Попутчик

      Карета мчалась сквозь метель, как чёрный призрак. Казалось, четвёрка фризов не знала усталости. Кнут кучера свистел в унисон завывающему между деревьев ветру.       Фонарь, качающийся под потолком в такт ухабам, бросал рыжие блики на бархат сиденья.       А Рудольф фон Эрлах раз за разом прикладывался к тёмному горлышку бутылки. Это было единственным спасением от мрачных мыслей и непрекращающейся ноющей боли в сердце.       Боли, мучавшей его два последних года, когда он не понимал, зачем вообще живёт.       Боли, во стократ усилившейся теперь, когда он ехал на могилу.       Рудольф смотрел в окно на чёрные ели, проносящиеся мимо, снег, слепящий глаза даже в темноте. Слушал завывания ветра, так похожие на волчий вой.       Всё было слишком поэтично и поэтому мерзко. Настолько поэтично и настолько мерзко, что он почти начал жалеть себя.       Помешала этому распахнувшаяся дверь кареты.       На полном ходу в метель она просто распахнулась, впуская внутрь запорошённого снегом человека.       Он с размаху плюхнулся на сиденье напротив Рудольфа и захлопнул за собой дверь.       Отдышавшись, откинул с лица растрёпанные тёмные волосы и поднял глаза.       Рудольф долго смотрел на него, не отрывая взгляда.       Потом поднёс к губам бутылку и сделал глоток.       — Вы не ушиблись? — спросил он светским тоном. — Дорога неровная.       Феликс фон Меран, почему-то живой, моргнул и растянул губы в улыбке.       — Это всё, что ты можешь сказать?       — Могу предложить вино, — сказал Рудольф. — Судя по всему, Вы замёрзли.       — Рудольф? — Феликс фон Меран, его бывший друг, тот, на чью могилу он ехал, сидел напротив и смотрел на него.       — Вино будете или нет? — снова спросил Рудольф, стараясь сохранить бесстрастное выражение на лице.       — Рудольф! Почему ты смотришь на меня как на призрака?       — Я смотрю на Вас, как на человека, который ввалился в мою карету в двенадцать часов ночи без приглашения, — поправил Рудольф.       — Не начинай.       — Я получил письмо, — вдруг сказал Рудольф ровно. — Семья фон Меран извещала о твоей смерти и о том, что похороны состоятся в родовом замке в Венгрии.       — Я знаю.       — Два года, Феликс. Два года я думал, что убил тебя, — голос Рудольфа был почти неслышным. Но для Феликса это было хуже крика. — Я стрелял в тебя. Ты упал. А потом мне сказали, что ты умер от ран, и я… Я жил с этим. Два года. А ты всё это время был жив.       — Рудольф!       — Ты же мог написать? Если не мне, то хоть кому-нибудь из нашего круга.       — Я не мог, — сказал Феликс.       — Не хотел, — поправил Рудольф холодно.       — Не мог, — повторил Феликс с нажимом. — Рудольф, я клянусь! Я не помнил. Я вообще ничего не помнил.       — Что значит, не помнил? — Рудольф смотрел недоверчиво, но Феликс выдержал этот взгляд.       — Я пришёл в себя дома в своей комнате. Я помнил отца и брата. Помнил своё детство. Но всё, что было связано с тобой и моей жизнью в Вене, стёрлось из памяти начисто.       — Почему? Ранение же было в грудь.       — Видимо, когда падал, ударился головой. Потому что на ней тоже была рана. Мне сказали, что это последствие нападения банды разбойников. Они нередко промышляют в наших лесах. Я верил. Верил в нападение. И в то, что никогда не уезжал из дома. И в то, что обещал жениться на дочери старинного друга отца. Верил до тех пор, пока полгода назад не услышал во сне твой голос. Голос, который звал меня и просил прощения. Постепенно память вернулась. Но к тому моменту отец уже вовсю готовился к свадьбе. На все мои возражения он просто отмахивался. А затем запер, чтобы я не сбежал. Но я всё равно сбежал. Сбежал, потому что вспомнил.       — И что же ты вспомнил? — Рудольф вновь сделал глоток из почти пустой бутылки.       — Всё.       — Да? Вспомнил годы нашей дружбы? И то, как отбил мою невесту? И то, что ты трус, вспомнил?       — Я не…       — Ты трус, Феликс! Именно поэтому вместо того, чтобы поговорить со мной, ты принялся обхаживать Октавию.       — Да! Ты прав! Но как ты себе представляешь наш разговор? Что я должен был тебе сказать?       — Ну хотя бы всё то же самое, что ты сказал моей невесте, прося её помощи, — Рудольф сделал глоток, стараясь не рассмеяться, наблюдая за ошеломлённым лицом Феликса.       — И ты бы не набил мне лицо?       — Конечно, набил бы. Обязательно бы набил. Но хотя бы не стрелял в тебя.       — Рудольф, — Феликс вдруг прильнул к окну. — Куда ты едешь?       Рудольф поднял на него взгляд. Что-то в его лице было странным.       — В Меран, — сказал он ровно.       — Зачем?       Рудольф помолчал. Покрутил в руках уже пустую бутылку.       — Месяц назад я был на свадьбе Октавии, — сказал он наконец. — Она, как и мечтала, вышла за барона Хальтера. Очень скучный человек, могу тебе сказать. Впрочем, это только её дело.       — Рудольф, — Феликс смотрел на него с лёгким отчаянием. — При чём здесь свадьба Октавии?       — При том, что она мне кое-что рассказала. — Рудольф наконец отставил бутылку. — После третьего бокала шампанского она решила, что должна исповедаться. Подвыпившие женщины почему-то довольно часто это решают.       — Что она тебе сказала?       — Что ты никогда её не соблазнял, — Рудольф говорил, глядя в окно. — Что ты пришёл к ней и попросил о помощи. Что она подыгрывала тебе добровольно, потому что не любила меня и не хотела замуж. И что ты сказал ей, почему хочешь расстроить нашу свадьбу.       Феликс замер.       — Рудольф…       — Я напился, — продолжал тот невозмутимо. — Основательно. Пожалуй, даже неприлично основательно для светского мероприятия. Октавия не возражала. Она вообще оказалась весьма здравомыслящей женщиной. Жаль, что раньше я этого не замечал.       — Что ты понял, пока пил? — осторожно спросил Феликс.       Рудольф долго молчал, вглядываясь в мелькавшие за окном тени.       — Что я дурак, — сказал тихо. — Что когда ты ухаживал за Октавией, я злился вовсе не потому, что она была моей невестой. Что я вызвал тебя на дуэль не потому, что был оскорблён как жених, — он наконец повернулся, чтобы посмотреть прямо в глаза. — Я ревновал, Феликс. Ревновал тебя.       — И что ты сделал с этим пониманием? — голос Феликса дрожал от волнения.       — Сел в карету и поехал в Меран. На твою могилу, — сказал Рудольф просто. — Потому что не знал, куда ещё можно отправиться. Но я должен был извиниться. Должен был…       — Ты ехал сообщить о своих сожалениях холодному камню? — в лице Феликса что-то неуловимо изменилось. Облегчение, сожаление, радость, сочувствие — всё смешалось и залегло хмурой складкой между бровей. — Ты идиот, Рудольф.       — Вероятно.       — Нет, ты не понимаешь! — Феликс подался вперёд. — Ты и-ди-от! И я такой же. Я долго искал способ вернуться. Сбежал из замка. Скакал почти сутки в метель. Мой конь сломал ногу, и я бежал. Запрыгнул в чужую карету, рискуя или сломать ноги, или нарваться на пулю. А ты! Ты ехал поговорить с камнем, на котором выбито моё имя?       — Камень не кричал бы мне ругательства в ответ, — заметил Рудольф.       Феликс возмущённо открывал и закрывал рот. А затем вдруг засмеялся.       — Ты невозможен!       — Я знаю, — где-то вдалеке раздалось конское ржание, и Феликс вздрогнул. — Семья?       — Отец послал людей, — Феликс отпрянул от окна. — Рудольф, мне нужно…       — Сиди.       — Ты не понимаешь, они…       — Сиди, — повторил Рудольф спокойно. И постучал в переднюю стенку кареты. — Макс! Пристегни запасных и разворачивайся!       — А оружие у тебя тоже есть?       — Разумеется, — Рудольф открыл ящик под сиденьем и извлёк два пистолета. Один протянул Феликсу. — Ты ещё помнишь, как с этим обращаться, Феликс фон Меран?       — Ты шутишь? — недоверчиво спросил Феликс, принимая пистолет. — В такой момент ты шутишь?       — Я нервничаю, — признался Рудольф.       Феликс смотрел на его спокойное лицо. На руки, уверенно сжимающие пистолет. И чувствовал что-то странное.       — Рудольф, — позвал он тихо.       — Не сейчас.       — Нет, сейчас, — Феликс не отрывал от него взгляда. — Если они нас догонят…       — Не догонят.       — Но если?..       — Никаких «если», — ответил Рудольф твёрдо. И впервые за всё время, проведённое вместе, посмотрел на Феликса уверенно. — Я только что нашёл тебя живым. И не собираюсь никому отдавать.       Снаружи донёсся короткий свист кучера. Карета качнулась, совершила разворот и остановилась.       Сквозь вой ветра слышались только похрапывание лошадей, тихие ругательства кучера и раздавшийся вдруг совсем близко лязг металла. Так щёлкает затвор на винтовке, когда кто-то берёт противника на мушку.       — Помощь не нужна? — раздался снаружи чужой грубоватый голос.       — Спасибо, господин, но мы сами справимся. Всего-то коняшек заменить, и можно дальше ехать, — услышал Рудольф спокойный и уверенный голос кучера. Не зря он взял в поездку именно этого малого. Их семья служила роду Эрлахов уже не первое поколение, и все до одного были готовы жизнью рискнуть за хозяев. Поэтому и был Макс для Рудольфа и кучером, и охранником, и горничной в этой поездке.       — А куда путь держите?       — Так в Меран собирались. Да вон как непогода разыгралась, придётся возвращаться. Тут недалеко постоялый двор.       — В Меран, говоришь?       — Так точно, господин. Наш хозяин хотел поклониться могиле друга. Вот и едем.       Феликс вздрогнул и перевёл взгляд с дверцы кареты на Рудольфа.       — А ты говорил, не догонят, — проговорил он одними губами.       — Спокойно. Макс своё дело знает. Ты пока пистолет спрячь, да капюшон накинь, — так же беззвучно ответил Рудольф, поправляя меховое одеяло на коленях и продолжая вслушиваться в то, что происходит за стенками.       — А внутри кто?       — Так хозяин и служка его, — как Макс догадался, что Рудольф в карете не один — одному Богу известно, но то, что он говорил, для посторонних должно было выглядеть достаточно правдоподобно.       — Слуга? В карете вместе с господином?       — Так приболел он дорогой. А господин у нас добрый. О каждой божьей твари печётся. Вот и дозволил Николасу внутри ехать.       — Совсем эти столичные аристократы о традициях забыли. Скоро чернь к себе за стол пускать начнут, — хозяин чужого голоса выругался и сплюнул. — Вы кого-нибудь по пути не встретили?       — Да кого тут можно встретить? — в голосе кучера было такое неподдельное удивление, что Рудольф улыбнулся. — Тут на двадцать миль вокруг только лисы да зайцы. Ну, может, ещё люди лихие. Но по такой погоде даже они попрятались.       Рудольф посмотрел на Феликса, надвинувшего на глаза капюшон и старательно изображавшего спящего, привалившись к стенке кареты, и удовлетворённо кивнул. Никаких опознавательных знаков, а тем более гербов на его одежде не было. Да и сама одежда подходила больше какому-нибудь крестьянину или ремесленнику, чем благородному господину.       — Вот и хорошо, что попрятались. Ты, мил человек, дверку-то открой. Мы с твоим хозяином поздороваемся, и вы дальше поедете, — вновь щёлкнул затвор. А Рудольф сжал рукоять пистолета под одеялом.       — Вы только не шумите, господин. Хозяин спит давно. Он у нас жаворонок. Чуть свет просыпается, — дверь кареты аккуратно открылась, и Рудольф прикрыл глаза, изображая спящего. — Вот видите? Спят они, — громким шёпотом произнёс кучер.       — Вижу. Ты хозяину передай, что не нужно вам в Меран. Не рады вам там будут. Возвращайтесь туда, откуда приехали, — сказал неизвестный. — Барон, вашего брата здесь нет. Надо ехать дальше, — услышал Рудольф, когда дверь за чужаком закрылась.       Конское ржание и свист кнутов дали знать, что погоня помчалась дальше, оставляя путников среди белых вихрей метели.       — Господин, — кучер осторожно поскрёбся в дверь. — Господин, что делать будем?       — Найди какой-нибудь постоялый двор. А завтра поедем домой. Хороших советов нужно слушаться, — Рудольф улыбнулся и взглянул на Феликса, который всё ещё сжимал в руке пистолет. — Я же говорил — не догонят.       Они несколько мгновений смотрели друг другу в глаза, а потом рассмеялись. Через несколько минут карета рванула вперёд с удвоенной силой. Тёмные силуэты сосен мелькали за окнами, а позади кареты клубился снежный дым.       Через какое-то время кучер натянул поводья, замедляя лошадей и свернул на почти невидимую боковую дорогу. Карета задевала крышей еловые лапы, снег с которых опадал позади, скрывая следы.       Постоялый двор, до которого они добрались, когда небо начинало светлеть, обещая скорый рассвет, был маленьким, тёплым и пах дровами и глинтвейном.       Хозяин не задавал лишних вопросов. Просто протянул им ключ и пообещал прислать служанку и пару кувшинов горячей воды, чтобы можно было умыться с дороги.       — Хочешь, я узнаю, есть ли у них ещё одна комната? — спросил Феликс, старательно отводя взгляд.       — Не надо, — они стояли у окна. За стеклом всё ещё мела метель, но здесь было тихо, только дрова потрескивали в камине.       — Ты ехал на мою могилу, — тихо проговорил Феликс. — Что ты собирался там сказать? Скажи мне. Скажи так, как сказал бы там.       — Я собирался сказать, что был дураком, — произнёс, наконец, медленно Рудольф. — Что принял ревность за оскорблённую честь. Что стрелял в единственного человека, которого… Которого не должен был терять, — он смотрел в окно. — Я собирался попросить прощения. У камня. Потому что думал, что больше просить не у кого.       Феликс сделал шаг и протянул руку.       — Рудольф…       — Я знаю, что это ничего не меняет.       — Рудольф, — Феликс взял его за руку. — Посмотри на меня. Я живой, — сказал он тихо. — Я здесь. И ты можешь попросить прощения у меня.       Молчание было долгим. Потом Рудольф выдохнул.       — Прости меня, — сказал он тихо.       — Уже простил. Как только вспомнил.       Ответить Рудольф не успел. Его губ коснулись сухие горячие губы.       Рудольф замер на секунду. А затем его рука поднялась и сжала плечо Феликса, и он ответил на поцелуй. Неловко. Почти отчаянно. Как тот, кто только что понял, что именно искал в этой жизни.       — Ты мог бы предупредить, — сказал он, когда они наконец оторвались друг от друга.       — Ты бы опять начал думать, — возразил Феликс. — Ты знаешь, что слишком много думаешь?       — Это благоразумно.       — Это невыносимо. Лучше просто заткнись.       И Рудольф заткнулся.       Радостно потрескивал огонь в камине. За окном занимался рассвет. Но двум мужчинам в комнате до этого не было никакого дела.       Утром кучер обнаружил, что господа к завтраку не спустились. Он заказал себе ещё кружку тёплого травяного отвара и решил никуда не торопиться.