Два разных

Феликс листал глянцевый журнал, который забыла на кухонном столе сестра. Это было что-то из разряда «глянец для взрослых», с рекламой дорогих часов и статей о том, как правильно завязывать галстук-бабочку. Он не искал ничего особенного, просто убивал время, пока ждал, когда закипит чайник. Его взгляд зацепился за фотографию на развороте. Там был мужчина. Не какой-нибудь певец в блестках, а вполне себе модель или актер. Идеально сидящий костюм-тройка, белоснежная рубашка, дорогие запонки. Феликс невольно залюбовался: вот это стиль. Мужчина смотрел прямо в камеру с лёгкой полуулыбкой, уверенный и холёный. Никаких странных ужимок, никакого крика. Только лоск. Феликс скользнул взглядом ниже, читая подпись под фото. И тут он заметил детали, которые сначала упустил. Кожа у мужчины была безупречна — ни единого прыщика или щетины, будто отретушированная, но живая. Взгляд упал на руки, лежащие на подлокотниках кресла: ногти были ухожены до идеального блеска, а кожа казалась нежной, как у девушки. А потом Феликс посмотрел на лицо чуть внимательнее. Вблизи стало очевидно то, что он принял за удачную игру света: лёгкий, почти незаметный тон, выровнявший цвет лица, и едва уловимый контуринг, делающий скулы острее. В этот момент на кухню зашла его старшая сестра. Она заглянула Феликсу через плечо и фыркнула: — Фу, опять эти... Ты ещё этого любования не начал? Она выхватила журнал у него из рук и небрежно швырнула его на диван. — Кто это вообще? — спросил Феликс, чувствуя себя немного неловко, словно его застали за чем-то постыдным. — Да так, один из этих... странных мужчин, — бросила она, открывая холодильник. — Они все одинаковые. Накрашенные, напомаженные. Ходят по подиумам или сидят в модных журналах. Смотреть противно. То ли дело обычные парни. Слова сестры прозвучали как приговор. Тот образ, который только что казался Феликсу эталоном стиля и элегантности, вдруг покрылся слоем чего-то дешёвого и подозрительного. «Странные». Это слово приклеилось к увиденному намертво. Ухоженность, следование моде, стройность — всё то, что он сам для себя отметил как положительные качества, — в устах сестры превратились в признаки чужеродности. Косметика на лице перестала быть элементом образа и стала маской. Стройная фигура — результатом не спорта, а чего-то неестественного. Элегантный костюм теперь казался маскарадным нарядом, скрывающим нечто пугающее и неправильное. Феликс отвернулся от дивана, где лежал журнал, и решил, что больше никогда не будет тратить время на эту «красивую мишуру». Да, Феликс вырос. Слово «странный», брошенное когда-то сестрой мимоходом, проросло в его сознании сорняком, заглушив всё остальное. Он закончил институт, нашёл приличную работу, снял квартиру и выстроил вокруг себя стену из привычных вещей: понятная одежда, понятные друзья, понятные шутки. В его мире мужчины не пользовались косметикой — ну, разве что самым незаметным лосьоном после бритья, да и то редко. Ухоженные ногти? Это был удел редких эстетов или метросексуалов из журналов, существ из параллельной вселенной, к которой он себя не причислял. Мир Феликса был чётко разделён на «мужское» и «женское». Мужчины в нём были слегка небриты, пахли табаком или машинным маслом, их руки были грубыми от работы, а разговоры — короткими и по делу. Так было надёжно. Так было правильно. И вот этот мир рухнул. Не с грохотом, а с тихим, почти неслышным звоном разбившегося стекла. Случилось это в самом прозаичном месте — в автосалоне, во время гарантийного ремонта. Феликс сидел в зоне ожидания, листая старый каталог. Механик в промасленном комбинезоне, весь перепачканный какой-то тёмной смазкой, с силой закручивал гайку под капотом серого седана. Его движения были резкими, профессиональными, абсолютно мужскими. Рядом стоял другой парень. Обычный такой, в джинсах и простой футболке. В руках у него было два стаканчика с кофе. Он протянул один механику со словами: — Держи, твой латте. Ты же без обеда сегодня. Механик выпрямился, вытер руку о тряпку, взял стаканчик и, прежде чем сделать глоток, коротко чмокнул парня с кофе в щёку. — Спасибо, родной. Это заняло две секунды. Никто вокруг не обратил внимания. Для них это была обычная рутина, проявление нежности посреди рабочего дня. Но для Феликса время остановилось. Мозг отказывался обрабатывать увиденное. Образ раскололся пополам. С одной стороны — грязная роба, запах бензина, тяжёлый физический труд. Всё то, что он считал квинтэссенцией маскулинности. С другой — этот простой, бытовой поцелуй и слово «родной». В этом жесте не было ничего театрального, никакого намёка на ту сцену из детства или журнальную картинку. Никакой косметики, никаких блестящих лосин. Просто два человека. И эта обыденность удара сильнее всего. Они не играли ролей. Они просто жили. Феликс вышел из автосалона на негнущихся ногах. Мир вокруг остался прежним, но его восприятие дало трещину. Оказывается, они действительно бывают разные. И они везде. Не только на сцене или в модных журналах. Они могут менять колёса, писать код, водить автобусы, варить сталь. Их невозможно вычислить по ухоженным ногтям или манере говорить. Они не «странные». Они просто другие. И эта мысль одновременно пугала и странным образом освобождала, показывая, насколько узким и чёрно-белым был его собственный мир до этого момента. Субботнее утро обрушилось на Феликса не светом из окна, а тупой, пульсирующей болью за глазными яблоками. Во рту пересохло так, будто он всю ночь жевал песок. Он с трудом разлепил веки и уставился в потолок, пытаясь собрать воедино обрывки вчерашнего вечера. Память возвращалась урывками. Вот они с парнями сидят в баре, уже порядком набравшись. Обычный пятничный трёп ни о чём — работа, тачки, кто-то с кем-то расстался. Было скучновато. И тут кто-то из друзей притащил «свежую кровь» — своего знакомого, чтобы разбавить компанию. Феликс помнил его очень чётко. В отличие от них всех, потных и расхристанных после рабочей недели, этот парень был... другим. Идеально сидящий тёмный костюм, белоснежная рубашка (даже сейчас, вспоминая это, Феликс морщится). Но главное — детали. Руки. Ухоженные до безобразия ногти, идеальной