Ноль часов, шестьдесят дней

      Клубный бас вибрировал где-то в районе рёбер, но Джонхан больше его не чувствовал. Внутри было слишком онемевшее состояние, которое не затапливал даже третий по счету лонг-айленд. Друзья что-то весело кричали, пытаясь перекричать диджея, звали его обратно на танцпол, но Джонхан лишь мягко улыбнулся — своей фирменной, немного отстраненной улыбкой — и покачал головой. — Я на воздух. Скоро буду, — бросил он, хотя в шуме его вряд ли услышали. Улица встретила его спасительной прохладой. На часах было начало третьего ночи. Сеул дышал неоном, сыростью после недавнего дождя и запахом дешевого стрит-фуда. Два месяца. Ровно два месяца прошло с того дня, как захлопнулась дверь их общей квартиры. Ссора была глупой, раздутой из взаимной усталости, недосказанности и дурацкого упрямства обоих. Но дороги назад никто из них не инициировал. До сегодняшней ночи.       Джонхан отошел от гремящего входа в клуб на пару кварталов, туда, где аллея погружалась в приятный полумрак. Ноги слегка заплетались, а в голове приятно шумело, смывая дневную тревогу. Он опустился на свободную деревянную лавочку под раскидистым кленом. Пальцы привычным жестом нырнули в карман куртки. Щелчок зажигалки. Огонек на мгновение выхватил из темноты его бледное лицо и уставшие глаза. Джонхан затянулся, выпуская в ночное небо тонкую струйку дыма. Стало чуть легче. Алкоголь расслабил жесткий контроль, который он выстраивал неделями.       Он достал телефон. Экран больно резанул по глазам яркостью. Джонхан зашел в мессенджер, пролистал список чатов чуть ниже — туда, где висел закрепленный, но молчащий уже шестьдесят дней диалог. На аватарке все еще стояло фото, которое он сам и сделал: Сынчоль, зажмурившийся от яркого солнца где-то на побережье Чеджу.       Сердце предательски рухнуло вниз. Пальцы, пахнущие табаком, замерли над клавиатурой. На трезвую голову Джонхан ни за что бы этого не сделал. Гордость? Возможно. Страх услышать в ответ тишину? Определенно. Но сейчас, глядя на то, как дым растворяется в свете ночного фонаря, он просто чертовски соскучился. По этому тяжелому, но такому надежному взгляду. По низкому голосу. По тому, как Сынчоль хмурился, когда переживал. Джонхан быстро, пока не передумал, набрал текст. Всего два слова.             Джонхан: привет, спишь?       Экран погас. Джонхан откинул голову на спинку скамейки и сделал еще одну затяжку, чувствуя, как внутри все скручивается в тугой узел ожидания. Будет ли доставлено? Ответит ли? Или он уже давно сменил номер?       Экран телефона загорелся, вырывая Джонхана из оцепенения. Две серые галочки рядом с текстом сменились на голубые.       Прочитано. Джонхан замер, даже забыв выдохнуть дым. Сердце заколотилось где-то у самого горла. Он до последнего думал, что Сынчоль либо спит, поставив режим «не беспокоить», либо просто проигнорирует полуночный бред бывшего. Но статус «в сети» вверху экрана загорелся слишком быстро, почти пугающе.       Прошла минута. Затем вторая. Строка под именем оставалась пустой — Сынчоль не начинал печатать ответ. Он просто смотрел на эти два слова. Джонхан уже успел проклясть и алкоголь, и друзей, вытащивших его в клуб, и собственную слабость. Он затушил сигарету о край урны, собираясь убрать телефон в карман и уйти, как вдруг гаджет коротко завибрировал в ладони.                   Сынчоль: Не сплю. Где ты?        Коротко. Рублено. В его стиле. Никаких «привет», никаких расспросов в духе «почему ты пишешь в такое время?». Сынчоль сразу бил в лоб, словно по одному только времени отправки сообщения понял, в каком состоянии находится Джонхан. Джонхан горько усмехнулся. Пальцы слегка подрагивали, когда он нажимал на иконку геолокации. Алкогольная смелость медленно уступала место панике, но отступать было поздно. Он отправил точку на карте — сквер в паре кварталов от шумного Итэвона.             