Династия на коленях

Прошло пятнадцать лет. Стамбул окончательно утонул в золоте, пороке и зловещей тишине, которую оберегал Великий визирь Рустем-паша. Султан Мурад III, рожденный в ходе сотен греховных ночей Рустема и венецианской ведьмы Нурбану, правил огромной империей, но реальные бразды правления по-прежнему оставались в руках его истинных родителей. Время словно было не властно над Рустемом: разменяв восьмой десяток, благодаря тайным, обжигающим кровь зельям Нурбану он сохранил звериную силу и железную хватку патриарха Дивана. В Топкапы маски приличия были содраны окончательно. Втайне от Дивана и янычар, Рустем, Валиде Нурбану и их сын-падишах Мурад III превратили султанские покои в закрытый, извращенный Вавилон, упиваясь абсолютной властью, кровью казненных врагов и ненасытным, грязным развратом на золотых матрасах. Но далеко от столицы, в ледяных и мрачных стенах Старого дворца в Бурсе, зрело возмездие, рожденное из самого страшного греха. В Бурсе лил нескончаемый холодный дождь. В полутемных, пахнущих сыростью и старым мрамором покоях не горели праздничные факелы. В углу, уставившись остекленевшим взглядом в одну точку, сидела совершенно седая, безумная Михримах-султан. Она слабоумно лепетала бессвязные слова, пуская слюну на свой порванный парчовый кафтан — фиолетовый нектар Нурбану навсегда замуровал её разум в темнице вечной тьмы. У окна стояла Айше Хюмашах-султан. Ей исполнилось тридцать четыре года. От былой невинной принцессы не осталось и следа. Ее лицо превратилось в суровую, красивую маску скорби и ледяной ненависти, а на шее навсегда остались невидимые шрамы от той позорной ночи, когда отец заставил её отдаться брату. Рядом с ней стоял пятнадцатилетний юноша по имени Ибрагим. Он был статным, широкоплечим, с пронзительными, хищными темными глазами и волевым подбородком. Юноша был плодом той самой принудительной ночи инцеста между Айше и ее задушенным братом Эмиром. В его жилах текла самая концентрированная, порочная кровь Рустема, Хатидже и Михримах. И Хюмашах вырастила из своего сына идеальное, смертоносное оружие. — Посмотри на свою бабку, Ибрагим, — леденящим, глухим тоном произнесла Айше Хюмашах, не поворачивая головы к сыну. — Ее лишил разума твой дед — Рустем-паша. Он задушил твоего отца Эмира, а меня превратил в сломленную рабыню. Сейчас он вместе с венецианской сукой Нурбану ебет весь Стамбул и держит на троне своего ублюдка. Ибрагим крепко сжал кулаки, в его глазах вспыхнул тот самый опасный, волчий огонь, который когда-то горел в Рустеме, когда тот был всего лишь мирахуром. — Ты готов, сын мой? — Айше Хюмашах медленно повернулась к нему, её пальцы, дрожащие от ненависти, легли на его плечи. — Ты взял от отца силу, а от деда — хищный ум. Я научила тебя всему. Ты поедешь в Стамбул под видом знатного бея из провинции. Ты проникнешь в их Вавилон. Ты соблазнишь наложниц молодого султана, ты втрешься в доверие к Рустему. Ты заставишь их захлебнуться в собственном разврате. Ты разорвешь эту империю изнутри, Ибрагим. Отомсти за меня. Отомсти за отца. Уничтожь Рустема его же методами. Юноша перехватил руку матери, и на его губах появилась зловещая, точь-в-точь как у Великого визиря, улыбка: — Я сделаю это, мама. Я заставлю Рустема и Нурбану ползать передо мной на коленях. Наше проклятое семя вернет себе Топкапы, даже если для этого придется залить Босфор кровью. В это же самое время в главных султанских покоях Топкапы под покровом ночи разворачивалось невиданное по своему бесстыдству зрелище. Плотные парчовые портьеры отрезали комнату от внешнего мира. Воздух был удушливо-горячим, пропитанным ароматами мускуса и венецианских афродизиаков, которые Нурбану варила для своего бессменного любовника Рустема. Молодой султан Мурад III, полностью унаследовавший от отца Рустема дикую, ненасытную похоть, сидел на краю огромного ложа. На нем не было ничего, кроме шелкового халата. Рядом с ним, полностью обнаженная, оставив на теле лишь рубиновые нити и султанскую корону, устроилась 49-летняя Валиде Нурбану-султан. А над ними обоими, скрестив руки на груди, возвышался Великий визирь Рустем-паша. В его 74-летних глазах горел всё тот же первобытный, хищный азарт хозяина этой империи. Они больше не прятались друг от друга. Рустем, Нурбану и Мурад III создали порочный, греховный триумвират, деля постель и власть над миром. По приказу Рустема в покои были заведены три самые красивые, юные наложницы гарема, полностью лишенные одежды и трепещущие от страха. — Начнем наш совет, Падишах, — хрипло, со зловещей ухмылкой произнес Рустем, сбрасывая визирьский кафтан и оставаясь в шелковом белье. Под действием мощнейшего зелья венецианки его мужская сила налилась каменной тяжестью, не уступая молодому сыну. Нурбану порочно рассмеялась, увлекая одну из наложниц к паху Мурада III, пока сама Валиде медленно опустилась на колени перед Рустемом.