формы. А когда тот говорил или улыбался, губы поблёскивали от бесцветного бальзама. Слишком гладкая кожа. Слишком идеальный вид. Феликс тогда смотрел на него через стол, судорожно сжимая холодную банку пива. Этот контраст между их миром — грубым, простым, пропахшим табаком — и этим лощёным, почти стерильным существом вызывал глухое раздражение и какое-то иррациональное чувство угрозы. Слово «странный», похороненное было после случая в автосалоне, снова всплыло из глубин памяти, но теперь оно звучало громче, агрессивнее. Алкоголь снял тормоза. Язык развязался раньше мозга. — Хенджин, — раздался собственный голос Феликса, прозвучавший неожиданно громко в общем гуле. Все замолчали и посмотрели на него. — А ты не тот ли самый случаем? Он сам не знал, что имел в виду. Тот самый из телевизора? Из журнала? Тот странный? Вопрос повис в воздухе, глупый и оскорбительный по своей сути. Парни за столом заржали. Громко, издевательски. Они смеялись не над шуткой, а над ситуацией, над растерянностью этого холёного парня, над тем, как легко Феликс нарушил негласные правила приличия. А парень... он не стал кричать в ответ. Он медленно поправил очки, которые и так сидели идеально. Посмотрел на Феликса долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось всё: брезгливость, разочарование и усталость. Он ничего не сказал. Просто встал и вышел. Дверь бара закрылась за ним тихо, но для Феликса она прогрохотала, как тюремная решётка. Сейчас, лежа с похмельем, Феликс вспомнил этот взгляд. Вспомнил, как затих смех парней, сменившись неловким молчанием. Он думал, что говорит правду. Думал, что указывает на чужака, на кого-то неправильного. А на самом деле он просто выставил себя полным идиотом и невежей. Мир не рухнул вчера вечером. Это он сам оттолкнул человека, который просто был собой, потому что испугался собственной узколобости. И от этой мысли голова болела ещё сильнее. Кафе за углом пахло пережаренным кофе и корицей. Маленький столик у окна казался Феликсу эшафотом. Он пришёл на десять минут раньше назначенного времени, но Хенджин уже сидел там. Он не пил чай и не листал меню. Просто сидел, сложив руки на столе — длинные пальцы с безупречным маникюром были сцеплены в замок. Феликс сел напротив, чувствуя себя неуклюжим медведем. Воздух между ними был плотным и тяжёлым. Хенджин поднял взгляд. В его глазах не было злости, только холодная, режущая сталь. — Ну привет, обвинитель не по адресу, — резко начал он. Голос звучал тихо, но от этого ещё более убийственно. Так что Феликс инстинктивно сжался, словно пытаясь стать меньше. Он открыл рот, чтобы сказать хоть что-то в своё оправдание, но из горла вырвался лишь жалкий лепет: — Просто я... я никогда не видел таких ухоженных ногтей и бальзама на губах... Я растерялся. Хенджин хмыкнул, откинувшись на спинку стула. Его поза немного расслабилась, но взгляд оставался пронзительным. — Растерялся? — переспросил он с горькой усмешкой. — Ты решил, что это повод для публичного допроса? Он сделал паузу, постукивая пальцем по столу. Звук был чётким и ритмичным. — Я, к твоему сведению, работаю в архитектурной фирме. Проектирую здания. Там дресс-код, знаешь ли. И да, там руки должны быть чистыми. Маникюр — это гигиена, а не признак ориентации или «странности». А бальзам... у меня кожа обветривается от кондиционеров и стресса, ясно? Это элементарная забота о себе. Он подался вперёд, опираясь локтями на стол, и посмотрел Феликсу прямо в глаза. — Знаешь, что самое паршивое? Не твоя глупость. А то, что ты судишь людей по обложке. По ярлыкам, которые тебе кто-то навесил в детстве. Ты увидел человека, который выглядит иначе, чем твой привычный круг, и первая реакция — это страх и желание ткнуть пальцем. «Странный». Удобное слово, чтобы не думать. Хенджин замолчал. Он взял со стола салфетку и принялся машинально складывать её пополам, потом ещё раз. — Я мог бы устроить скандал. Но мне просто стало жаль тебя. Живёшь в своём маленьком, понятном мире, где всё разложено по полочкам: вот мужики-работяги, а вот все остальные — «не такие». Это же тюрьма, Феликс. Твоя собственная. Он встал, оставив на столе пару купюр за несостоявшийся заказ. — Подумай об этом. На досуге. И ушёл, оставив Феликса одного. Тот сидел, глядя на свои грубые руки, сжимавшие банку с пивом из вчерашних воспоминаний, и чувствовал, как рушится последняя стена того самого «понятного мира», о котором говорил Хенджин. Феликс смотрел на свои руки, лежащие на столе. Они были рабочими руками — с въевшейся грязью под ногтями от вечного копания в машине, с мозолями на костяшках и грубой кожей. Он невольно сравнил их с руками Хенджина: гладкими, ухоженными, аристократичными. Мысль о креме уже не казалась ему чем-то постыдным или «не мужским». Его собственные губы, потрескавшиеся от ветра и мороза, саднили. Он никогда не держал в руках ничего, кроме брутального тюбика зубной пасты. Идея купить бальзам показалась единственно верной. В аптеке он долго мялся у полки, пока фармацевт, девушка с понимающей улыбкой, не подошла сама. — Вам помочь? Защита от ветра или что-то питательное? Он покраснел, но объяснил ситуацию. В итоге, послушав её советы, он выбрал пять разных штук: один плотный, для сильных морозов, другой — лёгкий, глянцевый, третий — с запахом кофе, четвёртый — лечебный, и пятый — просто классический бесцветный. Это казалось хорошим вложением. Стресс действительно съедает много ресурсов. Найти телефон через общих знакомых оказалось проще, чем он думал. Парни лишь пожали плечами и скинули номер, явно не понимая, зачем Феликсу понадобился этот «стиляга». На следующий день Феликс занял столик в другом кафе, недалеко от бизнес-центра, где, как он знал, находился офис архитектурной фирмы. Сердце колотилось где-то в горле. Он ждал, сжимая в руках маленький бумажный пакет из аптеки. Хенджин появился спустя полчаса. Он шёл быстро, погруженный в свои мысли, одетый в стильное пальто. Увидев Феликса, он резко остановился. Его лицо стало каменным. Он подошел к столу, сел напротив, сложив руки так же, как вчера, и посмотрел исподлобья. Взгляд был холодным и оценивающим. — Ну? — его голос звучал глухо. Феликс сглотнул комок