Он смотрел на сады, где огненные розы — чудо, выведенное его прапрадедом ценой десяти лет кропотливой магии и бессонных ночей, — цвели назло зимнему морозу, их лепестки искрились пламенем, но не увядали, пленённые древним заклинанием, вплетённым в саму почву. Однако глаза Рейвена видели лишь пустоту там, где должен был стоять его сын. Там, где сейчас стояла лишь мраморная скамья, покрытая листьями, которые даже магия не могла заставить замолчать. — Повтори, что ты сказал. Медленно. Чтобы я мог убедиться, что мои уши не обманывают меня. — произнёс Рейвен, не оборачиваясь. Его голос был низок и бархатист, как гул натянутой струны, готовой лопнуть от малейшего прикосновения, и в нём звучала та едва сдерживаемая угроза, которую не могли скрыть годы дипломатической выучки, поездки в чужие земли, переговоры с десятками кланов. Это был голос человека, привыкшего, чтобы его слушали и боялись. — Джей стоял у двери, но не прислонялся к ней, не искал опоры в резном дубе, не пытался спрятаться за массивным косяком. Он стоял прямо, как струна, единственная неподвижная точка в этом пылающем гневе, которая не дрожала и не плавилась. Его красный хвост, пламя, унаследованное от отца, был свободно собран и падал на одно плечо, кончиками касаясь ключицы, и он нервно крутил прядь волос в пальцах — единственное движение, выдававшее внутреннее напряжение. Но голос его, когда он заговорил, звучал ровно и спокойно, словно он не объявлял о предательстве всего, что было ему суждено, а просто обсуждал погоду. — Я отказываюсь от статуса наследника клана Солнца, отец. — Он переступил с ноги на ногу, босые ступни касались прохладного мрамора, и лёгкая дрожь прошла по спине — не от страха, от холода, который вдруг показался реальнее этого огня. В комнате было жарко, почти невыносимо, но внутри у Джея поселилась странная, ледяная тишина, которая делала его неуязвимым. — Назначай Юси. Она справится. Ты сам знаешь, что она всегда была более ответственной, чем я. Её ум острее, её воля твёрже, её преданность клану не знает границ. Я лишь буду обузой на троне, который мне никогда не был нужен. Повисла тишина. Тяжелая, как свинцовое одеяло, которое давило на плечи и заставляло дышать с трудом, с каждым вдохом ощущая, как лёгкие наполняются не воздухом, а раскалённым песком. Камин громко, неестественно громко, треснул, и искра вылетела на каменный пол, погаснув с шипением, оставив на светлом мраморе крошечное чёрное пятнышко — будто сама комната пыталась напомнить, что даже свет оставляет следы. Рейвен медленно, с той зловещей плавностью, которая свойственна только хищникам и правителям, повернулся. Его лицо не было искажено яростью. Оно было страшно своей отсутствующей пустотой, как ослепительно красное солнце, которое перестало греть и начало только выжигать. Кожа вокруг глаз побелела, губы сжались в тонкую линию, и каждый мускул его лица казался вырезанным из камня, который вот-вот треснет под напором внутреннего давления. — Клан Солнца — это не игрушка, Джей, — произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как капли расплавленного металла, прожигая дыры в спокойствии. — Это наследие, которое передаётся из поколения в поколение, от отца к сыну, от деда к внуку, с тех пор, как были основаны эти земли. Это кровь, что течёт в твоих жилах. Это свет, что горит в твоей душе. Ты моя кровь. Ты наследник. — Он сделал шаг вперёд, и тепло в комнате стало почти невыносимым, заставляя пот выступить на висках Джея, скатываясь по щекам и падая на мрамор, где мгновенно испарялся. — Ты не можешь просто... отказаться. Это не роль в спектакле, которую можно поменять, если она тебе надоела. Это предназначение. — Я и не играю роль, — тихо сказал Джей, и его голос был мягким, как прикосновение вечернего ветра. Он смотрел на отца, на его золотые, пылающие глаза, которые отражали пламя камина и собственный внутренний