Джонхан: На лавочке. Тут прохладно.              Сынчоль: Жди там. Никуда не уходи, Хани. Буду через пятнадцать минут.       От этого «Хани» внутри всё перевернулось. Сынчоль не называл его так с их последней крупной ссоры, когда из квартиры летели вещи, а из уст — злые, ранящие слова, о которых оба пожалели уже через час после расставания. Джонхан спрятал лицо в ладонях. Воздух действительно стал холоднее, или это его так сильно забила крупная дрожь? Время потянулось невыносимо медленно. Каждая минута казалась часом. Он сидел, уставившись на носки своих кед, и слушал отдаленный гул музыки из клуба, который теперь казался чем-то из прошлой жизни. Ровно через четырнадцать минут на дорожке послышались быстрые, тяжелые шаги. Шаги, которые Джонхан узнал бы из тысячи. Он поднял голову. Из темноты аллеи, тяжело дыша, навстречу ему шел Сынчоль. На нем была накинута простая черная худи, капюшон сдвинут назад, а волосы растрепаны — видимо, сорвался с места сразу же, как получил адрес. Сынчоль остановился в паре шагов от лавочки. Его взгляд — темный, сканирующий, полный смешанных эмоций от злости до бешеного облегчения — прошил Джонхана насквозь. — Ты куришь, — негромко, чуть хрипло констатировал Сынчоль, заметив зажатую в пальцах Джонхана свежую, еще не зажженную сигарету. — Ты же бросал. Джонхан поднял на него глаза, в которых из-за выпитого и подступивших слез плыли неоновые огни города. — А ты не спишь в полтретьего ночи, — тихо ответил он, пытаясь удержать голос от дрожи. — Мы оба делаем то, чего не должны.       Сынчоль ничего не ответил. Он сделал два шага вперед, сокращая разделявшее их расстояние, и просто забрал сигарету из пальцев Джонхана, безжалостно сломав её пополам и выбросив в урну. Джонхан даже не возмутился. Он лишь снизу вверх наблюдал за тем, как Сынчоль стягивает с себя тяжелую, пахнущую его привычным парфюмом — древесным, с легкой ноткой бергамота — толстовку. Секунда, и плотная теплая ткань опустилась на плечи Джонхана, мгновенно отсекая ночную прохладу. — Ты пьян, — Сынчоль сел рядом на лавочку, но не вплотную, оставив между ними те самые символические тридцать сантиметров, которые сейчас казались пропастью. Он оперся локтями о колени и устало потер лицо ладонями. — Зачем ты пошел в клуб, Хани? Твои друзья… они вообще смотрят, куда ты уходишь? — Я сам ушел. Захотел побыть один, — Джонхан плотнее закутался в толстовку, утыкаясь носом в высокий воротник. Запах Сынчоля ударил в голову сильнее любого алкоголя, возвращая лавину воспоминаний. — Извини. Не нужно было писать. Это… глупо вышло. Я пойду. Он сделал движение, чтобы встать, но Сынчоль среагировал мгновенно. Его широкая, горячая ладонь перехватила запястье Джонхана, мягко, но железно удерживая на месте. — Сиди, — выдохнул Сынчоль, и в его голосе прорезалась та самая глухая, отчаянная интонация, которую Джонхан слышал лишь пару раз в жизни. — Не уходи. Пожалуйста. Джонхан замер. Он медленно повернул голову. Сынчоль не отпускал его руку, его пальцы слегка поглаживали нежную кожу на запястье, словно проверяя, реален ли Джонхан, или это просто затянувшийся ночной кошмар. — Я не спал, потому что не могу спать в этой чертовой пустой квартире, — тихо признался Сынчоль, глядя куда-то перед собой. — Два месяца, Джонхан. Я каждый вечер смотрю на твою сторону кровати и жду, что ты вернешься. А сегодня ты присылаешь это… и я чуть с ума не сошел, пока ехал сюда.       У Джонхана перехватило дыхание. Вся его напускная отстраненность, которую он так тщательно выстраивал эти недели, рассыпалась как карточный домик. — Ты сам тогда сказал, чтобы я собирал вещи, — прошептал Джонхан, чувствуя, как по щеке всё-таки скатилась одна горячая слеза. — Потому что я идиот, — Сынчоль резко повернулся к нему, и Джонхан увидел, какими воспаленными и уставшими были его глаза. — Самый большой идиот в этом городе. Я разозлился, наговорил глупостей, но я ни секунды не хотел, чтобы ты уходил. Я ждал, что ты наберешь. Или что у меня хватит смелости прийти первому.       