— Диван подождет до рассвета, Рустем... — жарко зашептала она, высвобождая его плоть и глядя на него снизу вверх своими ведьминскими глазами. — Сегодня мы празднуем казнь последних мятежных беев. Еби свою Валиде на глазах у нашего султана, покажи этим девкам, кто истинный хозяин Топкапы! В султанских покоях разразилась безумная оргия, наполненная грязными разговорами, непристойной бранью и исступленной сменой поз прямо на глазах у наложниц и молодого падишаха. Рустем брал Нурбану глубоко и жестко, вколачивая ее в султанский матрас, пока Мурад III владел рабынями, выкрикивая порочные ругательства под действием дурмана. Они упивались своей безнаказанностью, своей абсолютной властью, уверенные, что стерли всех врагов Династии. Они не знали, что в этот самый час из ледяной Бурсы в Стамбул уже выехала карета, в которой сидел молодой, ненасытный хищник Ибрагим, несущий в своей крови всю ярость Хатидже и проклятие инцеста, готовый превратить их извращенный Вавилон в погребальный костер. Массивные ворота Топкапы утопали в полуденном зное, когда в столицу империи въехал молодой всадник. Пятнадцатилетний Ибрагим, рожденный в ледяной Бурсе от проклятого соития брата и сестры, уверенно держал поводья вороного коня. Под его простым дорожным кафтаном скрывались литые мышцы воина, а на бедре покоилась тяжелая дамасская сабля — дар матери, Айше Хюмашах. По первому же знаку, тайно переданному через верных людей, Ибрагим направился не в общую канцелярию Дивана, а в уединенный охотничий павильон на окраине Стамбула. Там его уже ждали двое самых могущественных союзников его деда: престарелый, но сохранивший хватку Второй визирь Хюсрев-паша и Третий визирь Соколлу Мехмед-паша. Когда юноша беззвучно переступил порог павильона и решительным движением скинул с головы глубокий капюшон, Хюсрев-паша, до этого спокойно пивший щербет, резко вздрогнул. Его рука задрожала, и золотая пиала с тихим звоном покатилась по персидскому ковру. Соколлу Мехмед-паша мгновенно положил руку на эфес сабли, ошеломленно сделав шаг назад. Перед ними стояло живое привидение из прошлого. Ибрагим был пугающе, до безумия похож на Великого визиря Рустема-пашу в его лучшие молодые годы, когда тот только приехал в столицу мирахуром. Тот же пронзительный, раздевающий до костей взгляд темных, хищных глаз, тот же волевой разворот широких плеч и леденящая, уверенная ухмылка волка, готового перегрызть горло любому. Но в его чертах скользило и нечто иное — тонкое, царственное величие покойной Хатидже-султан. — Аллах, Аллах... — хрипло выдохнул Хюсрев-паша, утирая пот со лба и пристально всматриваясь в парня. — Если бы я не знал, что Эмир задушен моими собственными руками пятнадцать лет назад, я бы решил, что мертвецы восстали из могил. Ты… сын Айше Хюмашах? — Я Ибрагим, — негромко, но со стальным нажимом в голосе ответил юноша, и от этого тона у Соколлу по спине пробежали мурашки. — Плод той самой ночи, которую вы охраняли с мушкетами в руках. Моя мать шлет вам привет из Бурсы, паши. И она просит напомнить, что долги Династии всегда выплачиваются кровью. Соколлу Мехмед-паша медленно убрал руку от сабли, переглянувшись с Хюсревом. Они поняли, что Рустем-паша вырастил чудовище, которое теперь вернулось, чтобы сожрать своего создателя. — Твой дед силен как никогда, мальчик, — жестко произнес Соколлу. — Зелья Нурбану держат его в тонусе, они с молодым султаном превратили гарем в Вавилон. Против них не пойти с одной саблей. — Мне не нужна армия, чтобы вырезать волчью стаю, — зловеще улыбнулся Ибрагим, присаживаясь за стол без приглашения, точь-в-точь как Рустем в свои лучшие дни. — Мне нужна лишь одна щель в их обороне. И я знаю, куда нанести удар. Поздним вечером, когда Топкапы погрузился во тьму, Валиде Нурбану-султан прогуливалась по дальним аллеям султанского розария. На ней были легкие, почти прозрачные шелка изумрудного цвета и неизменные рубиновые нити, стягивающие ее бедра после недавней бурной оргии с Рустемом и Мурадом III. Ее тело всё еще горело от венецианских афродизиаков, требуя продолжения грязных утех. Проходя мимо старой мраморной беседки, где когда-то Хатидже впервые отдалась Рустему, Нурбану остановилась. В тени кипарисов стоял высокий мужской силуэт. — Кто здесь? — властно и порочно спросила Валиде, сузив свои черные, ведьминские глаза. — Стража! Но из тени лунного света медленно вышел Ибрагим. Капюшон его плаща был откинут. Он посмотрел на 49-летнюю Валиде-султан тяжелым, хищным и непристойно раздевающим взглядом. На его губах играла та самая дерзкая, порочная улыбка Османов. Нурбану