огонь, и видел в них не гнев — разочарование. Ту самую глубокую, въедливую боль, которую невозможно скрыть за маской величия. И от этого было тяжелее, чем от любого крика. — Я никогда не хотел этого, папа. Ты знаешь. Ты всегда знал. С самого детства, когда я предпочитал книги по истории убийц и легенды о Тенях, а не хроники наших побед. Ты видел это. Ты просто надеялся, что это пройдёт. — Ты — искра, — Рейвен повысил голос, и в нём зазвенела сталь, которая могла бы покорить целые армии, сломать хребты врагам и заставить союзников склонить головы. Этот голос звучал на полях сражений, в залах Совета, на переговорах, где решались судьбы народов. — Ты тот, кто зажжёт мир, когда я уйду! Ты связан с солнцем, как я, как твой дед, как твой прадед, который первым вывел огненные розы. Ты не можешь от этого отказаться, как не можешь отказаться от дыхания! Это не выбор, Джей. Это природа. Ты рождён светом, и ты умрёшь светом, хочешь ты того или нет. — Мне не нужна власть, — сказал Джей, и в его голосе впервые проскользнула мольба — та самая, которую он прятал годами, которую он запирал в самые дальние уголки своей души, потому что знал, что она бесполезна. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до боли, до крошечных капелек крови, но голос оставался спокойным, почти нежным, как у человека, который уже всё для себя решил и не ищет оправданий. — Мне не нужна корона, которую я должен носить, как кандалы. Мне не нужен трон, который превратит мою жизнь в цепочку обязанностей и церемоний. Я хочу стать ассасином. Я хочу пойти по пути чёрной девы. По пути Никто. Я хочу быть тем, кто идёт в темноту, чтобы другие могли жить в свете. Рейвен остановился в двух шагах от него. Он стоял, подавшись вперёд, и его тень падала на Джея, грозя поглотить его, превратить в точку под этим ослепительным солнцем, стереть его личность, его выбор, его мечты. Тень была густой и чёрной, несмотря на то, что исходила от человека, который сам был источником света, и в этой тени таилась вся мощь клана, все его традиции, все его ожидания. — Ты предпочитаешь стать тенью, чем светом? — Рейвен почти прошептал, но в этом шепоте было больше силы, чем в любом крике, больше угрозы, чем в любом проклятии. Голос его дрожал, но не от слабости — от сдерживаемой ярости, которая пульсировала в каждой жиле, требуя выхода. — Ты хочешь променять величие на безвестность? Смерть и пустота вместо того, чтобы давать жизнь? Ты знаешь, что делают ассасины, Джей? Ты читал книги, ты знаешь легенды. Они убивают. Они стирают людей с лица земли. Они становятся инструментами, а не людьми. — Ты не понимаешь, — Джей поднял глаза, и в его взгляде не было вызова. Только тёплая, человеческая усталость, которая была старше его возраста. Усталость человека, который слишком долго ждал, когда его услышат, который слишком долго носил маску послушного сына, скрывая под ней бурю, готовую вырваться наружу. — Солнце — это не про жизнь. Солнце — это про долг. Про ответственность, которую я никогда не просил. Про тяжесть, которая давит на плечи с самого рождения и не даёт вздохнуть свободно. Я не хочу быть тем, кто приносит свет, стоя на вершине и глядя сверху вниз. Я хочу быть тем, кто идёт в темноту, чтобы защищать. Чтобы убирать те угрозы, которые свет не замечает, потому что он слишком яркий и слишком гордый. Тени скрывают многое, отец. Но они также видят то, что свет не хочет замечать. Рейвен долго смотрел на него. Взгляд его был таким же горячим, как его магия, и он, казалось, мог пронзить Джея насквозь, увидеть каждую его мысль, каждое сомнение, каждый страх. Но в этом взгляде начало что-то мерцать. Не признание, нет. Что-то другое. Тень боли, которую он так долго прятал за короной и славой, за победными речами и величественными жестами. Тень человека, который тоже когда-то делал выбор, но не тот. — Ты хочешь убивать, — сказал он, и голос его