Династия на коленях

Аромат роз в дальнем углу султанского сада ночью становился удушающе сладким, почти ядовитым. Хатидже-султан шла по гравиевой дорожке, не разбирая пути. Шелковый подол ее ночного платья цеплялся за шипы кустов, но она не замечала этого. В ушах все еще звенел холодный, равнодушный голос Ибрагима. Очередная ложь. Очередной запах чужих благовоний на его кафтане. Великий визирь империи больше не считал нужным даже прятать свои измены от той, кто подарила ему его величие. Она остановилась у старой мраморной беседки, задыхаясь от слез и душащего обидой гнева. На этот раз боль была слишком острой. Она, представительница великой династии Османов, была брошена на алтарь чужого тщеславия и забыта. — Вы погубите эти прекрасные розы своими слезами, султанша, — тихий, бархатный, но уверенный голос заставил ее вздрогнуть. Из тени кипарисов шагнул Рустем-ага. На нем был простой кафтан главного мирахура, но держался он так, словно сад принадлежал ему. В его темных глазах не было привычного для слуг страха — лишь хищный, затаенный блеск, который Хатидже замечала и прежде, во время их случайных встреч у конюшен. — Дерзкий раб, — выдохнула Хатидже, пытаясь вернуть лицу маску ледяного величия, хотя ее губы дрожали. — Как ты смеешь находиться здесь в такой час? Уходи, пока я не велела казнить тебя. Рустем не шелохнулся. Вместо этого он сделал шаг вперед, сокращая расстояние до опасного минимума. — Вы можете казнить меня на рассвете, госпожа, — негромко произнес он, и в его голосе послышалась опасная, манящая сила. — Но сейчас я не уйду. Я слишком долго смотрел, как Ибрагим-паша топчет сокровище, ради которого другие отдали бы жизнь. Он слеп. Он променял солнце на дорожную пыль, а вы продолжаете оплакивать его грехи. Эти слова ударили Хатидже в самое сердце. Никто и никогда не смел говорить с ней так открыто о позоре ее брака. Гордость требовала позвать стражу, но женская обида и измученное одиночеством тело требовали иного. Она посмотрела в лицо Рустема — волевое, сильное, полное первобытной мужской уверенности, которой так не хватало утонченному, погрязшему в интригах Ибрагиму. — Ты безумец, Рустем... — прошептала она, но ее голос сорвался. — Ради вас — да, — ответил он. Рустем сделал последний шаг и нарушил самый строгий запрет империи — его широкая, мозолистая от поводьев ладонь коснулась ее нежной, влажной от слез щеки. Хатидже замерла, судорожно вздохнув. Прикосновение было горячим, властным и одновременно невероятно бережным. Он медленно стер слезу большим пальцем, а затем его рука скользнула ниже, сжимая ее тонкую шею, заставляя закинуть голову назад. Взгляд Рустема скользнул по ее приоткрытым губам. В нем не было покорности раба — это был взгляд мужчины, который забирал то, что принадлежало ему по праву силы. Хатидже задрожала, когда его губы накрыли ее собственные. Этот поцелуй не был похож на редкие, холодные ласки Ибрагима. Рустем целовал ее жадно, требовательно, забирая все ее дыхание, словно выжигая из памяти султанши саму мысль о муже. На мгновение Хатидже попыталась оттолкнуть его, упершись ладонями в его крепкую грудь, но это лишь раззадорило мирахура. Он перехватил ее запястья одной рукой, прижимая ее спиной к прохладной мраморной колонне беседки. Обида, копившаяся годами, превратилась в безумную, порочную страсть. Хатидже выгнулась навстречу его телу, утопая в этом греховном чувстве мести и долгожданного, бурного очищения. Рустем рывком опустил ее на широкую мраморную скамью, усыпанную опавшими лепестками роз. Его пальцы путались в ее шелковых волосах, срывая драгоценные шпильки, которые с тихим звоном падали на каменный пол. Тонкая ткань ее платья с шорохом поддалась под его сильными руками. Когда его горячие губы коснулись ее шеи, а затем спустились к ключицам, Хатидже закусила губу, чтобы ее стон не разнесся по ночному саду. Каждое его движение было наполнено дикой, необузданной силой. Он владел ею не как госпожой, а как женщиной, полностью подчиняя себе ее волю. В эту ночь под покровом темноты и аромата роз Хатидже-султан впервые за многие годы почувствовала себя желанной. Это было падение в бездну, порочная измена, за которую обоим грозила смерть, но в объятиях мирахура она чувствовала себя живой. Она впивалась ногтями в его плечи, принимая его жесткую, исступленную ласку, и с каждым толчком его тела вычеркивала Ибрагима из своей души. Когда все закончилось, в предрассветных сумерках сада воцарилась тишина. Рустем бережно укрыл ее своим кафтаном, целуя ее пальцы с глубоким, теперь уже искренним почтением. В его глазах больше не было скрытой искры — там горел торжествующий огонь победителя. Хатидже смотрела на него, поправляя растерзанное платье. На ее губах играла едва заметная, горькая, но властная улыбка. Она больше не была сломленной жертвой. Ибрагим-паша еще не знал, что этой ночью в розарии Топкапы родилась сила, которая сотрет его в порошок. Утреннее солнце едва коснулось позолоченных крыш Мраморного дворца, когда Хатидже-султан переступила порог своих покоев. Ее тело, еще хранившее обжигающий жар мозолистых рук Рустема и жесткость мраморной скамьи, ныло от непривычной, дикой усталости. Каждое движение шелка по коже отзывалось сладкой, порочной судорогой. Она едва успела сменить растерзанное платье на тяжелый парчовый кафтан и спрятать под соболий воротник багровый след, оставленный зубами мирахура на ее шее, как двери распахнулись. Вошел Ибрагим. Великий визирь выглядел безупречно. На лице — дежурная маска скорбной заботы, в глазах — холодная пустота, которую он разучился скрывать. — Хатидже, любовь моя, — Ибрагим подошел, пытаясь коснуться ее пальцев губами. — Служанки сказали, что ты ушла в сад еще до рассвета. Ночные туманы Топкапы опасны для твоего здоровья. Ты бледнее обычного. Раньше от этого равнодушного, лживого тона у нее сжалось бы сердце. Она устроила бы скандал, требуя правды о его ночных визитах к Нигяр. Но теперь Хатидже лишь слегка отстранила руку, глядя на мужа сверху вниз — так, словно он действительно был лишь купленным рабом ее брата-султана. — Сад прекрасен на рассвете, Ибрагим, — ответила она, и в ее обычно нежном голосе прорезались новые, стальные ноты. — Земля там оказалась на удивление... горячей. Гораздо горячее, чем постель в этом дворце. Ибрагим на мгновение нахмурился, не понимая двусмысленности, но списал все на очередные капризы обиженной женщины. — Нам предстоит