замерла, и её дыхание мгновенно перехватило. Она еще не знала, кто этот юноша, не знала про проклятое семя Бурсы, но её обостренное зельями женское нутро мгновенно отозвалось на первобытную мужскую силу, исходившую от этого пятнадцатилетнего волка. Внизу живота венецианки сжался тугой, раскаленный узел. Этот парень пах дикой амброй, молодостью и опасностью — точно так же, как пах Рустем тридцать восемь лет назад. — Как ты смеешь так смотреть на Валиде-султан, дерзкий раб? — хрипло, сорвавшимся от внезапного вожделения тоном произнесла Нурбану, делая шаг к нему вместо того, чтобы звать стражу. Ибрагим плавной, уверенной походкой сократил расстояние между ними до опасного минимума. Он не склонил голову. Напротив, он протянул свою сильную, мозолистую ладонь и бесстыдно, грубо схватил Нурбану за подбородок, заставляя венецианскую ведьму запрокинуть голову назад. Это было прямое нарушение всех законов гарема, карающееся смертью. — Я смотрю на женщину, которая пьяна от собственной власти, — порочно и тихо зашептал Ибрагим ей прямо в губы, и его горячее дыхание обожгло лицо Нурбану. Его вторая ладонь бесстыдно опустилась на её бедро, сминая изумрудный шелк под рубиновыми нитями. — Ты соткана из греха, Нурбану. И я вижу, что твоё чрево горит, требуя молодого, сильного хозяина. Рустем-паша стар, его время уходит. Тебе нужен тот, кто сможет гнуть тебя на этом мраморе так, как ты еще никогда не гнулась. Нурбану судорожно вздохнула, ее глаза округлились от безумного, греховного влечения к этому юноше. Она была полностью очарована его наглостью и той дикой эрекцией, которая уже явственно упиралась в ее бедро через тонкую ткань. Венецианская ведьма, переспавшая со всей верхушкой империи, поняла, что попала в самую опасную и сладкую западню в своей жизни — она страстно возжелала внука своего собственного любовника, запуская новый, еще более кровавый и непристойный виток разврата в Топкапы. Аромат роз в ночном саду пьянил, стирая последние границы между дозволенным и греховным. Нурбану-султан, ошеломленная дерзостью юноши, даже не пыталась вырваться из его жесткого плена. Сильные, мозолистые пальцы Ибрагима, до боли сжавшие её подбородок, пробудили в венецианской ведьме ту самую первобытную страсть, которую уже не могли удовлетворить ни дряхлеющий Рустем, ни ленивый Мурад III. — Ты безумец... — хрипло выдохнула Валиде, но в её голосе звенело ненасытное, грязное вожделение. Ибрагим не ответил. На его губах играла леденящая улыбка хищника, вышедшего на охоту. Одним резким, грубым движением он толкнул 49-летнюю султаншу на ту самую широкую мраморную скамью, усыпанную лепестками, где тридцать восемь лет назад его дед Рустем впервые взял Хатидже-султан. Круг порока замкнулся. Юноша без жалости рванул изумрудный шелк её платья до самой талии. Тонкие рубиновые нити с сухим треском лопнули, осыпая мрамор багровыми бусинами. Султанская корона слетела с головы Нурбану, с тихим звоном покатившись в густую траву, но Валиде было плевать. Она исступленно выгнулась навстречу его молодому, горячему телу. Ибрагим грубо закинул стройные ноги султанши себе на плечи, обнажая её бедра под бледным лунным светом, и без малейших прелюдий, со всей своей звериной выносливостью вошел в нее до самого основания. Нурбану вскрикнула, вонзая ногти в его крепкие плечи. Натиск этого пятнадцатилетнего волка был настолько жестким, скорым и глубоким, что венецианка буквально ослепла от накатившего экстаза. Он брал её не как покорный раб свою госпожу — он владел ею как трофеем, подчиняя каждую клетку её тела своей первобытной силе. Мраморная скамья глухо вибрировала от каждого его мощного толчка. Под действием кипевших в жилах афродизиаков Нурбану сошла с ума, выкрикивая самые грязные, непристойные ругательства и требуя ебать её еще сильнее, еще глубже. С глухим, торжествующим рыком Ибрагим завершил их безумное соитие, излив весь свой бурный, горячий сок прямо на живот тяжело вздыхающей Валиде. Нурбану, послушно растянувшись на камне, слизывала капли с пальцев, глядя на него сумасшедшими от похоти глазами. В Топкапы начался самый грязный и опасный тайный роман за спиной у Великого визиря. Они не знали, что из высокого, полутемного окна канцелярии Дивана за этой сценой пристально наблюдали. Великий визирь Рустем-паша стоял у подоконника, скрестив руки на груди. В его семидесятичетырехлетних глазах не было и капли старческой ярости или ревности. Вместо этого на его волевом лице расцвела зловещая, хищная ухмылка. Благодаря донесениям Хюсрева, Рустем прекрасно знал, чьё именно проклятое семя вернулось из Бурсы. Он узнал в движениях юноши самого себя, свою собственную дикую породу. Видеть, как его внук, плод инцеста Эмира и Айше Хюмашах, жестко