в горле. Он молча протянул через стол тот самый маленький белый пакет. Хенджин не шелохнулся. Он даже не взглянул на подарок. Лишь выгнул одну бровь — медленно, вопросительно. Этот жест выглядел одновременно высокомерно и немного театрально. — Это ты для чего? — спросил он тихо, но в тишине кафе каждое слово прозвучало отчетливо. В его тоне слышалось недоверие. Он решил, что это какая-то издевка, попытка откупиться дешёвым подарком после публичного унижения. Феликс почувствовал, как краска заливает лицо. Он понял, что всё может пойти прахом из-за одного неверного движения. — Я... я хотел извиниться, — начал он, запинаясь. Голос предательски дрогнул. — За пятницу. И за глупость мою. Я купил тебе... ну, в общем, там бальзамы для губ. Разные. Потому что ты сказал про стресс и кондиционеры. И я подумал... у меня вот губы трескаются. Наверное, и тебе нужно. Чтобы было из чего выбрать. Он замолчал, чувствуя себя полным идиотом. Объяснение вышло сбивчивым и нелепым. Хенджин все еще не брал пакет. Он просто смотрел на Феликса, словно пытаясь заглянуть ему в душу и понять, нет ли здесь подвоха. Хенджин наконец протянул руку и забрал пакет. Он заглянул внутрь, пошуршал упаковками и с видом эксперта достал один из тюбиков — самый плотный, в металлическом корпусе. — Я возьму этот, питательный. А остальные, наверное, себе оставь, — буднично произнес он, словно они обсуждали погоду, а не извинения за вчерашний скандал. — Всё-таки надо за собой ухаживать. А руки модно попробовать отнести в салон. Ну правда, пол ногтями у тебя такое... как будто ты их о наждачную бумагу точишь. Феликс вспыхнул. Он резко отдернул руку, которую уже почти положил на стол ладонью вверх, и спрятал её под столешницу. Его терпение лопнуло. Вся эта ситуация — это нелепое ожидание, этот снисходительный тон, эти чёртовы бальзамы — всё это было неправильно. — А когда мне этим заниматься? — глухо спросил он, глядя Хенджину прямо в глаза. В его голосе больше не было ни капли смущения, только глухая усталость и вызов. — Когда? Если я в восемь выхожу из гаража. Да, я механик. У меня руки в мазуте по локоть. Мне некогда ходить по салонам и выбирать кремы для кутикулы! Мне с детства вбивали: мужик должен быть работящим, а не красивым, как с подиума! Он говорил громче, чем хотел, слова вылетали колючими осколками. Он чувствовал, что сейчас сорвётся окончательно. — Мы разные, понимаешь? Ты сидишь в своём офисе с кондиционером, в чистом костюме, и рассуждаешь об уходе за руками. А я живу в другом мире. Там нет места твоим бальзамам. Он выдохся так же внезапно, как и вспылил. Повисла тяжёлая тишина. Феликс смотрел на свои грубые пальцы, лежащие на коленях, и понимал, что пропасть между ними действительно огромна. Они говорят на разных языках. Его мир был миром физического труда, грязи и мозолей. Мир Хенджина был миром эстетики, чистоты и идеальных линий. И, видимо, им действительно никогда друг друга не понять. Он поднял взгляд, ожидая увидеть на лице архитектора лишь брезгливую жалость. Но вместо этого увидел задумчивость. Хенджин медленно закрыл пакет с оставшимися бальзамами и аккуратно подвинул его обратно к Феликсу через весь стол. — Оставь себе. Тебе нужнее, — сказал он неожиданно мягко. — И да, ты прав. Мы очень разные. Но это не значит, что кто-то из нас хуже. Просто твой «гараж» начинается в восемь утра, а мой чертёжный стол — в девять. И оба этих мира одинаково настоящие. Хенджин нашёл его там, где и ожидал. В гараже стоял густой запах горячего металла, бензина и чего-то неуловимо технического. Феликс был поглощён работой: он склонился над открытым капотом старой иномарки, его плечи были напряжены, а рука методично закручивала гайку ключом. Ритмичный лязг металла о металл эхом отражался от бетонных стен. Хенджин в своём безупречном тёмно-сером костюме выглядел здесь абсолютно инородным телом. Он подошёл ближе, стараясь ступать аккуратно, чтобы не испачкать ботинки. В руке он всё так же держал белый бумажный пакет из аптеки — тот самый, с которым уходил вчера. Феликс услышал шаги или просто почувствовал присутствие и выпрямился, вытирая лоб тыль стороной ладони, оставляя на коже чёрную полосу. Он посмотрел на архитектора. Взгляд был настороженным, но без вчерашней агрессии. Просто два человека оценивают друг друга заново. Не говоря ни слова, Хенджин шагнул вперёд и протянул ему пакет. — Тут крем с лимонной кислотой, — произнёс он ровным, деловым тоном, словно обсуждал проект здания, а не средства личной гигиены. — Помогает убрать черноту от всяких жидкостей. Держи. Извини... ли. Последнее слово прозвучало немного неуверенно, как будто он не привык извиняться и сделал это через силу, но искренне. Феликс уставился на пакет, потом перевёл взгляд на свои руки. На въевшуюся грязь, которую не брало никакое мыло. Потом снова на пакет. — А такой бывает? — недоверчиво спросил он. В его голосе сквозило искреннее удивление. Мир профессиональной косметики для него был закрытой книгой. Но любопытство пересилило гордость, и он забрал пакет. Хенджин едва заметно улыбнулся кончиками губ. — Чего только не бывает... Я тебе потом расскажу, наверное. Если мы будем общаться. И не будем друг друга обзывать всякими. Феликс хмыкнул. Ухмылка, появившаяся на его лице, была уже не злой, а скорее озорной. Он отложил гаечный ключ, взял тряпку и принялся яростно оттирать руки, хотя это было бесполезно до первого душа. — Замётано, — сказал он, бросив тряпку обратно на верстак. — Тогда приходи пить пиво в пятницу. Один. А парням скажу, что ты приболел. Ну, или ногу сломал. А то им точно будет смешно слушать про... — он запнулся, подбирая слово, — про всю эту твою хрень с уходом за руками и прочими частями тела. Он усмехнулся собственной шутке, представляя реакцию своих приятелей. Хенджин лишь закатил глаза к потолку гаража, пряча собственную улыбку. — Договорились. Пусть думают, что у меня перелом. Это даже интереснее. Разумеется, парни решили, что Феликс окончательно сбрендил. Или, как они дипломатично выразились, «перепил холодного пива». Их диагноз был прост и понятен: друга нужно спасать от бредовой идеи. Поэтому в следующую пятницу, вместо того чтобы