тяжелый день, султанша. Сегодня в Главном Диване соберутся все беи и паши. Я должен идти, — он небрежно поцеловал воздух возле ее щеки. — Отдыхай. Твои слезы утомляют меня. Хатидже проводила его взглядом, и на ее губах расцвела торжествующая, хищная улыбка. «Утомляют? О нет, Паргалы, — подумала она, коснувшись пальцами искусанных Рустемом губ. — Скоро ты будешь умолять меня о пощаде». Зал заседаний Дивана дышал важной, чопорной строгостью. Султан Сулейман восседал за золоченой решеткой тайного окна, Ибрагим-паша вел совет, а у дверей, среди высших чинов, занял свое законное место главный мирахур империи — Рустем-ага. Хатидже-султан, имевшая право наблюдать за советом из укрытия, на этот раз решила пройти через галерею, открытую взорам присутствующих, якобы направляясь к Валиде. Ее появление заставило пашей склонить головы, но взгляд султанши искал лишь одного человека. Рустем стоял, вытянувшись в струну, держа руки на эфесе сабли. Но стоило шуршанию юбок Хатидже раздаться в зале, как его тяжелый, раздевающий взгляд впился в ее силуэт. Между ними вспыхнула искра — грязная, греховная тайна, которая разворачивалась прямо под носом у великого визиря. Ибрагим в этот момент уверенно вещал о налогах в Румелии. Он стоял спиной к Рустему, совершенно не замечая, как за его спиной рушится его мир. Проходя мимо мирахура, Хатидже намеренно замедлила шаг. Она поправила тяжелую шелковую шаль, открывая взгляду Рустема ту самую багровую отметину на шее. Глаза Рустема потемнели от вспыхнувшего вожделения. Прямо на глазах у Дивана, пока Ибрагим монотонно говорил о верности государству, мирахур сделал едва заметное, но глубоко порочное движение: он медленно провел большим пальцем по эфесу своей сабли, имитируя то, как ласкал ее тело несколько часов назад, и хищно облизал нижнюю губу. Хатидже почувствовала, как к щекам прилила кровь, а внизу живота сжался тугой узел. Эта опасность пьянила сильнее вина. Вместо того чтобы отвернуться, султанша бросила на него ответный, непристойный для ее статуса взгляд. Ее ладонь скользнула по собственному бедру, замирая у разреза кафтана, словно напоминая ему о том, как легко эта ткань поддавалась его рукам ночью. На секунду она опустила веки, шумно вдохнув ртом воздух, будто заново переживая момент его жесткого толчка. Рустем дерзко ухмыльнулся, его пальцы на рукояти сабли сжались крепче, выдавая готовое взорваться напряжение. Все это длилось не более трех секунд, но для обоих это было изощренной прелюдией к их следующей ночи. — ...и поэтому, повелитель, Румелия будет полностью под контролем, — закончил свою речь Ибрагим, поворачиваясь к залу. Хатидже уже удалялась, покачивая бедрами с невиданной ранее уверенностью, а Рустем снова принял образ покорного, неподвижного слуги. Великий визирь империи стоял посреди Дивана, гордый своей властью, абсолютно не подозревая, что его жена и обычный конюший только что мысленно раздели друг друга прямо перед его троном. Заседание Дивана еще не успело завершиться, а Хатидже-султан уже покинула галерею. Уходя, она бросила на Рустема один-единственный взгляд — долгий, многозначительный, косой взгляд в сторону восточного крыла, где располагался личный кабинет Великого визиря. Ее пальцы при этом едва заметно очертили полукруг на талии, приподнимая подол кафтана. Это был прямой приказ. Опасный, безумный, но не терпящий отлагательств. Ибрагим-паша в этот момент вместе с султаном Сулейманом удалился в личные покои повелителя для конфиденциальной беседы. У них было как минимум два часа. Рустем дождался, пока паши начнут расходиться, и тенью скользнул в пустынные коридоры дворца. Сердце конюшего стучало в такт его тяжелым шагам. Дерзость султанши разжигала в нем первобытный охотничий инстинкт. Ворваться в кабинет самого могущественного человека империи и забрать его женщину прямо на его рабочем столе — о такой мести и триумфе Рустем не мог даже мечтать. Он без стука толкнул тяжелую дубовую дверь кабинета Ибрагима и запер ее на засов изнутри. Повернувшись, мирахур на секунду замер, и его дыхание перехватило. Зрелище, представшее его глазам, нарушало абсолютно все законы ислама, приличия и дворцового этикета. Хатидже-султан стояла спиной к нему у огромного окна, глядя на Босфор, но при звуке шагов медленно повернулась. На ней не было тяжелых парчовых кафтанов, скрывающих фигуру. Она полностью избавилась от верхней одежды, оставшись в одном лишь прозрачном, как туман, шелковом нижнем платье — нижнем камизе хасеки, который обычно шился из тончайшего белого муслина. Ткань была настолько невесомой и прозрачной, что сквозь нее во всех подробностях просвечивали округлые очертания ее груди с потемневшими от возбуждения сосками, тонкая талия и изгиб бедер. Ее роскошные волосы были распущены и тяжелыми волнами падали на обнаженные плечи. В довершение всего, подол платья был бесстыдно подтянут выше колен, обнажая стройные, гладкие ноги — невиданный грех для мусульманской женщины, тем более для сестры султана. На ее лице не было и следа былой покорности; глаза горели лихорадочным, порочным блеском. — Ты заставил меня ждать, Рустем, — порочно и тихо произнесла она, откидывая волосы назад. Рустему не нужны были слова. Хищный рык вырвался из его груди. Он в три широких шага преодолел расстояние между ними, на ходу срывая с себя пояс. Его движения были лишены всякого почтения. Он схватил ее за бедра, приподнимая, и с силой усадил прямо на массивный дубовый стол Ибрагима-паши. Книги, государственные свитки и чернильницы с грохотом полетели на пол, но никого из них это не волновало. — Вы сами захотели этого, госпожа, — прохрипел Рустем, его голос был полон животной страсти. Он грубо, без церемоний рванул ворот ее прозрачного платья, обнажая грудь, и тут же впился зубами в ее нежную кожу, оставляя новые багровые метки поверх утренних. Хатидже судорожно выгнулась, впиваясь ногтями в его крепкие плечи, едва сдерживая крик, готовый сорваться с губ. Рустем перехватил ее руки, прижал их к столу над ее головй, а другой рукой резко раздвинул ее ноги. Его натиск был жестким, скорым и абсолютно безжалостным. Он брал ее глубоко и грубо, вколачивая в столешницу, на которой Ибрагим еще утром подписывал указы. Стол визиря глухо поскрипывал от каждого его мощного толчка. Хатидже кусала собственные губы до крови, задыхаясь от этой порочной, грязной ласки. Эта грубость пьянила ее — она чувствовала, как с каждым