шлюхует его венецианскую ведьму на той самой скамье, где Рустем начинал свой путь к власти, доставляло старому волку невиданный, извращенный азарт. — Хорош, щенок... Истинная моя кровь, — тихо, со зловещим смешком прошептал Рустем в пустоту канцелярии, поглаживая рукоять сабли. Эта смертельная игра за власть, где фигуры двигались сами по себе, распаляла его разум. Старик решил не казнить Ибрагима. Напротив, он захотел проверить, насколько далеко сможет зайти его порочное наследие, прежде чем Рустем сломает ему хребет в финальной схватке. Сделав свой первый шаг к постели Валиде, Ибрагим не собирался останавливаться. На следующий день, используя потайные ходы, ключи от которых ему передали Хюсрев и Соколлу, юноша тайно проник в личные султанские покои молодого падишаха Мурада III. Там, в шелковом полумраке, Мурад III ждал свою новую, невероятно амбициозную фаворитку — юную Сафие-султан. Сафие была умна, коварна и мечтала вырвать власть из рук Нурбану. Ибрагим решил использовать её амбиции, чтобы подстроить грязное, унизительное падение молодого султана. Перед самым приходом Сафие, Ибрагим тайно подлил в кубок Мурада III тяжелый, фиолетовый дурман венецианской ведьмы, который когда-то лишил воли Михримах. Когда Сафие-султан вошла в покои, падишах уже находился в состоянии лихорадочного, безумного бреда. Зелье полностью разрушило его султанское величие. Мурад III с сорванным дыханием рухнул на колени перед юной наложницей, пуская слюну и бессвязно лепеча самые грязные, унизительные мольбы, умоляя Сафие наступить ему ногой на лицо. Гордый правитель империи Османов превратился в безвольного, ползающего в грязи червя прямо на глазах у своей будущей Хасеки. Сафие-султан ошеломленно смотрела на это судилище, и в её глазах страх быстро сменился холодным торжеством. Она поняла, что султан слаб и полностью подчинен. А в тени тяжелых портьер у потайного хода за этим грязным падением Мурада III молча наблюдал Ибрагим, хищно улыбаясь. Паутина вокруг Рустема и Нурбану затягивалась с каждым новым порочным грехом. Пока султан Мурад III, одурманенный фиолетовым зельем, продолжал бессвязно лепетать на коленях, юная Сафие-султан медленно перевела взгляд от ползающего падишаха к тяжелым парчовым портьерам у потайного хода. Её острый, хищный ум мгновенно уловил едва заметное движение ткани. Сделав знак своим служанкам оставаться на месте, Сафие бесшумно скользнула в полумрак ниши. Шагнув за портьеру, она столкнулась лицом к лицу с Ибрагимом. Юноша стоял, небрежно облокотившись о каменную стену, и на его губах играла та самая леденящая, уверенная улыбка волка. — Так это твоих рук дело, бей? — порочно и тихо прошептала Сафие, оглядывая его статную фигуру и пронзительные темные глаза. — Ты превратил повелителя мира в послушную собаку. Кто ты такой и зачем пришел в эти покои? Ибрагим плавно шагнул вперед, сокращая расстояние, пока его горячее дыхание не коснулось её шеи. — Я тот, Сафие, кто принес огонь, который сожрет этот дворец, — негромко, но со стальным нажимом ответил он, бесстыдно коснувшись пальцами её тонкой талии. — Нурбану никогда не даст тебе власти. Она задушит тебя, как только Мурад очнется от этого бреда. Но если мы объединимся… Если мой хищный ум и твоё коварство сплетутся вместе — мы сотрем венецианскую ведьму и Великого визиря в порошок. Я заберу Диван, а ты станешь единственной хозяйкой гарема. Сафие-султан пристально посмотрела в его глаза, узнавая в них ту же порочную, неуемную жажду абсолютной власти, что кипела в ней самой. Она хищно улыбнулась и накрыла его ладонь своей: — Хорошо, Ибрагим. Давай заключим этот пакт крови и греха. Против них. В своих роскошных покоях Валиде Нурбану-султан металась из угла в угол, прижимая дрожащие ладони к животу. Спустя несколько недель после той безумной, извращенной ночи в розарии её утренний токсикоз не оставлял сомнений — она снова была беременна. Венецианскую ведьму охватила дикая, лихорадочная паника. Мысль о том, что она носит под сердцем плод от пятнадцатилетнего незнакомца, который взял её с такой звериной силой на мраморной скамье, сводила её с ума. «Чей это ребенок?! — билось в её голове. — Рустема, с которым мы предавались разврату на визирьском кресле, или этого молодого хищника из сада? Если Рустем узнает про измену с мальчишкой, его ярость уничтожит меня!» Нурбану тяжело опустилась на софу, судорожно вспоминая каждую секунду той греховной ночи в розарии. Внезапно её лицо разгладилось, а на губах заиграла зловещая улыбка облегчения. Острый женский ум зацепился за ключевую деталь: Ибрагим на самом пике экстаза резко выдернул себя и излил весь свой бурный, горячий сок прямо ей на живот, а не внутрь. Плод в её чреве никак не мог быть от него. Это был