прийти с ящиком своего обычного пойла, они заявились к Феликсу с пакетами из супермаркета. Оттуда они торжественно извлекли банки с малиновым вареньем, липовый мёд и термос с горячим чаем. — Давай-давай, — скомандовал самый старший, Бомгю, подталкивая Феликса к дивану. — Пропотеешь как следует, вся дурь из тебя и выйдет вместе с простудой. И эту... «архитектурную» блажь как рукой снимет. Они были так увлечены своей миссией по исцелению товарища, что совершенно не обратили внимания на чужую куртку, висевшую в прихожей. Поэтому, когда из кухни вышел Хенджин, держа в руках тарелку с нарезанным лимоном, в комнате повисла гробовая тишина. Она была такой плотной, что её можно было резать ножом, как то самое варенье. Хенджин выглядел абсолютно органично в квартире Феликса. Он закатал рукава дорогой рубашки и выглядел скорее хозяином положения, чем гостем. Парни уставились на него во все глаза. Это был тот самый холёный тип из бара? Здесь? Феликс почувствовал, как щёки начинают гореть огнём. Но он расправил плечи и постарался придать голосу максимум небрежности: — Ну проходите, че встали-то в дверях. Дверь за собой закройте, дует. Все молча протиснулись в комнату и расселись на старом диване, образовав плотную кучку, словно пытаясь защититься от невидимой угрозы. Они переводили настороженные взгляды с Феликса на Хенджина и обратно. Атмосфера была напряжённой, пока Хенджин не решил взять дело в свои руки. Он ушёл на кухню и вернулся оттуда с картонной коробкой, которую поставил на журнальный столик перед диваном. — Так, раз уж мы здесь, надо пользоваться моментом, — объявил он тоном врача на обходе. — Я тут принёс кое-что полезное. Он открыл коробку. Внутри лежали стопкой одноразовые тканевые маски для лица. Парни замерли. Чанбин, самый любопытный, первым потянулся и взял одну. Он повертел её в грубых пальцах, посмотрел на свет и прочитал надпись на упаковке. — Успокаивает кожу, снимает раздражение... с ромашкой... — пробормотал он вслух. В его голосе звучало чистое изумление. Он однажды видел такую у своей сестры в ванной, но ему бы и в голову не пришло, что это может быть предметом мужского интереса. — Вы чего тут делаете? — наконец выдавил из себя кто-то, озвучив общую мысль. Хенджин спокойно сел в кресло напротив, закинув ногу на ногу. — Помогаю вам не превратиться к сорока годам в прыщавых подростков, — без тени улыбки ответил он. — Вы же постоянно работаете с маслом, грязными руками лицо трёте. А потом умываться нормально не всегда есть силы или желание. Поры забиваются, начинаются воспаления. А эти маски помогают успокоить кожу после тяжелого дня. Вот вы прыщи маслом мажете? Нет. А умываетесь чем? Мылом хозяйственным? Кожу сушит, она ещё больше сала вырабатывает. Надо правильно ухаживать. Это не стыдно, это гигиена. Он говорил уверенно, со знанием дела, как о проекте здания. И эта абсолютная серьёзность, с которой он рассказывал про уход за кожей, произвела на парней большее впечатление, чем любые уговоры. Они сидели, сжимая в огромных ладонях кружки с чаем, и слушали лекцию об уходе за лицом от человека в деловом костюме, чувствуя себя полными профанами в элементарных вещах. Хенджин, не обращая внимания на повисшее в воздухе недоверчивое молчание, снова запустил руку в коробку. Он достал продолговатый флакон с дозатором. — И ещё вот это, — он поставил его рядом с масками. — Пенка для умывания. Для глубокого очищения и от воспалений. Он взял флакон, нажал на кнопку, и на ладонь ему плюхнулась порция воздушной пены. — Смотрите, всё просто. После рабочего дня, смываете тёплой водой. Наносим на руки... — он продемонстрировал, растирая пену между ладонями, пока та не превратилась в густую шапку, — ...трём между рук, получается пена. Кстати, вот это, — он бесцеремонно протянул руку и ткнул пальцем в перепачканную складку кожи у основания большого пальца Криса, который сидел ближе всех, — тоже, наверное, удаляет. Крис, здоровенный парень, которого обычно невозможно было смутить, замер, как суслик перед удавом. Его глаза округлились. Никто и никогда так внимательно не изучал грязь на его руках. В тишине раздался голос Феликса, звучавший скептически: — То есть ты предлагаешь... Я прихожу после работы, уставший, весь день ковырялся в моторе. У меня сил нет даже поесть. А ты мне говоришь: «Так, дорогой, теперь ты должен умывать себя пеной, потом наложить маску на десять минут, а потом уже идти в душ»? А жрать я как буду? Этими грязными руками лапать еду? Вилкой, конечно... Когда пахнуть ромашкой вообще? Хенджин осёкся. Он смотрел на их лица — усталые, покрытые слоем несмываемой грязи и машинного масла — и только сейчас начал понимать масштаб проблемы. Он думал об этом как о пятнадцатиминутной вечерней рутине, как делал сам. Но для них это был целый дополнительный ритуал, требующий сил, которых у них просто не оставалось. Он нахмурился, подбирая слова. Нужно было зайти с другой стороны. — Хорошо, — сказал он, меняя тактику. — Забудьте про маски. Давайте начнём с простого. Вы когда-нибудь девушку домой приводите? Кто-то хмыкнул, кто-то неопределённо пожал плечами. — Вот приведёшь ты её, — продолжил Хенджин, глядя прямо на Феликса. — А сам пахнешь маслом, бензином, мазутом. Вся постель будет в чёрных пятнах. И она такая: «О-о-ох, какой мужик!». Ты ей ещё тогда футболку свою рабочую не стираную дай понюхать для полного эффекта. И больше можешь вообще не стираться. Она сбежит после первого же раза. Парни переглянулись. В словах этого холёного архитектора была неприятная, но логичная правда. Запах бензина — это романтично только в кино. В реальности это просто запах тяжелой работы и грязи, который хочется поскорее смыть, чтобы почувствовать себя человеком. — И чо мы сегодня, маски будем делать, а не пивом пахнуть? — подал голос Джисон, третий из компании. Он с детским любопытством вертел в руках упаковку с маской лавандового цвета, словно это была какая-то новая деталь для двигателя, назначения которой он пока не понимал. — Именно так, — кивнул Хенджин, и его тон не терпел возражений. В нём звучали командирские нотки, к которым парни, как ни странно, начали привыкать. — Все умываем лицо вот этой