стал хриплым, словно он внезапно постарел на десять лет. Горечь осела на его языке, как пепел, и каждое слово давалось ему с трудом. — Ты хочешь стать палачом. Ты хочешь покрыть свои руки кровью, которую никогда не смыть, и называть это служением. Это то, чему ты хочешь посвятить свою жизнь? Это то, ради чего ты готов отказаться от своей семьи, от своего имени, от своего наследия? — Я хочу защищать, — поправил Джей мягко, и его голос был тёплым, как летний дождь, который приносит облегчение после долгой засухи. — И иногда для этого нужно быть тем, кто идёт по головам. Иногда для этого нужно стать монстром, чтобы другие монстры боялись. Я устал быть тем, кто просто ждёт, пока другие решат его судьбу. Я устал быть тем, кто стоит в стороне и наблюдает, как мир горит, потому что его долг — не вмешиваться. Я хочу сам выбирать свой путь. И я выбрал. Не потому, что я хочу убивать. А потому, что я хочу, чтобы никто не убивал тех, кого я люблю, пока я стою и смотрю. Рейвен тяжело вздохнул и повернулся к окну, прижав ладонь к холодному стеклу. Его плечи, обычно такие прямые и гордые, слегка опустились, и в этом жесте была такая человеческая усталость, такая боль, что сердце Джея сжалось. За окнами сада дрожал жар, создавая мираж, в котором мир казался текучим и нереальным, как сон, который вот-вот рассеется. Золотые розы на клумбах покачивались, их лепестки искрились, и казалось, что они смотрят на него с укором. — Ты не представляешь, что это значит, — сказал он тихо, почти беззвучно, и его голос был похож на шёпот увядающих листьев. — Стать ассасином. Жить во тьме, покрываться кровью и грязью, забыть, что такое невиновность. Ты будешь делать то, что никогда не сможет смыть солнце. Ты потеряешь себя, Джей. Ты потеряешь ту искру, которая делает тебя тем, кто ты есть. Ты станешь инструментом, оружием, тенью без лица. — Я найду себя, — сказал Джей, и в его голосе была такая убеждённость, что она могла бы сдвинуть горы. Он шагнул вперёд и остановился позади отца, почти касаясь его плеча, но не решаясь дотронуться. — Ты научил меня, что свет не может существовать без тени. Что у каждого сияния есть своя цена. Что даже солнце садится, чтобы дать место ночи. Я просто хочу быть той тенью, которая будет падать в нужном направлении. И если я потеряю себя, я найду себя заново. Но я не могу потерять то, чего никогда не имел. А я никогда не был наследником, папа. Я был лишь твоей надеждой. И я не хочу быть надеждой. Я хочу быть реальностью. Рейвен не обернулся. Он смотрел вдаль, туда, где сады переходили в леса, а леса — в горы, где начинались земли, полные тайн и опасностей. Земли, куда его сын собирался уйти. Земли, откуда, возможно, не возвращаются. Его пальцы сжались на подоконнике так сильно, что костяшки побелели, и на стекле остались следы от его жара — крошечные трещинки, расходящиеся веером, как предупреждение. — Если ты уйдёшь, — сказал он, и его голос дрогнул, впервые за весь разговор, впервые за все эти годы, которые Джей мог помнить, — ты больше не будешь моим наследником. Ты откажешься от своего имени, от своего права на трон, от своей крови. Ты станешь никем для клана. Для меня. Для своей сестры. Ты будешь просто... пустотой. — Знаю. — Ты потеряешь всё. Дом, семью, защиту, имя. Всё, что у тебя было. — Кроме того, что для меня важно, — ответил Джей. — Кроме тех, кто меня любит. Ты всегда будешь моим отцом, папа. Даже если я стану никем. Даже если я исчезну в тени. Я всегда буду твоим сыном. И я всегда буду возвращаться, если ты позовёшь. Не как наследник. Как сын. Рейвен резко повернулся, и на его лице, наконец-то, показался гнев — горячий, настоящий, яркий, как само солнце, которое он олицетворял. Глаза его вспыхнули золотым огнём, и воздух вокруг него задрожал, закручиваясь спиралями жара, которые заставили Джея отступить на полшага. — Ты даже не спросил меня! — прорычал он, и