движением этого мужчины из нее выходит вся многолетняя боль и унижение. Она была его рабыней в этой страсти, но одновременно — абсолютной хозяйкой его судьбы. В это же время по коридору, насвистывая под нос, шел Матракчи Насух. Он нес важные карты для визиря и направлялся прямо к его кабинету. Однако, не дойдя нескольких метров, Насух остановился. До его ушей донеслись странные звуки, шедшие из-за запертых дверей кабинета Паргалы. Тяжелое, прерывистое мужское дыхание, глухие, ритмичные удары дерева о стену и тихие, полные сладострастной муки женские стоны, которые невозможно было перепутать ни с чем. Матракчи понимающе и горько усмехнулся, покачав головой. Он развернулся обратно, решив не мешать. «Эх, Ибрагим, Ибрагим... — подумал про себя Насух, направляясь прочь по коридору. — Ничему тебя жизнь не учит. Только-только Диван закончился, а ты уже притащил в свой кабинет очередную девку. Мало тебе было Нигяр? Совсем страх потерял. Если Хатидже-султан узнает, что ты прямо на ее глазах, во дворце, развлекаешься с любовницами, пока она страдает в одиночестве — твоя голова точно слетит с плеч». Насух даже представить себе не мог, насколько сильно он ошибался. А за дверью кабинета Рустем сделал последний, самый мощный толчок, заставив Хатидже содрогнуться в беззвучном, изнуряющем экстазе. Он упал грудью на ее тяжело вздымающееся тело, тяжело дыша ей в шею. Хатидже лежала среди раскиданных государственных бумаг Ибрагима, ее прозрачное платье было безнадежно испорчено, а по телу струился пот. Она посмотрела на Рустема, который медленно отстранялся, приводя в порядок свою одежду, и на ее губах заиграла зловещая, торжествующая улыбка. Месть Ибрагиму была совершена в самом святом для него месте, и это было только начало. Едва Рустем успел раствориться в полумраке дворцовых коридоров, а Хатидже-султан — наспех привести себя в порядок и через тайный ход вернуться в свои покои, к дверям кабинета подошел Ибрагим-паша. Встреча с повелителем затянулась, и визирь был взвинчен. Он толкнул дверь, шагнул внутрь и резко остановился. Из горла Паргалы вырвался глухой рык. Кабинет, который всегда был образцом штормового, но строгого порядка, выглядел так, словно в нем бушевал ураган. Массивный дубовый стол был сдвинут с места. На полу валялись важные государственные свитки, карты Румелии и разбитая чернильница — темная лужа медленно впитывалась в дорогой персидский ковер. — Что здесь произошло?! — процедил Ибрагим сквозь зубы, швыряя кафтан на кресло. Он подошел к столу, собираясь поднять бумаги, но замер. На полированном дереве, прямо поверх отчетов о казначействе, явственно виднелись влажные разводы от пота и... смазанные следы женских ладоней. Ибрагим наклонился ближе и шумно втянул носом воздух. В комнате пахло не сухими чернилами и не дешевым мускусом Нигяр-калфы, который он знал слишком хорошо. В воздухе витал тяжелый, удушающе сладкий и порочный аромат редкого розового масла, смешанный с животным, пьянящим запахом недавней страсти. Эти духи Ибрагим узнал бы из тысячи. Розовый концентрат, который доставляли лично для Хатидже-султан из Дамаска. Паргалы почувствовал, как внутри все леденеет. Куски мозаики начали складываться в его голове: странные слова Хатидже утром о «горячей земле сада», ее вызывающий взгляд в Диване. — Нет, этого не может быть... Она бы не посмела, — прошептал Ибрагим, но его взгляд упал на пол возле ножки стола. Там, в тени, блестела золотая шпилька, украшенная мелким жемчугом. Шпилька, которую он сам подарил Хатидже на годовщину свадьбы. Ибрагим поднял ее, и его пальцы задрожали от ярости. Его жена была здесь. И она была здесь не одна. Но кто, во имя Аллаха, посмел осквернить его стол и взять сестру султана прямо под носом у всей империи? Два дня спустя в уединенном павильоне на окраине султанского сада, скрытые от чужих глаз, Рустем и Хатидже сплелись в очередном страстном объятии. Но теперь их близость питалась не только похотью, но и скорой, жестокой расправой. Рустем, тяжело дыша, целовал обнаженное плечо султанши, пока его пальцы лениво перебирали пряди ее волос. — Ибрагим ищет виновного, госпожа, — негромко произнес мирахур, и на его губах заиграла хищная усмешка. — Он нашел вашу шпильку. Паргалы ранен в самую гордость, он рыщет как бешеный пес. Нам пора нанести решающий удар, пока он не вышел на мой след. Хатидже приподнялась на локтях, и в ее глазах, когда-то полных слез, теперь отражалась холодная пустота истинной дочери Османов. — Мой великий муж слишком долго считал себя неприкасаемым, Рустем, — прошептала она, жестко очертив пальцем контур его губ. — Он думает, что его измена с Нигяр останется нашей семейной тайной. Но что будет, если свидетелем его позора станет сам повелитель? Рустем довольно прищурился. План, который они вынашивали, был гениален в своей простоте. — Нигяр-калфа сделает все, что я ей прикажу, — уверенно сказал Рустем. — Я внушу ей, что Ибрагим хочет бежать с ней, и прикажу ждать его сегодня ночью в старом охотничьем домике у Босфора. Ибрагиму же мы подкинем записку от ее имени, что она тяжело больна и умоляет о последней встрече. Его тщеславие и остатки страсти погонят его туда. — А я, — подхватила Хатидже, и ее голос зазвучал зловеще, — со слезами на глазах приду к брату Сулейману. Я скажу ему, что Ибрагим снова пропал, что мне страшно за его жизнь, и попрошу повелителя лично поехать со мной на поиски его «верного друга» в то самое место. Сулейман любит брата, он не откажет мне. Рустем притянул Хатидже к себе для нового, долгого поцелуя, скрепляя этот порочный союз крови и мести. Глубокой ночью двери старого охотничьего домика с грохотом распахнулись. В комнату, где на шелковых подушках в объятиях Нигяр-калфы лежал полуобнаженный, застигнутый врасплох Ибрагим-паша, вошел султан Сулейман. За его спиной стояли гвардейцы-янычары с факелами и Хатидже-султан. Взгляд повелителя был чернее самой грозовой ночи. — Ибрагим... — тихо, но так, что стены задрожали, произнес Сулейман. — Так вот какова твоя верность Дивану, государству и моей сестре? Ибрагим в ужасе скатился с постели, падая на колени и пытаясь закрыться сорванным покрывалом. Он посмотрел на Хатидже, ожидая увидеть на ее лице слезы и крики боли. Но султанша стояла неподвижно. На ее губах играла едва заметная, торжествующая улыбка женщины, которая забрала у него все. А в тени за спиной султана Сулеймана стоял главный мирахур Рустем-ага, чей