ребенок Рустема — их очередной бастард, которого они планировали выдать за наследника Селима. — О Аллах... — порочно выдохнула Нурбану, стирая холодный пот со лба. — Рустем останется моим щитом. А мальчишка из сада... мальчишка еще послужит моей похоти, прежде чем я прикажу Залу Махмуду выпустить ему кишки. На следующее утро Зал заседаний Дивана дышал важной, чопорной строгостью. Но под золочеными сводами разворачивалась тайная игра. По личному приказу Великого визиря, в зал под конвоем гвардейцев был приведен Ибрагим, официально представленный как бей из провинции, прибывший с донесением. За круглым столом совета восседали трое: Рустем-паша, Второй визирь Хюсрев-паша и Третий визирь Соколлу Мехмед-паша. Старый волк Рустем решил устроить для своего внука жестокую, бескомпромиссную проверку ума на глазах у своих верных соратников, чтобы понять, достоин ли этот плод инцеста его крови. — Ну же, Ибрагим-бей, — леденящим, гулким тоном заговорил Рустем, откидываясь на спинку кресла и буравя юношу пронзительным взглядом. — До нас дошли слухи, что янычары на восточных границах недовольны распределением жалования и готовы поднять бунт. Айяс-паша в свое время казнен за слабость, Лютфи — за бунт, Мустафа — за измену. Если бы ты сидел на моем месте… Как бы Великий визирь империи решил этот узел, чтобы не пролить лишней крови и укрепить трон? Хюсрев-паша и Соколлу затаили дыхание, пристально глядя на парня. Ошибка в Диване каралась смертью. Ибрагим сделал шаг вперед, не склонив головы перед высшим советом империи. На его губах играла та самая хищная, зловещая улыбка, которая когда-то возвела Рустема на вершину власти. — Если бы я сидел в вашем кресле, Паша, — негромко, но со стальным, вибрирующим нажимом произнес пятнадцатилетний юноша, — я бы не стал тратить золото казны на подкуп бунтовщиков. Я бы тайно стравил верхушку янычар между собой, подбросив их командирам фальшивые донесения о предательстве друг друга. Пусть бы они сами перерезали себе глотки в лагерях. А тех, кто выживет, я бы хладнокровно расстрелял из ваших новейших европейских мушкетов, Хюсрев-паша, — Ибрагим бросил дерзкий, косой взгляд на Второго визиря, отчего тот аж поперхнулся. — Трон Османов держится на страхе и расчетливой жестокости, а не на милости. Врагов нужно выжигать до седьмого колена, оставляя лишь тех, кто готов лизать ваши сапоги.В зале Дивана воцарилась гробовая, звенящая тишина. Хюсрев-паша и Соколлу Мехмед-паша ошеломленно переглянулись — парень выдал абсолютно гениальный, порочный и жестокий план, который точь-в-точь отражал методы самого Рустема. Великий визирь империи медленно поднялся со своего кресла. В его семидесятичетырехлетних глазах вспыхнул дикий, извращенный азарт. Старый волк признал свою породу. Он подошел к Ибрагиму вплотную и тихо, так чтобы слышали только визири, произнес: — Твой ум острее сабли, Ибрагим. Ты прошел проверку. Но помни: в этой империи может быть только один Великий визирь. Посмотрим, сможешь ли ты удержать свою голову на плечах, когда начнется истинная жатва. Потайная комната за покоями падишаха тонула в вязком, тяжелом полумраке. Юная, амбициозная Сафие-султан знала, что играет со смертью, но её ненасытная жажда власти была сильнее страха. Ибрагим стоял у стены, скрестив руки на груди, когда Сафие медленно сбросила с плеч тяжелое парчовое покрывало, оставшись в одном лишь прозрачном шелковом сорочке, которая едва скрывала её молодое, трепещущее тело. — Мы начали опасную игру, Ибрагим, — порочно прошептала она, подходя к нему вплотную и смело опуская ладони на его крепкую грудь. — Нурбану беременна. Лекари шепчутся, что Рустем-паша светится от гордости, думая, что этот выродок унаследует империю. Если этот ребенок родится, венецианская ведьма окончательно задушит нас. Ибрагим хищно улыбнулся. Натиск его молодого тела не заставил себя ждать. Он мертвой хваткой перехватил её за талию, рванул тонкий шелк сорочки до самого бедра и с силой усадил Сафие на массивный сундук с золотом. В эту первую порочную ночь заговора их близость была исступленной, жесткой и пропитанной грязным азартом. Юноша брал её глубоко, властно, заставляя Сафие кусать губы, чтобы сдержать стоны экстаза, разносившиеся в тесном пространстве. Прямо во время соития, когда их тела сливались в бешеном ритме, они хладнокровно обсуждали убийство. — Мы отравим этого ублюдка еще во чреве, — прохрипел Ибрагим, жестко фиксируя её бедра. — Я достану у Хюсрева редкий яд, который лекари примут за выкидыш. Нурбану захлебнется собственной кровью. — Да… сделай это, Ибрагим… — безумно стонала Сафие, выгибаясь навстречу его мощным толчкам. — Уничтожь их плод, а я заберу гарем… Еби свою Сафие, мой грозный волк! Завершив близость бурным