голос его был громом, который мог бы разбудить мёртвых. — Ты не пришёл, не поговорил, не попросил совета! Ты просто явился и бросил мне это в лицо! Как будто я не отец тебе, а просто препятствие! Как будто мои слова ничего не значат! Как будто моя любовь — это цепь, от которой ты должен освободиться! Джей не отступил. Он стоял прямо, глядя в глаза отца, и в его взгляде не было страха. Только усталость и огромная, почти взрослая скорбь. Скорбь человека, который знает, что причиняет боль тому, кого любит больше всего, и не может этого избежать. — Я знал, что ты скажешь, папа, — сказал он спокойно, и его голос был ровным, как зеркальная гладь озера, в которой отражается буря, но сама она остаётся неподвижной. — Ты бы начал уговаривать. Убеждать. Говорить, что это временно, что я передумаю, что это бунт подростка, который пройдёт. Но это не бунт. Это выбор. Единственный выбор, который я хочу сделать. Единственный выбор, который я могу сделать, чтобы остаться собой. И если я не сделаю его сейчас, я никогда не сделаю его. Я буду жить с сожалением до конца своих дней. А я не хочу умирать с сожалением, отец. Я хочу умереть с мыслью, что я прожил свою жизнь, а не чужую. Рейвен сжал кулаки. Жар в комнате стал почти невыносимым — золотые розы в вазе на каминной полке, настоящие, выращенные его собственными руками, а не иллюзорные, начали вянуть. Их лепестки скручивались, темнели на краях, оставляя на мраморе тёмный, обугленный след, и воздух наполнился запахом горелой листвы, который смешивался с ароматом корицы и жжёного дерева. — Ты оставляешь меня, — сказал он тихо, почти беззвучно, и его голос был похож на стон раненого зверя, который не хочет показывать свою боль, но не может её скрыть. — Ты оставляешь свой клан. Свою семью. Свою сестру, которая родилась с тобой в один день и дышала одним воздухом. Ты уходишь туда, где тебя, возможно, даже не примут. Где тебя будут учить убивать, а не любить. Где твоя улыбка, которой ты всегда мог растопить любое сердце, станет просто маской. — Меня примут, — сказал Джей, и впервые в голосе его проскользнула улыбка — лёгкая, тёплая, как солнечный зайчик, который пробивается сквозь листву и танцует на земле. Та самая улыбка, которая заставляла всех вокруг улыбаться в ответ, даже самых хмурых воинов и самых строгих наставников. — Я не первый, кто уходит из света в тень. И я не последний. Тени тоже умеют любить, папа. Просто иначе. И я не оставляю тебя. Я просто иду другим путём. И я буду всегда рядом, если я понадоблюсь. Просто позови. Я услышу. Рейвен молчал. Долго. Он смотрел на своего сына, на этого мальчика с яркими глазами и красным хвостом, который умел улыбаться так, что весь мир становился теплее, и понимал, что в этой улыбке нет и капли его собственной решимости. Она была мягче, теплее, человечнее. И в этом была его сила. И в этом была его слабость. — Ты унаследовал характер моей матери, — сказал он наконец, и в голосе его зазвучала странная смесь горечи и восхищения. — Она тоже всегда делала только то, что хотела, и ничто не могло её остановить. Ни угрозы, ни мольбы, ни логика. Она шла за своим сердцем, даже когда оно вело её в пропасть. Это и погубило её. Это и сделало её легендой. — Я не она, — сказал Джей, и его голос стал твёрже, как сталь, прошедшая закалку. — Я буду осторожен. Я обещаю. Я не дам тьме поглотить меня. Я не стану тем, кто теряет себя ради мести или славы. Я буду помнить, кто я. Я буду помнить, откуда я. И я буду помнить, что у меня есть дом, в который я могу вернуться, даже если меня там уже не ждут как наследника. Рейвен шагнул к нему и положил руку на плечо. Ладонь отца была горячей, почти обжигающей, но прикосновение было тёплым, почти нежным, как в те далёкие годы, когда Джей был маленьким, и отец носил его на плечах, показывая сады и рассказывая легенды о предках. — Если ты когда-нибудь захочешь вернуться, — сказал