В оттенках заката

      Рыжие локоны Лили завораживали взгляд — как жидкая медь, они стекали по плечам тяжёлыми, шелковистыми прядями. Райли терялась в собственных чертогах разума, стоило девушкам остаться наедине: в голове вдруг становилось пусто и одновременно тесно, мысли разбегались, и единственное, что оставалось, — смотреть. Она всегда задерживала на подруге слишком долгий взгляд — тёплый, голодный, и не имеющий ничего общего с «дружеским». Что забавно, несмотря на свою детскую наивность, Пирс казалось, что её глаза были вполне красноречивы: они говорили всё, что не могли сказать губы, — особенно для такой, как Лили, которая знала, как в подобные «игры» играть, знала, когда отвести взгляд, когда задержать, когда позволить себе улыбаться чуть дольше, чем позволяли правила приличия. Длинные рыжие волосы блестели шёлком на солнечном свете, и казалось, что каждый завиток хранит собственный оттенок заката. А россыпь веснушек на лице сверкала драгоценными камнями. Ручка в очередной раз коснулась бумаги и!.. Ничего. Глухо. Пусто. В голове не находилось ни одного слова, которое могло бы рассказать о чувствах автора или описать красоту музы. Во рту пересохло, пальцы застыли, а лист оставался издевательски чистым.       «Творческий кризис?», — усмехнулась Лили, и улыбка расцвела на её лице с милейшим прищуром глаз. От этой улыбки у Райли сжался ненужный чувствительный орган под рёбрами, потому что она знала, что эта улыбка — не для неё. Не совсем… Она для всех сразу.       Если бы Райли могла, она написала бы не стих, а целую прозу — длинную, полную повторов и сбивчивых признаний, словами, которые боялась произнести вслух. О глазах — цвета леса в предрассветной дымке, с золотыми горящими крапинками. О губах — чувственных, которые нередко растягивались в насмешливой улыбке. О голосе — красивом, звонком, от которого по спине пробегали мурашки. О всём том, что не давало Райли спать по ночам, когда она лежала на кровати, утыкаясь взглядом в стену напротив, за которой спала Лили. А может, не спала? Может, в который раз переписывалась с Луной или с Фабианом до самого утра, или с кем-то новым, — всё зависело от того, в какую сторону склонится сегодня её ночное полушарие. Но не с ней. Никогда с ней. Райли всегда была на первом месте утром — именно к ней Лили заходила с кофе, именно с ней ела завтрак, щурясь от солнца и не скрывая зевок за ладонью. Всегда была в приоритете днём и вечером — смеясь, обсуждали общих знакомых, ходили в кино и молча слушали музыку, сидя на веранде. Но ночью Лили выбирала кого угодно — только не Пирс.       И Райли никак не могла понять, какие чувства это вызывало. Смотря на Лили в солнечном свете, она думала о её рыжих волосах и зелёных глазах — и внутри разливалось что-то тёплое, нежное. Представляя девушку в свете луны — Райли думала о том, что хотела быть первой для неё все часы в сутках. Каждую минуту. Даже в те, когда Лили улыбалась кому-то другому.       Сутки скрипели ночной половицей,       Шорох — и тени легли на паркет.       Может, крадёшься ты, моя дорогая,       Чтоб разбудить полусонный рассвет?       Обернётся ли Солнце рыжей девицей?       Зальёт ли веснушками бледную длань?       Но в голове послышится шум лишь протестный:       «Не жди. Не зови. И сердцем увянь».       Райли шумно выдохнула и резко перечеркнула строки, с злостью вырвала страницу из блокнота. Комок шуршал в ладони, и она швырнула его подальше от себя, отрекаясь от вылитых туда слов. Нет, нет, нет! Всё не то. Слишком жалко. Слишком откровенно для стихов, которые никто никогда не увидит. Она щёлкала механизмом ручки с редким для себя раздражением, но и рифма шла к ней с удивительной неохотой, будто слова обиделись, оставляя после себя только белую пустоту листа и навязчивое гудение в висках.       Рыжие волосы. Яркие веснушки. Глаза цвета леса в предрассветной дымке.       Обернётся ли Солнце рыжей девицей,       Вспыхнет ли медь на рассветной росе?       Только в ответ — тишина, словно птица,       Крылья сложила в застывшей красе.       Но в голове вдруг услышу шум я протестный:       Голос твердит не искать и не звать.       Сердце — в силках, а рассудок — нелестный,       Всё повторяет: «её нам не ждать».       Сердце с каждой строчкой стучало больнее, наотмашь. Пальцы сжимали ручку с такой силой, что белели костяшки, предплечье заныло, и она разжала ладонь с тихим, почти беззвучным выдохом.       Дело было не в рифме. Не в размере, не в эпитетах, не в том, как ложилось ударение. Дело было в содержании. В правде, которую Райли отказывалась принимать сердцем, хотя разум твердил уже который месяц: в «таком» смысле она Лили была не нужна. Слишком заурядная? Простая, как эти чистые, белые листы? Если бы она играла на гитаре и носила кожанку — обратила бы на себя внимание этой изысканной особы, которая любила тайны, полутона, недосказанность и лёгкий флирт? Или Райли всегда была и будет «просто Райли»?       Когда девушка в очередной раз открывает глаза и утыкается в ненавистный ей потолок, в её голове рождается рифма. Чистая, ясная, отточенная, которую она искала всё это время, которую вымучивала годами, комкая страницы, ломая язык. Вот только теперь было слишком поздно, потому что прочитать её можно будет уже только надгробию. И рыжие локоны она больше никогда не увидит в свете яркого солнца — только в этих коротких, обжигающих вспышках, которые приходят с лунным светом и уходят с первыми лучами рассвета.