толчком прямо внутрь юной фаворитки, Ибрагим скрепил их смертоносный пакт, оставив Сафие тяжело дышать на разбросанных золотых монетах. На следующий день изголодавшаяся по молодой, необузданной силе Нурбану-султан тайно вызвала Ибрагима в заброшенный, наполненный густым паром гаремный хаммам. Беременность от Рустема лишь сильнее распалила её ведьминские соки. Она ждала его, полуобнаженная, растянувшись на горячем мраморе, уверенная, что парень из розария — лишь послушное орудие для её похоти. Ибрагим вошел без звука, сбросив кафтан. Нурбану порочно улыбнулась, подзывая его к себе: — Приди ко мне, мой дикий пес… Мое тело горит. Покажи мне снова, на что способны твои бедра. Юноша не заставил себя ждать. Он грубо поставил Валиде на колени прямо на скользком мраморе у бассейна и вошел в нее сзади со всей своей звериной выносливостью. Нурбану исступленно завыла, выкрикивая грязные слова, пока Ибрагим жестко вбивался в неё, оттягивая её волосы назад. Они не подозревали, что сквозь матовую, полуприкрытую решетку потайной смотровой галереи за этой грязной, извращенной сценой пристально наблюдали две пары глаз. Сафие-султан стояла там, затаив дыхание. На её губах играла леденящая, торжествующая улыбка. Рядом с ней верный слуга фиксировал на пергаменте каждую деталь, каждое непристойное ругательство Валиде-султан. У Сафие теперь были неопровержимые, смертоносные улики порочной связи Нурбану за спиной Великого визиря. Ибрагим намеренно давал венецианке то, что она хотела, превращая хаммам в погребальную яму для её величия. Пока любовники предавались греху в тумане, Великий визирь Рустем-паша принимал стратегические решения в своей канцелярии. Наблюдая из окна за действиями своего внука и понимая, что плод инцеста из Бурсы приехал не просто так, старый волк решил сделать ход конем. На рассвете он вызвал Ибрагима к себе на официальный совет Дивана на глазах у Хюсрева-паши и Соколлу Мехмеда-паши. — Ты показал острый ум на вчерашней проверке, Ибрагим-бей, — леденящим, гулким тоном произнес Рустем, вальяжно восседая в своем кресле и буравя юношу глазами. — Нашему государству нужны молодые, безжалостные волки. Отныне я назначаю тебя своим личным помощником в Диване. Ты будешь сидеть по правую руку от меня, вести тайную переписку с провинциями и присутствовать на всех закрытых советах. Хюсрев-паша и Соколлу понимающе переглянулись. Это была изощренная, смертельная ловушка старого патриарха. Рустем-паша решил держать опасного врага как можно ближе к себе, чтобы контролировать каждый его шаг, перехватывать его донесения в Бурсу и в любой момент, когда парень оступится, хладнокровно сломать ему хребет. Ибрагим почтительно склонил голову, но в его темных глазах отразилась ответная, хищная ухмылка. Он понял игру деда: Рустем приблизил его, чтобы уничтожить, но тем самым открыл ему прямой доступ к сердцу всей империи. — Это высшая честь, Великий визирь, — негромко, со стальным вибрирующим нажимом ответил Ибрагим. — Я буду служить вам так… как никто еще не служил. Обещаю, вы не пропустите ни одного моего шага. Паутина Топкапы завязалась в самый тугой, кровавый узел в истории империи. Рустем контролировал Ибрагима в Диване, Ибрагим шлюховал Нурбану в хаммаме, Сафие собирала улики, а Хюсрев держал наготове свой европейский мушкет. Наступало время истинной, беспощадной жатвы. Должность личного помощника Великого визиря открыла перед Ибрагимом все двери Топкапы. Поздним вечером, пока Рустем-паша в своей канцелярии вместе с Соколлу Мехмедом-пашой зарылся в стопки отчетов о доходах Румелии, молодой хищник действовал. Используя тайные коридоры, Ибрагим проник на султанскую кухню, где личные служанки Валиде уже разливали густой, пахнущий корицей и медом вечерний отвар для беременной Нурбану. В его пальцах тускло блеснул крошечный стеклянный флакон, тайно добытый у верных людей Хюсрева. Это был редкий яд, привезенный из персидских походов — безжалостное зелье, бьющее точно в плод. Одна капля... Вторая... Третья... Густая жидкость мгновенно растворилась в горячем питье Валиде. Ибрагим хищно улыбнулся, пряча флакон обратно в рукав. Кровавый пакт с Сафие-султан требовал жертв. Ближе к полуночи Нурбану-султан, ничего не подозревая, осушила кубок до дна. Уже через час покои Валиде огласились её судорожными, глухими стонами: яд начал свою страшную, разрушительную работу во чреве венецианки. Бастард Рустема, которого они так бережно растили ради будущей власти, угасал, не успев родиться, а сама Нурбану захлебывалась от дикой боли на шелковых простынях. Пока Нурбану корчилась в судорогах в своих покоях, Сафие-султан нанесла свой главный, смертоносный удар. Проскользнув в канцелярию Великого визиря через потайной ход, она застала