пенкой. Руки тоже моем хорошенько. А я пока сварю вам пельменей, так и быть. Он встал и направился на кухню. Мысленно он уже решил, что выпить пива они всегда успеют. Но сначала нужно было провести этот странный, но важный сеанс коллективной гигиены. Запах варящихся пельменей начал медленно заполнять квартиру, смешиваясь с ароматом ромашковой пенки. Хенджин вернулся через минуту, вытирая руки о полотенце. — Ну что, Феликс, ты первый. Показывай пример, — объявил он, протягивая ему флакон с дозатором. — Вот тебе очиститель. Феликс взял баночку. Пластик был гладким и холодным, совершенно чужеродным предметом в его грубой ладони. Он посмотрел на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора. На него глядел уставший мужчина с тёмными кругами под глазами и въевшейся грязью на лбу. Всё это было привычно. А вот то, что происходило сейчас, — нет. Это было дико непривычно, когда тебя просят умыться не потому, что ты идёшь есть, а ради какой-то «гигиены кожи». Он вздохнул, выдавил на ладонь белоснежное облачко пены и с сомнением понюхал её. Пахло чем-то свежим и аптечным. — Давай-давай, — подбодрил его Чанбин с дивана, сам уже вовсю намыливая щёку. — Если станешь красивым, я себе твою старую рабочую куртку заберу. Все рассмеялись. Напряжение спало. Феликс посмотрел на Хенджина, который стоял над ним, скрестив руки на груди, и ждал. Взгляд архитектора был серьёзным, но в глазах плясали искорки веселья. Феликс пожал плечами, криво ухмыльнулся в ответ и принялся размазывать пену по лицу, закрывая глаза от белой массы. Впервые за долгое время он чувствовал себя не просто работягой, пришедшим с гаража, а кем-то... другим. Кем-то, кому можно подарить бальзам для губ и крем для рук. И это чувство оказалось неожиданно приятным. Как только Хенджин вскрыл упаковки, по комнате разлился густой, непривычный для этой квартиры аромат. Пахло не пивом и чипсами, а лавандой, ромашкой и чем-то свежим, огуречным. Парни принюхались с подозрением. — Это что за хрень? — пробасил Крис, но маску взял. Процедура наложения тканевой маски превратилась в комедию положений. Нужно было расправить мокрую холодную ткань по всей поверхности лица, залезая на нос и под глаза, чтобы не осталось ни одного сухого участка. И после этого — самое сложное — замереть. Не двигаться. Дышать через специальную прорезь. Сидя на диване, завалившись друг на друга, они представляли собой жалкое и смешное зрелище. Белые листы с прорезями для глаз делали их похожими на отряд дешёвых супергероев или, что более вероятно, на пациентов ожогового отделения. Первым не выдержал Джисон: — Я щас чихну! — прошипел он из-под своей лавандовой маски. — Она мне в нос лезет! — Замри, придурок! — шикнул на него Чанбин. — Сдвинешь — эффекта не будет! Они сидели, пыхтя от напряжения и сдерживаемого смеха. Из кухни доносился божественный запах почти готовых пельменей, и это испытание становилось настоящей пыткой. Желудки сводило от голода, но Хенджин был непреклонен: «Сначала красота». Именно в этот момент тишины, нарушаемой лишь сопением, Чанбин решил разрядить обстановку своим фирменным способом — колкостью. Он повернулся к Хенджину, хотя видеть его мог только через узкие прорези для глаз. — А у тебя гель для душа с клубникой, наверное, да? — раздался его глухой голос. — Или «Райский ананас»? С эффектом очищения пыли с Марса? Чтобы вышел из душа, и за тобой облако свежести летело? Чанбин всегда был немного хмурым и говорил с напускной агрессией, прикрывая ею всё, что казалось ему странным или непонятным. Хенджин, который сидел в кресле с абсолютно невозмутимым видом (как будто ходить с огурцами на глазах — обычное дело), спокойно ответил: — Есть и с клубникой. Вообще дело вкуса. Нравится с мятой — вперёд. Но лицо надо как-то очищать. Тем более усталость снимать. Он хотел было добавить про крем после бритья, который отлично увлажняет кожу и снимает раздражение от жёсткой воды, но вовремя осёкся. Посмотрел на суровые лица своих новых подопечных, представляя их реакцию на слово «увлажнять», и мудро промолчал. Ещё не время. Сначала нужно пережить этап с масками и пенкой. Крем может подождать. До следующего раза. Хенджин вернулся из кухни, неся перед собой большую тарелку с дымящимися пельменями. Следом шёл аромат варёного теста и мяса — простой, земной запах, который мгновенно перебил всю ромашково-огуречную атмосферу. — Так, налетай, пока горячие, — скомандовал он, ставя тарелку на журнальный столик. Он раздал всем вилки, а соус (сметану с горчицей) предусмотрительно разложил по маленьким пиалам. — А то подерётесь за одну миску. Парни синхронно потянулись к еде, но их движения были скованными из-за масок. Чанбин, пытаясь подцепить пельмень, чуть не ткнул себя вилкой в щёку. — По-моему, пар от пельменей — лучшая маска для кожи, — выдал он вдруг глубокомысленно, глядя на поднимающийся от тарелки горячий туман. Его голос звучал глухо и смешно из-под ткани. Хенджин замер на секунду, обдумывая эту гениальную идею, а потом совершенно серьёзно ответил: — Хорошо. Я напишу в фирму-производитель. Тебе сделают специальную маску с эссенцией «вода из-под пельменей». Экстракт рабочей усталости. Это стало последней каплей. Комнату сотряс такой хохот, что, казалось, стёкла в окнах задрожали. Парни смеялись до слёз, забыв про свои маски, которые теперь сползли набок или промокли от выступившей влаги. Это был смех облегчения. Хенджин смотрел на них и понимал: это простые рабочие парни. Им нужен был не салон красоты, а просто повод посмеяться над чем-то новым и немного странным. И еда. Много горячей еды. Недели летели одна за другой. Пятничные посиделки стали традицией. Постепенно ритуалы прижились. Сначала это было через силу, со смехом и подколами. Потом вошло в привычку. Крис купил себе крем для рук после того, как его девушка сделала замечание о царапинах. Джисон начал носить в рюкзаке гигиеническую помаду. От кого-то из них теперь иногда тянулся лёгкий шлейф арбуза или морской свежести вместо привычного запаха табака и машинного масла. Наступила следующая пятница. Пахло пивом и чипсами. Парни уже без стеснения обсуждали, какой бальзам лучше ложится. В этот вечер Хенджин