он, и в голосе его зазвучала та же сталь, что была в нём с рождения, та самая, что делала его великим правителем, — я приму тебя, как сына. Я всегда приму тебя, как сына. Но наследником ты уже не будешь. Ты это знаешь? Как только ты уйдёшь, твоё место займёт Юси. Ты никогда не сможешь его вернуть. — Знаю, — сказал Джей, и его улыбка стала немного грустной, но не потеряла своей теплоты, и в глазах его зажглась та самая хитрая искра, которая заставляла всех вокруг улыбаться, даже когда им хотелось плакать. — Я просто хочу быть тем, кем я должен быть. И если судьба захочет, чтобы я вернулся, я вернусь не за троном. Я вернусь за тобой. За Юси. За теми, кто мне дорог. Рейвен смотрел на него, и на его лице промелькнула тень. Может быть, это была гордость. Может, боль. А может, просто тот самый, последний взгляд отца, который отпускает своего сына в путешествие, откуда он может не вернуться. Взгляд человека, который знает, что мир жесток, и что его сын только что выбрал самый жестокий путь из всех возможных. — Тогда иди, — сказал он, и голос его был тих, как шёпот увядающих лепестков, как последний вздох уходящего дня. — Иди и стань той тенью, которую ты выбрал. Но помни: тени могут быть сожжены солнцем, если они выберут неправильный путь. Свет всегда находит тех, кто от него прячется. И если ты когда-нибудь потеряешь себя, если ты станешь тем, кого нельзя спасти, я приду за тобой. И я не буду спрашивать, хочешь ли ты этого. Джей кивнул, и в его глазах мелькнула благодарность, смешанная с печалью. Он знал, что отец не угрожает. Он обещает. И это обещание было тяжелее любых проклятий. — Я буду осторожен, папа, — сказал он и, повернувшись, вышел из комнаты, оставляя отца одного в пустом кабинете, где лишь вянущие розы и опаляющий свет напоминали о том, что гнев когда-нибудь стихнет, но выжженные следы останутся навсегда. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и этот звук был похож на удар колокола, который возвещает о конце одной эпохи и начале другой. Джей вышел в коридор и прислонился спиной к стене, закрыв глаза. Он чувствовал, как в груди всё ещё колотится сердце, как пальцы дрожат, но не от страха. От облегчения. Он сделал это. Он сказал. Он выбрал. И, что важнее, он выбрал себя. Впервые в жизни он выбрал себя, а не ту роль, которую ему навязали с рождения. И это было одновременно страшно и освободительно, как прыжок с высокой скалы в неизвестную воду. В углу коридора кто-то шевельнулся. Это была Юси, его сестра-близнец, его вторая половина, его зеркальное отражение. Она стояла в тени колонны, скрестив руки на груди, и глаза её — такие же красные, как и его, но с более тёмным, глубоким оттенком, будто она впитала в себя больше ночи, чем дня, — смотрели на него с пристальным вниманием. Её золотистые волосы, такие же яркие, как у отца, были заплетены в сложную косу, которая спадала на плечо, и на её лице не было ни тени удивления — только грустное понимание. — Я слышала, — сказала она, и в голосе её не было упрёка, только принятие. Она подошла к нему, обняла, и он почувствовал, как её руки дрожат — не сильнее, чем его. Как её дыхание сбивается, как она пытается быть сильной ради него, но не может скрыть свою боль. — Весь коридор слышал. Ты ведь знаешь, что у отца голос как у горного льва? Он мог бы разбудить весь клан, если бы захотел. Джей усмехнулся и прижал её к себе, пряча лицо в её золотистых волосах, вдыхая знакомый запах — смесь солнца, цветов и чего-то родного, что он уносил с собой в любые путешествия. Он чувствовал, как её плечи вздрагивают, и знал, что она плачет, но не показывает этого. — Ты всегда хотел быть особенным, да? — прошептала она в его плечо, и голос её был мокрым от слёз, которые она всё-таки не смогла сдержать. — Всегда искал свой путь, свой свет, свою тень. Ты никогда не хотел быть как все. Ты хотел быть легендой. — Я всегда хотел быть