Рустема одного. Старый волк сидел в своем кресле, устало потирая виски, когда юная фаворитка бесшумно опустилась перед ним на колени, выкладывая на дубовый стол свитки пергамента, исписанные её слугами. — Рустем-паша… Мой Великий визирь, — порочно и вкрадчиво зашептала Сафие, заглядывая в его пронзительные темные глаза. — Вы ослеплены гордостью от будущей прибавки в Династии. Вы думаете, что Нурбану верна вашей страсти? Взгляните на это. Пока вы подписываете указы, ваша венецианская ведьма шлюхует в заброшенном хаммаме с молодым Ибрагимом-беем. Она кричит от его ласк и выливает на мрамор самые грязные, непристойные ругательства. Вот они — все доказательства её грязной измены за вашей спиной. Сафие ждала, что Рустем придет в бешенство, пошлет янычар или лично убьет Валиде. Но реакция патриарха Дивана ошеломила юную интриганку. Рустем-паша медленно пробежал глазами по строчкам улик, и на его семидесятичетырехлетнем волевом лице расцвела зловещая, хищная и невероятно извращенная ухмылка. Он прекрасно знал, что Ибрагим — его внук, плод инцеста из Бурсы. И то, что этот молодой волк уже успел жестко и глубоко поиметь Нурбану, заставив её выть в тумане хаммама, вызвало у старого волка лишь дикий, обжигающий кровь азарт. — Прекрасная работа, Сафие, — негромко, со зловещим смешком произнес Рустем, мягко похлопав её по щеке. — Твое коварство достойно уважения. Но не беспокойся о Нурбану. Я сам преподам этой ведьме такой жестокий, аморальный урок в моем кресле визиря, от которого она забудет, как дышать. А пока… оставь эти бумаги мне. У меня есть дела поважнее. Сафие отступила, бледная от страха: она поняла, что Великий визирь империи Османов — куда более страшное и непредсказуемое чудовище, чем ей казалось. Рустем-паша не собирался спускать внуку его дерзость. Контролируя каждый шаг Ибрагима в Диване, старый Паша решил устроить для него настоящее, смертельное испытание в янычарском корпусе, чтобы проверить силу и выносливость проклятого семени Бурсы в реальном, беспощадном бою. На рассвете Рустем, Хюсрев-паша и Соколлу Мехмед-паша привели Ибрагима на закрытый, засыпанный песком внутренний двор казарм. Вокруг не было парадных стражников — лишь семеро лучших, самых свирепых и безжалостных воинов из личной гвардии Зала Махмуда, чьи руки по локоть были в крови после казней шехзаде. Все они сжимали в руках обнаженные, тяжелые ятаганы. — Ты показал свой острый ум в Диване, помощник, — леденящим, гулким тоном заговорил Рустем, поднимаясь на смотровую трибуну. Хюсрев-паша встал рядом, положив руку на затвор своего европейского мушкета, готовый в любой момент пресечь лишние движения. — Теперь покажи, чего стоит твоя сабля. Эти воины не знают жалости. Если ты выживешь в этом кругу — твое место в Диване останется за тобой. Если сдохнешь на этом песке — туда тебе и дорога. Начинайте! С диким, звериным рыком семеро янычар одновременно бросились на Ибрагима. Юноша мгновенно выхватил свою тяжелую дамасскую саблю, и в его темных глазах вспыхнул тот самый яростный, смертоносный огонь его матери Айше Хюмашах и бастарда Эмира. Началась жестокая, кровавая жатва. Ибрагим двигался с феноменальной, волчьей скоростью. Уклонившись от первого выпада, он точным, страшным ударом снизу вверх рассек живот первому нападавшему — внутренности янычара с глухим шлепком вывалились на песок. Второй гвардеец попытался снести ему голову, но Ибрагим принял удар на эфес, резко развернулся и вонзил лезвие сабли прямо под доспехи врага, прошивая его сердце насквозь. — А-а-а-арх! — ревел Ибрагим, пачкая лицо и кафтан в брызжущей крови врагов. Он дрался исступленно, грубо и грязно, как истинный пес Рустема. Одному из воинов Махмуда он выбил глаза пальцами свободной руки, а затем хладнокровно перерезал ему горло. Хюсрев-паша и Соколлу Мехмед-паша ошеломленно наблюдали с трибуны, как пятнадцатилетний плод инцеста один за другим уничтожает элитных палачей империи. Через двадцать минут бешеной, изнурительной рубки всё было кончено. Ибрагим стоял посреди двора, тяжело и часто дыша, опираясь на окровавленную саблю. У его ног лежали семеро растерзанных, мертвых воинов Зала Махмуда, а песок стал багровым от крови. Юноша медленно поднял голову, вытирая кровь со щеки тыльной стороной ладони, и бросил на своего деда Рустема прямой, хищный и торжествующий взгляд победителя. Рустем-паша медленно зааплодировал, и его леденящий смех эхом разнесся над казармами. Проклятое семя Бурсы доказало свое право на жизнь и власть, и теперь Топкапы ждал самый страшный, финальный взрыв интриг и порока между отцом, сыном и венецианской ведьмой. В кабинете Великого визиря пахло кровью, принесенной Рустемом на сапогах после бойни в янычарском корпусе, и горьким потом