пришёл со своим напитком. В руках у него была не бутылка тёмного пива, а высокий стакан с чем-то ярко-розовым, фруктовым и явно газированным. — А ты пиво не пьёшь? — удивлённо спросил Джисон, открывая ему проход. — Пью, — спокойно ответил архитектор, проходя к своему месту. Он поставил свой напиток рядом с банками парней. — Но сегодня я хочу вот это. Это мой выбор. Он сказал это твёрдо, обозначая границы. Не извиняясь, не оправдываясь. Просто констатируя факт. Ему нравился этот вкус, и этого было достаточно. Феликс, сидевший ближе всех, с любопытством посмотрел на розовую жидкость в стакане. У него дома были только гранёные стаканы для воды и чая, никаких изящных бокалов. — Ммм... вкусненько, — неожиданно произнёс он, протянул руку и отпил немного прямо из стакана Хенджина. — На сок похоже. Сладкое. И вернул стакан владельцу, словно так и надо было. — Зачем вообще нужны эти... как их... бокалы? — добавил Феликс, пожав плечами. — Стакан он и есть стакан. Главное, чтобы пить удобно было. Хенджин, наблюдая за тем, как Феликс пьёт из его стакана, лишь молча покачал головой. На следующей неделе он пришёл не с одним стаканом. — Держи, — сказал он, протягивая Феликсу плоскую картонную коробку. Внутри, аккуратно упакованные в бумагу, лежали два высоких стеклянных бокала на толстой ножке. — Это ещё зачем? У меня всё есть, — начал было отнекиваться Феликс, но Хенджин остановил его жестом. — Просто возьми. Привыкнешь. Пить хорошее пиво или вот это, — он кивнул на свой фруктовый напиток, — из гранёного стакана — это как слушать симфонический оркестр через старый телефонный динамик. Вкус раскрывается иначе. Надо внести изменения в ваш мир. Бокал есть и для пива, и для вина, и для чего угодно. Попробуй, потом скажешь спасибо. Феликс хмыкнул, но коробку взял. Он поставил один бокал рядом со своим привычным местом на диване. Тот выглядел там инородно, почти по-королевски среди пустых пивных банок. Но настоящий переворот случился, когда Хенджин принёс новую партию масок. Это были не просто белые тряпочки. Это была коллекция масок с мордами животных. Эффект был ошеломляющим. Ржач стоял дикий. * Феликс, натянув маску с розовыми ушками и усами, стал похож на растерянного кота, который случайно попал не в ту квартиру. * Чанбин с его вечно недовольным выражением лица в маске коалы выглядел так комично, что даже сам не выдержал и улыбнулся. * Крис, огромный и мощный, с круглой собачьей пастью, вызывал приступы неконтролируемого смеха у всех остальных. * А Джисон... Джисон в маске хомяка с огромными щеками был апогеем абсурда. Казалось, он сейчас набьёт эти нарисованные щеки всем попкорном, что найдёт в доме. Сам Хенджин выбрал себе маску орангутанга. Когда парни спросили почему, он ответил абсолютно серьёзно: — Она самая расслабляющая. С бамбуковыми экстрактами. Помогает снять напряжение в области лба. С тех пор пятницы изменились навсегда. Они могли купить ведро острых крылышек и долго, смачно есть их, запивая кто чем привык. Или заказать гору бургеров. Но теперь это всегда сопровождалось ритуалом: сначала умывание пенкой (уже без напоминаний), затем десять минут тишины под звериными личинами, и только потом — еда и разговоры. Хенджин ощущал себя настоящим проводником в этот новый, удивительный мир. Он рассказывал им обо всём, что знал. — Вы вообще представляете, сколько всего существует? — говорил он, размахивая вилкой. — Есть очищающее масло, которое растворяет мазут лучше любого растворителя. Есть патчи от синяков под глазами. А есть... Он сделал драматическую паузу. — ...спрей от запаха ног. Парни замерли. Даже Чанбин перестал жевать. — Да ладно? — После смены надо в кеды брызнуть, — невозмутимо продолжал Хенджин. — А то гараж потом воняет. И в шкафчик можно. Реально работает. Чтобы доказать свои слова, он однажды принёс маленький экспериментальный баллончик. Парни недоверчиво передавали его друг другу, читали состав на обороте и принюхивались к нейтральному, свежему запаху внутри. Идея опрыскивать свою рабочую обувь перед уходом домой уже не казалась им такой уж нелепой и «не мужской». Это было практично. Это работало. И это было ещё одной маленькой победой Хенджина в его миссии по окультуриванию мужского населения этого гаража. — Ты нам масло лучше растворителя принеси попробовать, — подал голос Чанбин. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и с интересом слушал лекцию Хенджина. В его словах не было обычного скепсиса, только усталая деловитость. — А то надо смесь целую делать: моющее средство, глицерин, растворитель... А потом ещё содой тереть. Он поморщился, вспоминая процесс. — Мешаешь эту дрянь на весь гараж на пару дней, воняет страшно. А толку? Всё равно въевшуюся грязь под ногтями до конца не берёт. Мажем этой смесью, она высыхает, коркой покрывается. Его потом смывать надо, оставлять... — он махнул рукой. — Замучаешься. Чанбин просто уже устал. Устал от того, что уход за руками после работы превращался в отдельную рабочую смену по смешиванию химикатов. Идея о том, что существует готовое средство, которое «раз — и всё за минуту», звучала для него как музыка. Хенджин внимательно посмотрел на него. Это была не жалоба, а конкретная рабочая задача. И он любил решать задачи. — Понял тебя, — кивнул архитектор. — Есть такое. Не совсем масло, скорее паста-скраб на основе натуральных масел и мелкого абразива. Действует именно так, как ты описал. Разводить ничего не надо. Нанёс, немного подождал, пока грязь размягчит, и смыл тёплой водой. Никакого запаха ацетона на весь гараж. Он сделал паузу, обводя взглядом всех присутствующих. — Я посмотрю, что можно найти. Должно быть профессиональное средство, которым механики пользуются. Чтобы руки потом не сохли и не трескались дальше. Эта фраза про «не сохли и не трескались» зацепила Феликса. Он молча посмотрел на свои ладони. Крем, который дал ему Хенджин тогда в гараже, действительно помогал, но к концу смены кожа всё равно становилась сухой, как старый пергамент. Мысль о средстве, которое могло бы решить главную проблему без лишних заморочек, показалась невероятно привлекательной. — Слушай, а это точно работает? — спросил он, прерывая затянувшееся