взгляд обещал Паргалы скорую и неизбежную казнь. В подземельях Топкапы пахло сыростью и скорой смертью. Ибрагим-паша, еще вчера бывший вторым человеком в империи, сидел на каменном полу. На его запястьях звенья цепей казались неподъемными. Когда тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась, в камеру вошел султан Сулейман. Его лицо напоминало застывшую маску из мрамора. Ибрагим рванулся вперед, насколько позволяли кандалы, и упал на колени, ловя подол султанского кафтана. — Повелитель! Сулейман! Мой брат! — хрипел Ибрагим, захлебываясь отчаянием. — Мой грех велик, я оступился с этой калфой! Но умоляю, выслушай меня! Не дай себя обмануть! Твоя сестра... Хатидже... она предала меня еще до того, как ты застал меня в том домике! Сулейман даже не взглянул на него, его голос прозвучал как удар топора: — Ты смеешь осквернять имя моей сестры, чтобы спасти свою шкуру, Ибрагим? — Это правда! Клянусь Аллахом! — безумные глаза Ибрагима расширились. — За день до этого в моем личном кабинете... Кто-то взял ее прямо на моем рабочем столе! Там был запах ее дамасских роз, там была ее жемчужная шпилька, разбросанные бумаги! Она изменила мне, Сулейман! Она пала так низко, как не падала ни одна блудница! Она подстроила мою ловушку вместе со своим любовником! Сулейман медленно повернул голову. В его глазах вспыхнула такая ярость, что Ибрагим осекся. Повелителю было невыносимо слушать, как человек, которого он возвысил, теперь пытается очернить чистокровную султаншу династии Османов. — Замолчи, предатель, — тихо, но сокрушительно произнес Сулейман. — Хатидже годами терпела твоё пренебрежение и плакала в одиночестве. Твоя грязная, жалкая ложь больше не коснется моих ушей. Ты потерял не только разум, но и остатки чести. Сулейман развернулся и вышел, оставив Ибрагима в темноте подземелья. Казнь свершилась глубокой ночью в уединенном дворике Мраморного дворца. Палачи действовали безмолвно и быстро. За этой сценой из темной галереи второго этажа наблюдали двое. Хатидже-султан стояла, облокотившись на перила, а за ее спиной, почти касаясь ее плеча своим горячим дыханием, замер Рустем-ага. Рука мирахура лежала на талии султанши под тяжелыми складками ее плаща, медленно и властно поглаживая шелк — прямое напоминание о том, кому теперь принадлежит эта женщина. Внизу Ибрагим отчаянно боролся. Черный шелковый шнур уже захлестнул его шею. Палачи потянули в разные стороны. Задыхаясь, теряя сознание, Ибрагим в последний раз вскинул голову вверх, к галерее. Лунный свет на секунду выхватил из темноты две фигуры. Ибрагим увидел свою жену, Хатидже, на чьих губах играла холодная, торжествующая улыбка. А прямо за ней... Рустема. Конюший смотрел на визиря сверху вниз с неприкрытой, хищной ухмылкой победителя. Рустем намеренно подался вперед, позволяя Ибрагиму увидеть, как его пальцы по-хозяйски сжимают бедро Хатидже. В этот самый последний миг, когда воздух навсегда покидал его легкие, Ибрагима пронзила страшная, жестокая правда. Это был не случайный любовник. Это был Рустем. Обычный мирахур спланировал все от начала до конца. Он не просто взял его жену на его столе — он использовал Хатидже как орудие, растоптал гордость Паргалы и его руками уничтожил Великого визиря. С этим страшным, безмолвным осознанием Ибрагим испустил последний вздох, и его тело обмякло на холодных камнях. Хатидже медленно выдохнула, чувствуя, как с плеч свалился огромный груз. Она повернулась в объятиях Рустема и позволила ему поцеловать себя прямо там, на галерее, над трупом своего мужа. После смерти Ибрагима место Великого визиря занял Айяс-паша, но в совете Дивана освободились другие важные посты. Сулейман искал верных людей. Согласно строгой иерархии, Рустем-ага за свои заслуги и преданность должен был получить назначение либо санджак-беем в далекий Теке, либо бейлербеем в Диярбакыр. Это означало немедленный отъезд из столицы. Узнав об этом, Хатидже пришла в ярость. Она не собиралась отпускать мужчину, который вернул ей вкус к жизни и страсти. Вечером она пришла в покои султана Сулеймана. На ней были траурные, но невероятно элегантные одежды, которые подчеркивали её хрупкость. В глазах стояли слезы «сестринской» любви и преданности. Она мягко опустилась на подушки у ног брата, положив голову ему на колени, как делала в детстве. — Сулейман, мой дорогой брат, — тихо заговорила она, умело используя всё свое обаяние. — Твое сердце разбито предательством Ибрагима, и мое тоже. Вокруг нас так мало тех, кому можно верить. Все эти паши в Диване спят и видят, как бы занять место поближе к твоему трону ради личной выгоды. Сулейман грустно погладил сестру по волосам: — Чего ты хочешь, Хатидже? — Я прошу тебя, не отсылай из столицы Рустема-агу, — она подняла на него преданный, умоляющий взгляд. — Он — единственный, кто не побоялся пойти против Ибрагима, когда узнал о его грехах. Он предан лично тебе, он верен династии до мозга костей. Если ты отправишь его в Диярбакыр или Теке, ты лишишь себя самого верного щита здесь, в Стамбуле. Назначь его одним из Визирей совета Дивана. Пусть его острый ум и преданность служат тебе прямо здесь, под твоим крылом. И мне... мне будет спокойнее знать, что рядом с тобой есть человек, готовый отдать за тебя жизнь. Сулейман долго всматривался в лицо сестры. Ее речи казались ему проявлением чистой заботы о его безопасности и государстве. Он не устоял перед этой мягкой, любящей силой. — Твоя правда, Хатидже, — наконец произнес повелитель. — В эти смутные времена мне нужны верные псы в столице. Быть по-твоему. Завтра утром Рустем-ага примет присягу и займет место в Диване как Третий визирь империи. Выйдя из покоев султана, Хатидже расправила плечи. Назначение Рустема визирем означало, что теперь он будет иметь легальный доступ во дворец Топкапы в любое время. Их порочные ночи станут еще ближе, а их совместная власть — еще абсолютнее. Зал заседаний Дивана встретил Рустема-пашу звоном парадного оружия и шепотом за спиной. Теперь на нем был тяжелый визирьский кафтан из парчи, расшитый золотыми нитями, а на голове — высокий кавук. Он больше не стоял у дверей. Его место было за круглым столом совета, по правую руку от новоиспеченного Великого визиря Айяса-паши. Айяс-паша, человек мягкий и осторожный, явно чувствовал себя неуютно. Рустем начал свою игру с первых минут. Когда обсуждался вопрос о распределении налогов с египетских провинций, Айяс-паша нерешительно