Нурбану, которую скрутил жестокий спазм выкидыша. Флакон с донесениями Сафие-султан лежал на столе прямо перед лицом Валиде. Рустем-паша, не снимая испачканного в крови янычар кафтана, мертвой хваткой схватил 49-летнюю венецианку за волосы и швырнул ее на кожаное сиденье своего визирьского кресла. — Ты думала, я не узнаю, сука?! — прорычал Рустем, и его семидесятичетырехлетние глаза налились бешеным волчьим огнем. — Ты думала, что можешь подставлять свою похотливую щель под моего малолетнего внука, пока я подписываю указы?! Под действием мощнейшего венецианского афродизиака его мужская сила налилась каменной тяжестью. Рустем грубо, с треском рванул подол её шелкового платья до самой талии, разрывая остатки рубиновых нитей. Нурбану застонала от резкой боли внизу живота — яд Ибрагима уже убивал плод в её чреве, вызывая обильное кровотечение, но старого Пашу это не остановило. Он без малейших прелюдий, со всей своей звериной жестокостью с силой вошел в нее сзади, вколачивая Валиде в подлокотники кресла. Афродизиак и ярость выжгли остатки дворцового этикета, превращая соитие в грязную пытку, наполненную нецензурной лексикой: — О боже, Рустем, а-а-ах! Хватит, у меня там всё горит, блядь! Пощади! — исступленно кричала Нурбану, кусая кожаную обивку кресла, пока кровь выкидыша смешивалась с их греховными соками. — Это был не его ребенок, Рустем! Я не брала его семя внутрь, клянусь, сука, клянусь! — Заткнись, блядина! — ревел Рустем, нанося мощные, сокрушительные толчки, от которых кресло визиря ходило ходуном. — Ты обычная, похотливая венецианская шлюха, которую я буду ебать до тех пор, пока ты не сдохнешь на этом месте! Мне поебать на твой выкидыш! Смотри, блядь, кто твой истинный хозяин! Я выжгу из тебя память об этом мальчишке! Они не знали, что сквозь узкую щель потайной портьеры за этой жестокой, аморальной расправой жадно наблюдал Ибрагим. На его губах играла леденящая ухмылка: его яд убивал наследника Рустема, а его дед сам уничтожал Валиде. Но за спиной самого Ибрагима, в глубокой тени коридора, беззвучно соткалась монументальная фигура Зала Махмуда. Палач Рустема, которого Эмир когда-то давно не смог убить в подвале, всё это время вел за ним скрытую слежку по приказу хозяина. Махмуд зафиксировал взгляд Ибрагима и беззвучно поднял свой тяжелый топор, готовый нанести удар в спину молодому волку по первому зову визиря. С глухим, звериным рыком Рустем-паша совершил финальный толчок и излил весь свой бурный, обжигающий сок прямо на окровавленные бедра Нурбану, швыряя ее на пол у подножия своего трона. Спустя час Нурбану-султан, бледная как мертвец, лежала в луже собственной крови в своих покоях. Осмотревший её лекарь Якуб-эфенди со страхом в голосе объявил страшный вердикт: плод полностью мертв, яд выжег чрево Валиде изнутри, и она больше никогда не сможет иметь детей. Осознание того, что её величие растоптано, бастард от Рустема уничтожен, а сама она едва выжила после карательного соития Паши, довело венецианскую ведьму до дикого, безумного угара ярости. Вся её любовь к Рустему и азарт игры сгорели, уступив место жажде мести. Она приказала служанкам немедленно привести к ней султана Мурада III. Молодой падишах, едва оправившийся от фиолетового дурмана Сафие, вошел в покои матери. — Мама… Что с тобой? Кто посмел пролить твою кровь? — испуганно воскликнул султан, видя её растерзанный вид. Нурбану-султан яростно вцепилась пальцами в шелковый кафтан сына, её глаза горели дьявольским огнем: — Мурад! Сын мой! В твоем дворце завелась змея, которая хочет забрать твою корону! Твой новый помощник в Диване, Ибрагим-бей — это не просто пришелец из провинции! Это выродок из Бурсы! Это плод чудовищного, грязного инцеста между Айше Хюмашах и бастардом Рустема — Эмиром! Твой Великий визирь Рустем-паша годами скрывал от султана Сулеймана эту грязную кровь, осквернившую род Османов! Мурад III ошеломленно замер, его лицо перекосилось от шока. Такого кощунства султанский дворец еще не знал. — Этот ублюдок инцеста Ибрагима тайно пробрался в твои покои, опоил тебя ядом перед Сафие и отравил моего будущего ребенка в моем чреве! — безумно кричала Нурбану, выплевывая кровь из искусанных губ. — Я приказываю тебе как падишаху! Немедленно вызови стражу! Сорви с Рустема кафтан, арестуй Хюсрева и Соколлу, а этого щенка Ибрагима — немедленно тащи на плаху! Отруби ему голову прямо на глазах у янычар! Избавься от них всех, Мурад, иначе их проклятое семя сожрет твой трон! Молодой султан, поддавшись безумному гневу матери, грохнул кулаком по столу и закричал: «Стража! Заковать Ибрагима в кандалы! Привести палачей!» Паутина Топкапы взорвалась, запуская финальную, самую кровавую битву между отцом, сыном и безумным султаном Османов.