молчание. — Не как та пена для лица, которая только щиплется? — Точно, — уверенно ответил Хенджин. — У меня есть знакомый в магазине профессиональной косметики. Я у него спрошу. Принесу вам на пробу. В этот момент стало окончательно ясно, что их пятничные посиделки перестали быть просто встречей друзей. Они превратились в своего рода консилиум или фокус-группу, где рабочие проблемы обсуждались с помощью инструментов из совершенно другого, ранее чуждого им мира. И этот мир, как оказалось, мог предложить вполне практичные решения для их грязной и тяжёлой работы. Крис сделал большой глоток из своей банки с пивом, вытер тыльной стороной ладони выступившую на лбу испарину (маску он уже снял и бросил на стол) и продолжил: — А то я вчера куртку свою стирал. Три раза. Вроде чистая, а понюхаешь — всё равно бензином несёт. Есть от этого что-нибудь? Или мне теперь только химчисткой пользоваться? Он задал вопрос по существу. Для него это была не прихоть, а бытовая проблема, которая портила хорошую вещь. И этот подход был Хенджину гораздо ближе и понятнее, чем абстрактные рассуждения о красоте. Архитектор оживился. Новая задача! Он любил, когда задачи ставились так конкретно. — Конечно есть, — тут же откликнулся он, отставляя свой фруктовый напиток. — Это называется «энзимный очиститель» или «активатор стирки». Специально для технических тканей, роб, спецодежды. Добавляешь колпачок в стиральную машину вместе с порошком, и он расщепляет молекулы масла и бензина. Запах уходит полностью после первой же стирки. Куртка будет как новая. Хенджин говорил уверенно, потому что сам пользовался таким средством для своих брюк, когда случайно обтирался о свежевыкрашенную стену на стройке. — Я принесу. У меня дома где-то был флакон, могу поделиться для эксперимента. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой. Парни переваривали информацию. Их мир, казавшийся им простым и неизменным, вдруг начал трещать по швам. Оказывается, для каждой их проблемы — грязных рук, вонючих ботинок, пропитанной бензином одежды — существовал готовый, элегантный ответ в красивой упаковке из магазина, который они всегда обходили стороной. Феликс, глядя на эту сцену, тихо усмехнулся себе под нос. Он вспомнил тот вечер, когда впервые увидел Хенджина в баре. Тогда он показался ему инопланетянином, странным и чуждым. А сейчас этот «инопланетянин» сидел у него на кухне и решал их самые приземлённые, рабочие проблемы с помощью каких-то волшебных энзимов. Мир действительно перевернулся. — Ладно, — подытожил Феликс, хлопнув себя по коленям. — Экспериментальная лаборатория по уходу за автомеханиками объявляется открытой. Тащи свои скрабы и активаторы. Только давай без этих... — он кивнул на пустую упаковку от маски хомяка, — ...животных в следующий раз. Коала — это перебор. Меня до сих пор подкладывают. Феликс смотрит на своих приятелей из гаража. На их грубоватые шутки, сальные анекдоты, на то, как они хлопают друг друга по плечу. Он — часть этой стаи. Чтобы оставаться своим, нужно быть таким же: простым, понятным, интересующимся только машинами и пивом. Мысль о том, чтобы сказать «Хенджин, я люблю тебя», кажется ему настолько абсурдной и опасной в этом мире, что он давит её в зародыше, пугаясь собственной смелости. Он боится не столько того, что Хенджин его отвергнет (хотя и этого тоже), сколько того, что завтра вся банда будет перемигиваться у него за спиной. Его жизнь превратится в бесконечный кошмар из подколов и двусмысленных фраз. Эта перспектива парализует его волю лучше любых цепей. И вот наступает этот момент. Пятница. Фея чистоты делает свою работу и уходит, оставляя после себя идеальный порядок и главное — результат. Форма. Раньше она была его проклятием. Засаленные манжеты, въевшееся масло, пятна солярки, которые приходилось тереть до мозолей, а потом зашивать расползающиеся швы. Три стирки подряд, едкий запах пота и бензина, который, казалось, никогда не выветрится. Это был сизифов труд, символизирующий его собственную загнанность. А теперь... Теперь китель лежит на стуле. Ткань хрустящая, белоснежная. И пахнет он не химией. Пахнет чистотой, лёгкостью, чем-то новым и приятным. Этот чужой человек, эта женщина, одним махом избавила его от унизительной, постыдной рутины. Она подарила ему эту чистоту. И в этот момент что-то щёлкает. Усталость. Физическая усталость от постоянной борьбы с пятнами смешивается с колоссальным моральным напряжением от необходимости скрывать свои чувства. Ему осточертело всё зашивать — и форму, и своё сердце. Вид идеально чистой, приятно пахнущей одежды стал последней каплей. Эта форма — символ. Символ того, какой может быть его жизнь, если отбросить грязь, страх и притворство. Такой же чистой и лёгкой. Желание признаться Хенджину вспыхивает в нём с новой, ослепляющей силой именно сейчас. Потому что больше нет сил жить в этой лжи. Он хочет сделать шаг навстречу настоящему себе так же отчаянно, как хотел избавиться от пятен на рукаве. Но страх перед гаражными парнями всё ещё держит его за горло ледяной хваткой. Хенджин сидел на диване, и его грусть была почти осязаемой. Он не смотрел на Феликса прямо, но тот чувствовал этот взгляд кожей. Словно магнитом его потянуло к этому человеку, который казался таким чистым, недосягаемым... как дорогой парфюм из того самого магазина, куда он раньше боялся даже зайти. Феликс сел рядом, чувствуя, как колотится сердце. Слова давались с трудом, они были неуклюжими, корявыми, совсем не похожими на ту поэзию, что звучала у него в голове. — Что же ты задумал спросить? — голос Хенджина был тихим, но в нём слышалось напряжение. Феликс шумно выдохнул, собираясь с силами. — Хенджин, я... кажется, я тебя рассмотрел. Да, ты не такой, как мы. Весь в чистом. Но я вот как-то понял, что магазин косметики не так страшен. И ещё раз извини, но сил нет терпеть. Ты ведь не растворяющее масло. Ты скорее запах парфюма. Стойкий, надолго, если сырьё качественное. Он замолчал, ожидая реакции, но её не последовало. Хенджин лишь приподнял бровь, всё ещё не понимая или делая вид. — Согласен, наверное, я люксовый парфюм. А что? Есть претензии? — наконец сказал он, облизнув губы. Этот