собой, — сказал он, и в голосе его была улыбка, та самая, которая могла разрядить самую тёмную комнату, которая заставляла её улыбаться даже в самые тяжёлые моменты. — Теперь, когда я отказался от всего, может быть, у меня наконец получится. Может быть, я смогу быть тем, кого я всегда искал, а не тем, кого искали другие. Юси отстранилась и посмотрела ему в глаза. Её взгляд был острым, как клинок, и в нём горела та самая решимость, которая сделала бы её великой правительницей. Она провела рукой по его щеке, стирая невидимую слезу, и улыбнулась той редкой, мягкой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она переставала быть наследницей и становилась просто сестрой. — Ты отказываешься от наследства, Джей, — сказала она, и в голосе её звучала сталь, которую он так любил и боялся. — Я стану главой клана. Это я буду носить корону. Это я буду сидеть на троне и принимать решения, которые изменят судьбы тысяч. Это я буду той, кого будут бояться и уважать. — Я знаю, — ответил Джей с улыбкой, и в его глазах зажглась та самая хитрая искра, которая делала его таким невыносимым и таким любимым. — И ты будешь отличной главой. Гораздо лучше, чем я когда-либо мог бы быть. Ты будешь справедливой, сильной и мудрой. Ты будешь той, кого клан запомнит на века. Юси на мгновение замерла, а затем улыбнулась в ответ — той редкой, мягкой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она переставала быть наследницей и становилась просто сестрой. Она сжала его руку, и в этом жесте было больше любви, чем в любых словах. — Если ты наделаешь глупостей, я лично приду за тобой, — сказала она, и в голосе её звучала шутливая угроза, за которой скрывалась настоящая тревога. — Я соберу армию, если понадобится. Я пересеку весь мир, чтобы найти тебя. И я привезу тебя домой, даже если ты будешь сопротивляться. — Я знаю, — ответил Джей, и его улыбка стала теплее, потому что он знал, что она говорит серьёзно. — Поэтому постараюсь не наделать. А если наделаю, я вернусь сам. Обещаю. Они стояли в коридоре, два близнеца, два солнца, которые выбрали разные пути. Свет из окон падал на них, золотил их волосы, и на долю мгновения их тени слились в одну — большую, тёплую, цельную, как их детство. А затем они разошлись — одна к свету, другой к тьме. Как две половинки одного целого, которые должны были разойтись, чтобы стать собой. Джей пошёл на юго-восток, туда, где за горизонтом скрывались земли клана Тьмы, туда, где тени были такие же густые, как его решимость, туда, где его ждал новый путь, полный тайн, опасностей и обещаний. И он не обернулся. Он знал, что, когда он посмотрит назад, свет, который он покинул, может оказаться слишком ярким, чтобы от него уйти. Слишком тёплым, слишком родным, слишком притягательным. И он боялся, что не сможет уйти, если увидит это. Джей, сын Рейвена Бирка, улыбнулся своим мыслям. Он шёл по коридору, и его шаги звучали гулко в тишине, и каждый шаг приближал его к новой жизни. Ему предстояло стать тем, кем он всегда хотел быть — тенью, которая делает свет возможным. Той силой, которая устраняет угрозы, невидимые для других. Тем оружием, которое защищает, не требуя благодарности. И, возможно, — он чувствовал это каждой клеткой своего тела, каждой фиброй своей души, — этот путь приведёт его не только к цели, но и к людям, которые смогут увидеть за его улыбкой то, что он прятал так долго. Смогут увидеть его настоящего — не наследника, не сына великого правителя, а просто Джея. Человека, который выбрал тень, чтобы защищать свет. Когда он вышел из замка, холодный ветер ударил в лицо, обжигая щёки и развевая его красный хвост. Небо было серым, низким, готовым разразиться снегопадом, но внутри Джея горело что-то тёплое и уверенное. Он сделал свой выбор. И теперь он был готов идти до конца. — Прощай, Солнце, — прошептал он, глядя на замок, который оставался позади. — Здравствуй, Тень.