замялся, листая свитки. — Если позволите, Великий визирь, — негромко, но весомо прервал его Рустем, мягко, но властно накрыв ладонью руку Айяса прямо поверх государственных бумаг. — Вы слишком обременяете себя мелочами. Повелитель ждет от вас глобальных решений по пограничным крепостям. Позвольте мне полностью взять на себя отчетность по казначейству Египта. Я избавлю вас от этой рутины. Айяс-паша, ошеломленный такой напористостью, но благодарный за снятие ответственности, поспешно закивал: — Да, Рустем-паша... Вы правы. Займитесь этим. Это был первый, едва заметный шаг. Рустем тонко, узел за узлом, начинал подминать под себя слабого Великого визиря, забирая реальную власть в свои руки. После заседания, в галерее Топкапы, путь Рустему преградил шелест пышных юбок. Хюррем-султан стояла перед ним, окруженная служанками. Ее лицо выражало крайнее недоумение и скрытую тревогу. Она рассчитывала сама возвысить Рустема, когда придет время, но он обошел её, взлетев на вершину Дивана без её ведома. — Рустем-паша, — Хюррем сузила глаза, пристально вглядываясь в его непроницаемое лицо. — Поздравляю с должностью. Однако я крайне удивлена. Еще вчера ты проверял уздечки на султанских конюшнях, а сегодня сидишь в совете. Как тебе удалось так быстро очаровать повелителя? Кто помог тебе открыть эти двери? Рустем почтительно склонил голову, но в его глазах Хюррем прочитала опасную независимость. — Благодарю, Хасеки Хюррем-султан, — спокойно ответил он. — Никаких тайн здесь нет. Это всего лишь мои скромные заслуги перед государством и верность нашему повелителю. Сулейман ценит тех, кто умеет вовремя искоренять предательство. Хюррем осталась стоять в коридоре, чувствуя, что этот мужчина ускользает из-под ее контроля, ведомый какой-то иной, неведомой ей силой. Наступила ночь. В Мраморном дворце, в бывших покоях Ибрагима-паши, царил полумрак. Хатидже-султан стояла у высокого зеркала. На ней было облегающее черное траурное платье из тяжелого шелка. Оно плотно обтягивало её зрелое, истомленное страстью тело, подчеркивая изгибы бедер и высокую грудь. Она носила траур для всего мира, но внутри нее полыхал пожар. Дверь без стука отворилась. Рустем вошел, заперев засов. На его лице горело торжество победителя Дивана. Он подошел к ней сзади, его тяжелые руки легли на ее плечи. — Ты визирь, Рустем... — прошептала Хатидже, откидывая голову на его грудь. — Мы сделали это. — Это только начало, моя султанша, — хрипло ответил он. Его терпение лопнуло. Рустем грубо, с треском рванул ворот ее облегающего черного платья. Шелк с шумом поддался, обнажая белую кожу. Он срывал с нее траурные одежды, словно сдирал саму память об Ибрагиме. Хатидже судорожно вздохнула, когда осталась полностью обнаженной среди разорванной черной ткани на персидском ковре. Рустем завалил ее прямо на огромную султанскую постель — туда, где раньше спал Паргалы. В эту ночь он владел ею с такой дикой, первобытной яростью, какой утонченный Ибрагим никогда не мог себе позволить. В своей порочной игре они исступленно сменили три позы, полностью отдаваясь греху: Рустем начал натиск сверху, заставив Хатидже широко раздвинуть ноги и закинуть их ему на плечи. Он вбивался в нее глубоко и жестко, заставляя султаншу кусать подушки, чтобы ее стоны не услышала стража за дверью. Перевернув её на живот, он поставил Хатидже на колени, жестко зафиксировав ее бедра своими сильными руками. Он брал ее сзади, грубо оттягивая ее роскошные волосы назад, заставляя ее выгибать спину в изнуряющем, греховном экстазе. На пике страсти Хатидже сама оседлала его сверху. Она двигалась на нем неистово, задавая безумный ритм, полностью теряя рассудок от осознания своей мести и новой, запретной любви. Комната наполнилась тяжелым дыханием и ароматом дамасских роз. Когда финал был близок, Рустем рывком отстранился, не желая оставлять свой след на простынях Ибрагима. Хатидже, тяжело и прерывисто дыша, с горящими глазами покорно опустилась перед ним на колени прямо на ковер. В знак своего полного подчинения этому мужчине и окончательного разрыва с прошлым, она приняла весь его горячий, брызнувший сок, слизывая его до последней капли и заглядывая Рустему прямо в глаза. На ее губах играла торжествующая, порочная улыбка. Ибрагим был мертв, а они с Рустемом только начали свое восхождение к абсолютной власти над империей. Хюррем-султан не верила в случайные совпадения. Молниеносный взлет Рустема на пост визиря не давал ей покоя, и она приказала своему самому преданному слуге действовать. — Сюмбюль, — тихо шептала Хасеки в своих покоях, сжимая кулаки. — Днем и ночью следи за Хатидже. Каждая ее встреча, каждый взгляд, каждая прогулка в саду — я хочу знать всё. Рустем прячет от меня тайну, и я вырву её вместе с его сердцем. Поздним вечером Сюмбюль-ага тенью скользил по слабо освещенным переходам, ведущим к Мраморному дворцу Хатидже. В его руках не было факела — лишь мягкие шаги и обостренный слух. Дойдя до уединенного коридора у личных покоев султанши, евнух замер, заметив, как в темноте мелькнул мужской силуэт. Сердце Сюмбюля радостно забилось: «Попался, голубчик! Сейчас я увижу твое лицо!» Он сделал шаг вперед, но внезапно из глубокой ниши за его спиной соткалась огромная, монументальная фигура. Чья-то тяжелая, как камень, ладонь намертво зажала рот Сюмбюля, перекрывая крик, а вторая рука мертвой хваткой обхватила его горло. — Тише, птичка, иначе это гнездо станет твоей могилой, — раздался над ухом леденящий, глухой шепот. Сюмбюль в ужасе скосил глаза и узнал это зловещее лицо. Это был Зал Махмуд-ага — безжалостный, беспринципный громила, которого Рустем-паша нанял своей личной правой рукой и палачом сразу после назначения в Диван. Зал Махмуд подчинялся только Рустему и не боялся ни бога, ни черта. Палач слегка ослабил хватку на шее, но приставил к боку евнуха острое лезвие кинжала. — Слушай меня внимательно, евнух Хюррем-султан, — процедил Зал Махмуд, и его глаза сверкнули в темноте. — Еще раз твои кривые ноги принесут тебя в это крыло дворца — и я лично выпущу тебе кишки, заверну в ковер и сброшу на дно Босфора. Твоя госпожа даже костей твоих не найдет. Передай ей, что здесь волки охраняют свою территорию. Пошел вон. Зал Махмуд сильно толкнул Сюмбюля в спину. Хныча от страха и едва дыша, евнух бросился бежать назад к Хюррем, понимая, что Рустем-паша окружил себя настоящими чудовищами, готовыми на всё. В совете Дивана обстановка