простой жест выбил Феликса из колеи. — А то, что я... брызнулся немного. Куда-то в район шеи... — хрипло прошептал Феликс и, отбросив сомнения, наклонился к самому лицу Хенджина, сокращая дистанцию до минимума. Взгляд Хенджина изменился. В нём больше не было отстранённой грусти, только внимательный, тёмный огонь. — Ну дак в чём дело, малыш? — его голос стал ниже, бархатнее. И тогда Феликс решился. Он выпалил то, что действительно пугало: — В том, что я не знаю... а ты надолго останешься или после первого мытья исчезнешь? На него смотрели очень внимательно, изучающе. А потом Хенджин улыбнулся — медленно, понимающе. — Очень стойкий парфюм хранит запах долго, Феликс. На одежде, иногда на коже. Иногда он въедается в простынь и подушку. И пахнет, и пахнет... Слова закончились. Логика, метафоры, страхи — всё это стало неважным. Феликс больше не мог ждать ответа. Он просто сделал последний шаг, оседлав колени Хенджина, чтобы стать частью этого «стойкого аромата». Его руки зарылись в волосы приятеля, а губы жадно впились в пухлые, сладкие губы, о которых он грезил столько времени. Ответом ему послужили сильные руки, сомкнувшиеся на талии и притянувшие его ближе. Кажется, Хенджин был прав. Действительно надо меньше слов. Мир сузился до размеров дивана, а затем — до простыней. Остались только они вдвоём и гулкая тишина гаража за окном, которая больше не казалась угрожающей. Феликс чувствовал себя так, будто его разобрали на части, чтобы собрать заново, но уже по-другому. Хенджин был везде. Его губы были горячими и настойчивыми, оставляя влажные следы на коже. Он начал с шеи, там, куда Феликс метафорически «брызнулся парфюмом», словно проверяя, насколько стойкий этот аромат на самом деле. Поцелуи спускались ниже, обжигая ключицы, заставляя выгибаться навстречу прикосновениям. Феликс тонул в ощущениях. Каждое касание губ отзывалось дрожью во всём теле. Это было совсем не похоже на торопливые фантазии или стыдные сны. Это была реальность — тяжёлая, осязаемая, пахнущая чистотой, шампанским и чем-то неуловимо мужским, настоящим. Хенджин не спешил, он изучал каждый сантиметр его тела языком и губами, как дегустатор смакует редкое вино. Плечи, грудь, живот... каждое новое прикосновение вытягивало из Феликса тихий стон. Он запустил пальцы в волосы Хенджина, комкая их, притягивая ближе, боясь, что это всё исчезнет, окажется лишь пьяным наваждением. Но тело под ним было реальным, твёрдым, горячим. Руки Хенджина, сильные. Слова кончились. Весь словарный запас, все эти сложные метафоры про парфюм и химчистку, испарились из головы, оставив лишь первобытный, животный язык тела. Феликс действительно плавился. Как мороженое, забытое на солнце в июльский полдень — он терял форму, становился податливым, текучим. В этих больших, уверенных руках Хенджина он чувствовал себя маленьким и хрупким, но при этом абсолютно защищённым. Каждое прикосновение срывало с него очередной слой брони, обнажая нервы. Он больше не мог контролировать звуки, которые рвались из груди. Это уже не были стоны. Это было низкое, утробное мычание, когда губы Хенджина находили особенно чувствительную точку на шее или ключице. Это было глухое рычание от невыносимой нежности и желания, которое скручивалось внизу живота тугой, горячей спиралью. Он цеплялся за плечи Хенджина, оставляя красные следы от ногтей, словно боясь упасть в ту бездну, к краю которой его подводили. Ощущение было совершенно иррациональным. Тело стало невероятно тяжёлым, вдавленным в простыни, и одновременно лёгким, почти невесомым. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами плясали цветные пятна. Чувство нарастало лавиной, грозя смести остатки самообладания. Ему казалось, что ещё одно движение, один поцелуй — и эта спираль внутри лопнет, подбросив его вверх. Он был ракетой на стартовом столе, готовой к запуску. Дрожь пробегала по всему телу, концентрируясь в одной точке, и Феликс выгнулся дугой, беззвучно открывая рот в немом крике, полностью отдаваясь этому всепоглощающему чувству полёта, которое вот-вот должно было начаться, уверенно скользили по его бокам, бёдрам, сминая ткань одежды, которая вдруг стала невыносимой преградой. Мир окончательно перестал существовать. Были только эти обжигающие поцелуи, тяжесть чужого тела и нарастающее, пульсирующее желание, которое концентрировалось внизу живота тугим узлом. Феликс плавился под этими ласками, теряя связь с реальностью, пока весь мир не свёлся к одной-единственной точке соприкосновения и потребности быть ещё ближе, раствориться друг в друге без остатка. Да, именно так всё и было. Никакой драмы с криками «не бывать этому!» или испуганными взглядами. В гараже повисла тишина, но она была не осуждающей, а скорее... оценивающей. Парни действительно открыли рты, но лишь на секунду. Первым тишину нарушил Крис, шумно втягивая длинную лапшу с сыром. Он откинулся на спинку старого дивана, вытер тыльной стороной ладони рот и философски изрёк: — Ну что поделать, Феликса было не спасти с самого начала. Феликс, который в этот момент как раз подносил ко рту вилку с вожделенным сырным комом, чуть не подавился от возмущения. — Это почему это?! — возмутился он, краснея. Крис пожал плечами, словно объясняя очевидное: — А ты сам подумай. Красивый мужик в идеально сидящем костюме, пахнущий лучше, чем наша новая полироль для торпеды. Тут никто бы не устоял. Ну кроме нас, конечно, потому что я, например, кажется, сам влюбился. В гараже грянул дружный хохот. Напряжение окончательно спало, растворившись в аромате горячей еды и дружеских подколов. — И вообще, — продолжил Крис, ткнув пальцем в сторону молчаливо улыбающегося Чанбина, — вот ты чего? Я смотрю, ты тоже запахи новые тестируешь? Вон, кокосом от тебя внезапно повеяло. Делись давай, скряга! Где взял такую баночку? Чанбин только фыркнул в ответ, пряча лукавую улыбку за стаканом с чаем. Хенджин же просто переглянулся с Феликсом, и в этом взгляде читалось всё: и лёгкая победа над их общим прошлым страхом, и тепло от того, что их приняли такими, какие они есть. Их маленький мир стал целым, и теперь даже банальная кастрюля лапши с сосисками казалась лучшим пиршеством на свете.