Сынчоль потянулся свободной рукой к лицу Джонхана и осторожно, большим пальцем, стер слезу с его щеки. Его прикосновение было невероятно нежным, контрастируя с общим суровым видом. — Поехали домой, Хани. Хватит этой войны.       Джонхан смотрел на него сквозь пелену слез, чувствуя, как внутри всё кричит о том, чтобы просто поддаться, спрятаться в этих надежных руках и забыть о последних двух месяцах, как о страшном сне. Но алкоголь в крови уже немного выветривался, уступая место горькой, трезвой реальности. Они ведь расстались не просто так. Та ссора была лишь взрывом, но копилось всё месяцами: вечная занятость Сынчоля, закрытость Джонхана, их дурацкое неумение говорить о том, что болит, пока не станет слишком поздно. — Сынчоль… — Джонхан мягко, но ощутимо перехватил его руку, убирая от своего лица, хотя разжимать пальцы стоило огромных усилий. — Поехать домой? В ту самую квартиру, где мы за секунду уничтожили три года отношений?       Сынчоль словно от пощечины дернулся. В его глазах промелькнула боль. — Мы просто устали тогда, Хани. Это была ошибка. — Ошибка — это то, как мы кричали друг на друга, — тихо, но отчетливо произнес Джонхан, качая загоревшейся от ночного холода головой. — А то, что мы молчали два месяца — это уже не ошибка. Мы оба проверяли, сможем ли друг без друга. Разве нет? Ты не звонил. Я не звонил. Если бы я сегодня не напился как последняя скотина, мы бы так и продолжали делать вид, что чужие.       Сынчоль замолчал. Его челюсть упрямо сжалась, а пальцы на запястье Джонхана сжались чуть крепче, словно он боялся, что если отпустит сейчас — то уже навсегда. — Я боялся, — глухо признался Сынчоль, опустив голову. Его широкие плечи, обтянутые теперь только тонкой футболкой, заметно подрагивали то ли от сквозняка, то ли от внутреннего напряжения. — Ты ушел с таким лицом, Джонхан… Я думал, ты меня возненавидел. Я караулил тебя у работы три недели назад. Стоял в машине через дорогу. Видел, как ты выходил с Мингю, вы смеялись. И я просто… завел мотор и уехал. Подумал, что без меня тебе легче.       Джонхан удивленно округлил глаза. Об этом он даже не догадывался. Тот день он помнил смутно — Мингю тогда полчаса пытался растормошить его дурацкими шутками, потому что Джонхан выглядел как ходячий труп, не спавший трое суток. — Дурак, — сорвалось с губ Джонхана прежде, чем он успел себя остановить. Голос дрогнул, и он шмыгнул носом. — Какой же ты дурак, Сынчоль. — Знаю, — Сынчоль поднял на него взгляд, в котором сквозь привычную суровость пробивалась глухая, отчаянная надежда. — Поэтому я и говорю: поехали домой. Поговорим там. Хочешь — кричи на меня, хочешь — бей, обвиняй во всем. Только не оставайся здесь. И не возвращайся в ту пустую студию, которую ты снял. Пожалуйста.       Джонхан всматривался в его родные черты лица. Он так долго пытался убедить себя, что переболел. Но прямо сейчас, сидя в его огромной толстовке, чувствуя тепло его руки, он понимал — ни черта он не переболел. И, кажется, никогда не сможет. — Ладно, — тихо выдохнул Джонхан, сдаваясь. — Но мы не ложимся в одну постель сразу, Сынчоль. Мы поговорим. Трезво.       Сынчоль облегченно, рвано выдохнул, и на его лице впервые за ночь появилась слабая, бледная подобие улыбки. Он поднялся с лавочки, потянув Джонхана за собой, и тут же прижал его к своему боку, укрывая от ветра. — Как скажешь, Хани. Всё, что захочешь.       