накалилась до предела. Рустем-паша приступил к реализации своего плана по устранению Айяса-паши. Действуя через подкупленных писарей и поддельные донесения, Рустем тонко подстроил ловушку: он сфабриковал документы, согласно которым Айяс-паша якобы утаивал часть доходов от торговли шелком с Персией — злейшим врагом империи. Но на пути Рустема возникло новое, куда более опасное препятствие. В Стамбул прибыл Лютфи-паша — Второй визирь империи, амбициозный и жесткий политик. Его тыл был защищен не менее прочно: он был женат на Шах-султан, еще одной сестре султана Сулеймана, которая обладала острым умом и ненавидела Хатидже. На очередном заседании Дивана, пока Айяс-паша растерянно пытался оправдаться перед Сулейманом за «ошибки» в персидских отчетах, Лютфи-паша пошел в прямую атаку, желая занять место шатающегося Великого визиря. — Повелитель! — громогласно заявил Лютфи-паша, чеканя каждое слово. — Айяс-паша проявил непростительную слабость. Государство не может терпеть убытки из-за нерадивости чиновников. Я готов взять на себя управление Диваном и навести порядок железной рукой! Рустем, сидевший напротив, едва заметно прищурился. Избавиться от Айяса оказалось легко, но Лютфи-паша и стоящая за его спиной Шах-султан путали ему все карты. В Диване разгоралась смертельная война между двумя зятьями династии. Рустему нужно было действовать еще тоньше, чтобы Лютфи сам уничтожил себя в глазах султана. Пока в Диване плелись политические интриги, в Мраморном дворе разразилась личная катастрофа. Хатидже-султан сидела на постели, бледная, ухватившись за край шелкового одеяла. Ее утренний позыв к тошноте и задержка не оставляли сомнений — она была беременна. Когда Рустем тайно проник в ее покои через потайную дверь, она бросилась к нему на грудь, содрогаясь от подступившей паники. — Рустем... Аллах, спаси нас... Я ношу твоего ребенка, — прошептала она, пряча лицо на его груди. — Если Сулейман узнает об этом... Если Шах-султан или Хюррем пронюхают... Нас обоих казнят, а ребенка убьют прямо во чреве! Ибрагим мертв уже несколько месяцев, я не могу выдать это дитя за его сына! Рустем на секунду замер. Новость была оглушительной. Плод их безумных, порочных ночей мог стать их смертным приговором. Но в его глазах страх быстро сменился холодным, расчетливым блеском. Он крепко сжал ее плечи, заставляя султаншу посмотреть на него. — Успокойся, Хатидже. Слезы нам не помогут, — его голос звучал твердо и уверенно. — Мы обернем этот грех в нашу победу. Султан не должен знать правду сейчас. Нам нужно выиграть время. — Но как?! Живот станет виден уже через несколько месяцев! — в отчаянии воскликнула она. — Ты объявишь повелителю, что твоя скорбь по Ибрагиму настолько велика, что ты заболела чахоткой или тяжелым недугом, — быстро заговорил Рустем, выстраивая план на ходу. — Ты попросишь у брата разрешения уехать на полгода в уединенный дворец в Эдирне или Бурсу, подальше от столичного шума и глаз Шах-султан. Я найду верного лекаря, который подтвердит твою «болезнь». Хатидже внимательно слушала, впитывая его уверенность. — Там, в глуши, ты тайно родишь дитя, — продолжал Рустем, его пальцы нежно очертили ее еще плоский живот. — Мы отдадим ребенка на воспитание надежным людям, как приемыша. А когда ты вернешься в Стамбул «исцеленной», я добьюсь поста Великого визиря, уничтожив Лютфи-пашу. И тогда... Сулейман сам отдаст тебя мне в жены, как вдове Ибрагима. Наш ребенок вернется к нам уже законным наследником. Хатидже посмотрела на Рустема с восхищением. Этот мужчина не ведал страха. Она обняла его за шею, соглашаясь на этот безумный, опасный заговор ради их общей любви, страсти и будущего ребенка. В покоях Хатидже-султан пахло уксусом и горькими отварами. Окна были плотно занавешены. Сама султанша, набелив лицо пудрой для придания мертвенной бледности, лежала на подушках, слабо и прерывисто дыша. Султан Сулейман сидел у ее постели, с тревогой сжимая тонкие пальцы сестры. — Повелитель... Мой дорогой брат, — слабо прошептала Хатидже, выдавливая фальшивый кашель. — Скорбь по Ибрагиму выжигает меня изнутри. Лекари говорят, это грудная жаба... Мне душно в Стамбуле. Позволь мне уехать в Эдирне. Там, в тишине, я либо исцелюсь, либо встречу свой конец. Сулейман уже готов был кивнуть, тронутый её страданиями, как вдруг двери покоев распахнулись. Вошла Шах-султан — статная, холодная, с проницательным взглядом хищницы. За ней следовал ее личный, верный лекарь Якуб-эфенди. — Сулейман, брат мой, — Шах-султан почтительно склонила голову, но тут же перевела ледяной взор на Хатидже. — Я узнала о недуге нашей бедной сестры и не могла остаться в стороне. Местные лекари Топкапы глухи и слепы. Я привела Якуба-эфенди. Он учился в самом Каире. Пусть он немедленно осмотрит Хатидже и пощупает ее пульс. Мы должны точно знать, какая именно змея точит её здоровье. У Хатидже внутри всё оборвалось. Опытный каирский лекарь с первого же прикосновения к пульсу поймет, что эта «болезнь» — обычный утренний токсикоз беременной женщины. Она судорожно сжала одеяло, моля Аллаха о спасении, пока Якуб-эфенди медленно приближался к ее постели под пристальным взглядом султана. Пока во дворце решалась судьба Хатидже, Рустем-паша действовал на улицах Стамбула. Его верный палач Зал Махмуд-ага не зря ел свой хлеб. Перевернув вверх дном самые темные притоны и таверны Галаты, он раскопал грязную, жуткую тайну Лютфи-паши, которой тот тешил свое самолюбие втайне от строгой Шах-султан. Поздней ночью Рустем-паша буквально ворвался в личный кабинет султана Сулеймана. Его лицо выражало глубокое потрясение, смешанное с верноподданнической скорбью. — Повелитель! Смилуйтесь, что мне пришлось нарушить ваш покой, но я не мог молчать! — Рустем упал на одно колено, протягивая султану свиток и тяжелую железную коробку. — Второй визирь Лютфи-паша... Человек, который мнит себя праведником и метит в Великие визири, на самом деле — чудовище! Сулейман нахмурился, разворачивая свиток. Там были показания несчастных девушек из приграничных таверн. Рустем открыл коробку — внутри лежало раскаленное клеймо с личной печатью Лютфи-паши. — Он увозит юных девиц в свои тайные угодья, повелитель, — жестко и уверенно чеканил Рустем, зная, как Сулейман ненавидел жестокость к подданным. — Он подвергает их страшным пыткам и лично выжигает это клеймо на их телах, словно они скот! А тех, кто пытается жаловаться, его люди топчут конями. Лютфи-паша