Театр Сатиры

      Россия несся с огромной скоростью на своем Жигули, салон которого пропах трёхдневным перегаром, старой кожей и бензином. На повторе стоял Михаил Круг, оглушая своими извечными мотивами как Ивана, так и расположившегося на соседнем от него сиденье Яо, давно привыкшего к запредельной скорости. Иван успевал бесстыдно и грязно щупать колени своего невозмутимого спутника, отчего кожа его была осыпана как свежими фиолетовыми синяками, так и коричневатыми пятнами. Бражинский, не контролируя силу, щипал страну, ухмыляясь и самодовольно посмеиваясь от собственных неуклюжих медвежьих заигрываний. Красно-синяя мигалка за бортом машины, которую уловили боковые зеркала, заставила Ивана нехотя остановиться и нажать на кнопку, медленно открывающую мутное окно с диким скрежетом. Пока оно открывалось, к нему успел подойти уставший от изнурительной смены работник ГАИ. Он поправил фуражку, размахивая дубинкой, и наклонился к окну, из которого виднелась недовольная рожа Бражинского, пепелящего его взглядом. Не позволив представителю власти вымолвить и слово, он рявкнул: — Че надо, мусор? Ты хоть знаешь, кого стопанул? — Во-первых, добрый вечер. Инспектор М.А. Скотинин. Документы на проверку, – отчеканил гаишник, для которого подобные оскорбления уже стали приевшимся фоновым шумом. Хотя дубинка его уже была наготове. — Да пожалуйста, — небрежно бросил Иван, после чего начал рыться в своем бардачке. Такое внезапное подчинение водителя обезоружило и удивило гаишника. Он мельком оглядел мужчину, его спутника, кран, который лежал между двумя сиденьями... И картинка в голове начала проясняться. — Господин Бражинский? Это вы? — ахнул он, — Простите, не признал. — Кто ж еще, опездол? — отрезал Иван, после чего шлепнул огромной холодной лепешкой кала ему на руку, которая была протянута для того, чтобы взять водительские права. — Это что? — на выдохе пропищал Скотинин, уставившись на то, что было в его руке. — Права мои. Вы ведь документики просили – так вот же они. — Это... Говно. Господин. — Да. А теперь ешь, — беззаботно сказал Россия. — Смешная шутка. — А я и не шучу. Жри. — серьезно, уже без улыбки, приказал Бражинский, а по спине властителя порядка прошелся холодок. Он понял: это было не шуткой. Это был приказ. — Нет... Царь ты наш батюшка, смилуйтесь! Прошу вас! Я не хочу! — Ты не понял меня? Ты что, меня не уважаешь? Родину свою? Меня?! — Сделайте, что он хочет, побыстрее, и мы поедем, ару, — спокойно сказал Китай, устало потирая висок. Россия с неописанным наслаждением наблюдал за тем, как на исказившемся в ужасе лице Скотинина появились слезы, когда он поднес к губам лепешку. Он побледнел от рвотного позыва, но он все-таки взял его на язык, открывая для себя новый, наполненный агонией вкус, расползшийся по вкусовым сосочкам. Его сознание начало расширяться, как обычно расширяется вселенная по закону Хаббла. Россия смеялся, будто дитя... Нет, не будто дитя. Он хохотал во всю глотку, будто сам Сатана, явившийся ему в образе агнца. Или Скотинину так казалось?.. Но мужчина был не в силах сопротивляться воле страны, в которой жил. Его судьба и жизнь были полностью в руках этого безумца. Он рыдал, поедая фекалии и еле сдерживая рвотные позывы. Ведь это бы означало, что ему пришлось есть и рвоту. — Ха! — он насмешливо указал пальцем на блюстителя порядка. — Яо, смотри! Он жрет говно и рыдает! В эту же секуну Россия сделал разворот, сбив гаишника, проехался по нему раз пять, сделав его инвалидом I степени, и уехал в закат, гремя пивными банками. На Жигулях, несущихся навстречу светлому будущему, красовалась надпись «Just Married».