Дорога в такси прошла в тяжелом, звенящем молчании. Город за окном мелькал размытыми неоновыми полосами. Джонхан сидел, отвернувшись к стеклу, и чувствовал, как салон автомобиля медленно наполняется теплом, от которого алкоголь в голове окончательно превращался в тяжелую, тупую боль. Сынчоль сидел рядом. Он не пытался обнять или заговорить, но его рука неподвижно лежала на сиденье между ними — всего в паре сантиметров от ладони Джонхана, как невидимый мост, который они оба пока опасались переходить.       Когда машина остановилась у знакомого жилого комплекса, у Джонхана перехватило дыхание. Этот двор, подземный паркинг, круглосуточный магазинчик на углу — всё было слишком родным. Они поднялись на лифте на четырнадцатый этаж. Сынчоль открыл дверь электронным замком, и этот тихий, знакомый писк почему-то отозвался у Джонхана резким уколом в груди.       В квартире было темно и непривычно тихо. Обычно здесь всегда горел хотя бы мягкий свет в прихожей, а на кухне тихо бубнил телевизор. Сейчас же жилье казалось заброшенным, несмотря на идеальный порядок. Сынчоль разулся и первым прошел вперед, щелкнув выключателем на кухне. Свет был приглушенным, теплым. — Чай? Или сразу воды и аспирин? — Сынчоль обернулся, снимая обувь за Джонханом, как делал это сотни раз до этого. На его лице читалась сильная усталость. — Воды, — тихо ответил Джонхан. Он прошел в гостиную и остановился посреди комнаты, не зная, куда себя деть. На журнальном столике сиротливо лежала забытая им когда-то резинка для волос. Сынчоль ее не выбросил. Она так и лежала на своем месте.       Сынчоль вернулся из кухни с большим стаканом ледяной воды и протянул его Джонхану. Тот принял бокал, стараясь не соприкасаться пальцами, и жадно выпил всё до капли. Холодная влага немного привела в чувство. — Садись, — Сынчоль кивнул на большой серый диван, а сам остался стоять напротив, прислонившись спиной к кухонной стойке и скрестив руки на груди. Он внимательно изучал лицо Джонхана, словно пытался запомнить каждую деталь, которую не видел эти два месяца. — Рассказывай. Как ты жил?       Джонхан сел на край дивана, подобрав под себя одну ногу, и поправил рукава огромной худи Сынчоля, в которой почти утопал. — Работал, — бесцветно произнес он, глядя на пустой стакан в своих руках. — Много работал. Брался за все дежурства и проекты, чтобы просто не приходить в пустую студию. Ел в основном лапшу быстрого приготовления. Сынчоль, это было ужасно. Я… я пытался убедить себя, что мне нормально. Что свобода — это здорово. Но каждый раз, когда со мной происходило что-то хорошее или плохое, я на автомате доставал телефон, чтобы отправить тебе мем или пожаловаться. И каждый раз вспоминал, что больше не имею на это права.       Джонхан поднял глаза. В них не было слез, только глубокая, выстраданная за два месяца честность. — Я ненавидел тебя за то, что ты отпустил меня так легко. И ненавидел себя за то, что не смог остаться.       Сынчоль слушал его, не перебивая, но Джонхан видел, как побелели костяшки его пальцев, крепко сжавших края кухонной стойки. Когда Джонхан замолчал, Сынчоль тяжело вздохнул, сделал шаг вперед и опустился перед диваном на корточки, оказавшись прямо напротив лица Джонхана. — Я никогда не отпускал тебя легко, Хани, — его голос упал до шепота, став пугающе интимным в тишине квартиры. — В тот день, когда ты ушел, я разбил кулак о стену в спальне. А потом три дня не выходил из дома. Я не умею… ты же знаешь, я не умею красиво говорить и просить прощения, когда виноват. Моя дурацкая гордость всегда всё портит. Но эти два месяца без тебя были худшими в моей жизни.       Сынчоль протянул руку и аккуратно накрыл ладонь Джонхана, сжимающую стакан. — Давай попробуем еще раз? Не с того места, где остановились. Давай начнем заново. Будем говорить, если что-то бесит. Будем ругаться, если надо, но больше никакой тишины. Пожалуйста, Джонхан. Я больше не выдержу этого молчания.       