берет огромные поборы с торговцев, чтобы покрывать эти бесчинства! О какой справедливости в Диване может идти речь, пока этот палач сидит по правую руку от вас?! Сулейман смотрел на клеймо, и его глаза наливались кровью. Рустем попал в самую точку: Лютфи-паша подписал себе смертный приговор, даже не зная об этом. В это же время в мраморной беседке султанского сада состоялась тайная и беспрецедентная встреча. Хюррем-султан, все еще кипящая от ярости после того, как Зал Махмуд едва не задушил Сюмбюля, сидела напротив Шах-султан. Две самые влиятельные женщины империи, которые всегда враждовали, теперь смотрели друг на друга как союзницы. — Ты ведь тоже это чувствуешь, Шах? — тихо, с придыханием заговорила Хюррем, подаваясь вперед. — Хатидже скрывает что-то страшное. И этот выскочка Рустем-паша... Они связаны. Мой Сюмбюль видел, как к покоям твоей сестры по ночам ходят верные псы Рустема. Они охраняют её двери не от врагов, а от правды. Шах-султан медленно сделала глоток из чаши, её губы были плотно сжаты. — Мой лекарь Якуб не успел осмотреть её сегодня — Хатидже устроила истерику, и Сулейман пожалел её, отложив осмотр на завтра. Но я видела её глаза, Хюррем. В них не скорбь по Ибрагиму. В них страх. Страх блудницы, которую вот-вот поймают за руку. Хюррем торжествующе улыбнулась, её глаза зловеще блеснули: — Лютфи-паша и Рустем грызутся за Диван. Но если мы объединимся, Шах... Если твой лекарь завтра подтвердит то, что мы обе подозреваем, мы уничтожим Рустема руками султана. Хатидже падет, Рустем отправится на плаху, а Лютфи-паша станет Великим визирем. Давай заключим этот союз. Против них. Шах-султан медленно опустила чашу на стол и посмотрела на Хюррем: — Хорошо, Хюррем. Завтра на рассвете мой лекарь войдет к Хатидже. И если она носит под сердцем плод греха — эта ночь станет последней для неё и её тайного любовника. Над Топкапы сгущались черные тучи. Ловушка вокруг Рустема и Хатидже захлопывалась со всех сторон: в Диване, в покоях и в самом лекаре, который нес им неминуемую гибель. Ночь перед решающим осмотром дышала могильным холодом. Лекарь Якуб-эфенди мирно спал в своей уединенной комнате в лекарском крыле Топкапы, когда тяжелая, пахнущая кожей и порохом ладонь намертво прижала его голову к подушке. Лекарь в ужасе открыл глаза. Над ним, залитый бледным лунным светом, стоял Зал Махмуд-ага. Рядом, заложив руки за спину, бесшумно вырос Рустем-паша. В руке визиря тускло поблескивал тонкий шелковый шнур — точно такой же, каким задушили Ибрагима. — Тише, эфенди, — вкрадчиво, почти ласково произнес Рустем, присаживаясь на край кровати. — Я знаю, что Шах-султан приказала тебе найти плод греха в чреве Хатидже-султан. И я знаю, что ты — отличный лекарь. Но если на рассвете из твоих уст вылетит хоть одно лишнее слово… Зал Махмуд нажал сильнее, заставив кости черепа лекаря хрустнуть. Якуб-эфенди судорожно закивал, из его глаз покатились слезы чистокровного ужаса. — Ты скажешь султану, что у Хатидже-султан черная меланхолия и опасный недуг легких, требующий немедленного отъезда в сухой климат Эдирне, — продолжал Рустем, его глаза сузились. — Поймешь меня правильно — уедешь отсюда богачом. Ошибешься хоть в одном вздохе — мой верный Зал Махмуд вырежет весь твой род до седьмого колена, а твою голову скормят бродячим псам Галаты. Ты всё понял? Якуб-эфенди, задыхаясь, прохрипел: «Да… Всё сделаю… Пощадите…» На рассвете в покоях Хатидже собрались все: Сулейман, Хюррем и торжествующая Шах-султан. Лекарь дрожащими пальцами коснулся запястья Хатидже, которая едва дышала от страха. Осмотрев ее, Якуб повернулся к повелителю, бледный как полотно, и четко произнес: — Повелитель… Дитя Династии угасает. У Хатидже-султан тяжелое поражение легких и черная чахотка духа. Ей необходим немедленный покой вне столицы, иначе до зимы она не доживет. Шах-султан ошеломленно сделала шаг назад, а Хюррем яростно прикусила губу. Ловушка сорвалась. Сулейман тут же отдал приказ готовить карету в Эдирне, и Хатидже тайком перевела дух — Рустем снова спас их обоих, подарив ей бесценные месяцы, чтобы скрыть беременность. Пока карета Хатидже покидала Стамбул, в главном коридоре Совета Дивана разверглась преисподняя. Лютфи-паша, до которого дошли слухи о том, что Рустем принес султану коробку с его клеймом и показаниями изувеченных девиц, потерял рассудок от ярости. Его амбиции, его будущее, его честное имя — всё было растоптано конюхом-выскочкой. Рустем-паша спокойно шел по коридору, держа в руках свитки, когда из-за угла с диким звериным рыком выскочил Лютфи. В его руке горел сталью обнаженный кинжал с ядовитым лезвием. — Тварь! Конюх! Раб неверный! — взревел Лютфи-паша, бросаясь вперед. — Ты решил уничтожить меня?! Я выпущу твои кишки прямо здесь! Рустем среагировал мгновенно. Он уклонился от первого выпада, швырнув тяжелые свитки прямо в лицо обезумевшему Лютфи. Кинжал прошел в считаных сантиметрах от его груди, порвав парчовый визирьский кафтан. Лютфи-паша замахнулся снова, тяжело дыша и брызжа слюной. — Стойте! Безумцы! Это же Диван! — раздался громовой крик. Из залы заседаний выбежали Четвертый визирь Хюсрев-паша и опытный Хадым Сулейман-паша. Они на ходу бросились разделять дерущихся. Хюсрев-паша мертвой хваткой вцепился в вооруженную руку Лютфи-паши, пытаясь выбить кинжал, а Хадым Сулейман-паша навалился всей своей массой, оттаскивая Рустема, который уже потянулся к собственной сабле, готовый прирезать соперника на месте. — Отпустите меня! Он очернил меня перед повелителем! Я убью его! — продолжал биться в конвульсиях Лютфи, чей кавук слетел на мраморный пол. — Что здесь происходит?! — леденящий, громоподобный голос заставил всех четверых застыть на месте, словно подкошенных. В дверях стоял сам султан Сулейман. Его лицо было багровым от гнева, а в глазах горело священное неистовство. Видеть, как его высшие визири, столпы империи, устраивают грязную поножовщину прямо в святая святых государства — у дверей Совета Дивана — было для него высшим оскорблением. Паши тут же рухнули на колени, склонив головы до самого мрамора. Лютфи-паша все еще сжимал кинжал в дрожащей руке. — Повелитель… — хрипло выдавленный голос Лютфи-паши сорвался. — Рустем-паша возвел на меня напраслину… — Замолчи! — рявкнул Сулейман так, что эхо разнеслось по всему дворцу Топкапы. — Ты, Лютфи, мало того, что оказался жестоким чудовищем, терзающим моих подданных девиц, так еще и посмел обнажить оружие в моем Диване?! Ты осквернил это место кровью и бунтом! Сулейман тяжело задышал, переводя взгляд с Лютфи на Рустема, у которого был разорван кафтан. Повелитель был сыт по горло интригами зятьев Династии, которые после смерти Ибрагима окончательно потеряли страх. Он принял решение мгновенно. — Стража! — отдал Сулейман самый суровый, беспощадный приказ. — Сорвать с Лютфи-паши визирьские знаки отличия! Немедленно заковать его в кандалы и бросить в самую глубокую башню. На рассвете — лишить его головы, а тело выбросить в море! Шах-султан немедленно развести с этим ничтожеством! Лютфи-паша побледнел, кинжал с тихим звоном выпал из его рук. Стражники-янычары грубо схватили его под мышки и поволокли прочь под его отчаянные крики. Сулейман повернул голову к Рустему, Хюсреву и Хадыму Сулейману-паше. — Айяс-паша смещен за слабость. Лютфи казнен за бунт и зверства. Отныне ты, Рустем-паша, назначаешься Великим визирем моей империи. Приведи Диван в порядок. Если я увижу еще хоть одну каплю интриг за моей спиной — твоя голова полетит следом. Рустем прижался лбом к холодному полу, скрывая за покорной позой дикую, безумную ухмылку абсолютного триумфа. Он стал Великим визирем. Лютфи уничтожен, Шах-султан обезоружена, а Хюррем повержена. Теперь вся империя лежала у ног Рустема и его тайной, беременной султанши, ждущей его в Эдирне. В уединенном дворце Эдирне, скрытом среди вековых дубрав, время словно остановилось. Хатидже-султан проводила дни в ожидании, её округлившийся живот уже отчетливо обрисовывал контуры под свободными шелковыми платьями. Но этой ночью тишину нарушил стук копыт. Дверь её покоев распахнулась, и на пороге выросла мощная фигура Рустема. На его плечах был роскошный, подбитый соболем кафтан Великого визиря — символ его абсолютного триумфа. Хатидже со стоном облегчения бросилась в его объятия. — Рустем… Мой Великий визирь, — прошептала она, впиваясь в его губы. В эту ночь страсть, копившаяся долгие недели разлуки, вырвалась наружу с первобытной, сокрушительной силой. Рустем больше не сдерживал себя. Он швырнул свой кафтан на пол и рывком уложил Хатидже на шелковые подушки. Султанша полностью, без остатка отдала себя во власть этого мужчины, готовая принять любое его желание. Рустем делал с ней всё, что хотел, наслаждаясь своей безграничной властью над сестрой султана. Его мозолистые ладони обводили её изменившееся, округлое тело, ласкали налившуюся грудь и живот, в котором билось сердце их будущего ребенка. Каждое его движение было жестким, уверенным и глубоким, заставляя Хатидже выгибаться в изнуряющем, греховном экстазе. Она плакала и смеялась от наслаждения, кусая его крепкие плечи, окончательно смывая из памяти тень Ибрагима. Под утро, изможденная и счастливая, она заснула на его груди, зная, что это дитя родится под защитой самого могущественного человека в империи. Тем временем в Стамбуле Хюррем-султан и Шах-султан, объединенные общим поражением и потерей своего влияния, сошлись для финального удара. Лютфи-паша был казнен, Айяс-паша смещен, а Рустем захватил Диван. В тайной комнате Топкапы две женщины склонились над картой. — Завтра в Диване состоится официальная присяга Рустема на пост Великого визиря, — леденящим тоном произнесла Шах-султан. — Повелитель будет занят молитвой. Это наш единственный шанс. — Мои верные люди среди стражи пронесут отравленные кинжалы, — яростно прошептала Хюррем. — Наемники нападут прямо в коридоре перед залом заседаний. Рустем-паша должен сдохнуть на тех самых камнях, где пролил кровь Лютфи. Сулейману мы преподнесем это как месть фанатиков. Они скрепили свой смертельный союз рукопожатием, уверенные, что на этот раз выскочка-визирь не уйдет. День присяги наступил. Золотой зал Дивана блистал великолепием. Рустем-паша в парадном облачении медленно шел по длинному, зашторенному коридору, направляясь к Совету. За его спиной, на шаг позади, шел Четвертый визирь Хюсрев-паша. Внезапно из-за тяжелых парчовых портьер выскочили четверо наемников в черных одеждах с обнаженными, смазанными ядом клинками. Они с диким криком бросились на Рустема. Но Великий визирь даже не вздрогнул. Он лишь хищно улыбнулся. В ту же секунду Хюсрев-паша — который на самом деле давно был двойным агентом Рустема и докладывал ему о каждом шаге Хюррем — выхватил саблю и точным ударом рассек горло первому нападавшему. — За Династию! За Великого визиря! — прогремел Хюсрев, принимая удар второго наемника на свой щит. Одновременно с этим из тени колонн, словно карающий демон, соткался гигант Зал Махмуд-ага. Его огромный топор со свистом рассек воздух. Одним ударом он перерубил пополам третьего убийцу. Последний наемник в ужасе попытался отступить, но Зал Махмуд перехватил его за горло, с хрустом ломая шейные позвонки, и швырнул безжизненное тело к ногам Рустема. Всё было кончено за считаные секунды. Коридор Дивана был залит кровью наемников, посланных Хюррем и Шах-султан. Рустем-паша спокойно перешагнул через трупы, поправил свой безупречный кафтан и повернулся к Хюсрову-паше: — Отличная работа, Хюсрев. Повелитель высоко оценит твою «бдительность» при спасении моей жизни. А этих... — он указал носком сапога на мертвецов, — приберите. И отправьте Сюмбюлю-аге подарок от моего имени. Пусть Хюррем-султан знает, что её когти окончательно обломаны. Несколько месяцев спустя в Эдирне на свет появился здоровый мальчик. Хатидже-султан, сияющая от счастья, держала младенца на руках. Рядом с ней сидел Рустем-паша, теперь уже полноправный правитель Дивана, чья власть была непререкаема. Сулейман, убежденный в том, что его сестра чудом исцелилась от смертельной болезни в Эдирне, приехал навестить её. Увидев маленького «приемыша», которого Хатидже якобы взяла на воспитание из жалости, повелитель был тронут её добрым сердцем. Глядя на верного Рустема и свою счастливую сестру, Сулейман произнес слова, которые любовники так долго ждали: — Хатидже, ты слишком долго страдала в одиночестве. Рустем-паша доказал свою верность мне и государству, спасшись от подлых убийц. Я хочу, чтобы отныне он защищал и тебя. Я даю свое благословение на ваш брак. Хатидже встретилась взглядом с Рустемом, и в их глазах вспыхнул торжествующий, порочный огонь. Ибрагим-паша был стерт из истории, Хюррем и Шах-султан раздавлены, а их тайное дитя со временем займет высшие посты в империи. Великий заговор конюшего и султанши завершился их абсолютной, кровавой победой.