Джонхан долго смотрел в его глаза — уставшие, но горящие тем самым знакомым, упрямым огнем, который когда-то и заставил Джонхана влюбиться. Слов было сказано уже достаточно. Весь этот накопленный за два месяца холод, все обиды и недосказанности сейчас казались какими-то мелкими и неважными по сравнению с тем, как сильно у них обоих болело друг по другу. Джонхан медленно разжал пальцы, позволяя пустому стакану остаться на диване, и вместо этого переплел свои пальцы с пальцами Сынчоля. — Заново — это сложно, Чоль-а, — тихо, почти невесомо выдохнул он. — Но я тоже не выдержу еще одну такую ночь.       Сынчоль не стал ничего отвечать. Ему не нужны были больше никакие подтверждения. Он подался вперед, поднимаясь с корточек, и осторожно сел рядом на диван, одновременно притягивая Джонхана к себе.       Их первый за два месяца поцелуй не был бурной вспышкой страсти. Это было что-то невероятно трепетное, горьковатое от привкуса табака и алкоголя, но такое глубокое, словно они пытались через это прикосновение загладить всю ту боль, которую причинили друг другу. Сынчоль целовал мягко, бережно, ладонью придерживая Джонхана за затылок, а Джонхан тихонько выдохнул прямо ему в губы, окончательно расслабляясь в этих руках.       Когда они отстранились друг от друга, Сынчоль прижался своим лбом к лбу Джонхана. Оба тяжело дышали. — Твои губы холодные, — негромко проворчал Сынчоль, хотя в его голосе слышалась бесконечная нежность. Он обнял Джонхана крепче, утягивая его за собой так, чтобы они оба могли лечь на просторном диване.       Джонхан с готовностью уткнулся носом в изгиб шеи Сынчоля, вдыхая родной аромат бергамота и тепла. Его наконец-то перестало трясти. Алкогольное опьянение окончательно сменялось сильной, непреодолимой сонливостью — сказывались недели бессонницы и пережитый за эту ночь эмоциональный шторм. — Сынчоль… — сонно пробормотал Джонхан, перекидывая ногу через его бедро и устраиваясь как можно удобнее. — Завтра мы уберем ту дурацкую резинку для волос с журнального столика. И вообще… переставим мебель в гостиной. Начнем заново, помнишь?       Сынчоль тихо рассмеялся — этот низкий, вибрирующий звук отозвался в груди Джонхана абсолютным умиротворением. Сынчоль натянул край своей огромной худи, в которую был одет Джонхан, пониже, укрывая его ноги, и крепко прижал к себе, целуя в макушку. — Всё, что захочешь, Хани. Переставим хоть всю квартиру. А теперь спи. Я рядом.       Джонхан закрыл глаза. Впервые за последние два месяца он засыпал не в холодной, чужой студии под бубнеж телевизора, а в тишине, согретый руками человека, который был его настоящим, единственным домом.       Солнечный луч настойчиво пробивался сквозь щель в плотных шторах гостиной, ложась точной золотистой линией прямо на закрытые веки Джонхана. Он поморщился, глубже зарываясь лицом в мягкую ткань под головой, но сознание безжалостно возвращало его в реальность. Первое, что он почувствовал — это свинцовая тяжесть в затылке и сухость во рту. Расплата за вчерашний алкоголь пришла вовремя. Второе чувство было куда более странным: под щекой была вовсе не подушка, а мерно вздымающаяся, широкая грудь. Ткань домашней футболки пахла кондиционером для белья, кондиционером, который Джонхан сам когда-то выбирал, и едва уловимым ароматом бергамота. Джонхан резко распахнул глаза. Сон как рукой сняло. Он лежал на диване в их — бывшей квартире. Сильные руки Сынчоля были надежно замкнуты у него на талии, намертво прижимая к себе. Сам Сынчоль еще спал, его лицо в утреннем свете выглядело непривычно расслабленным, без той вечной хмурой складки между бровей, которая появилась у него за последние месяцы.       Джонхан замер, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить эту хрупкую идиллию. В памяти вспышками начали восстанавливаться события прошлой ночи: клуб, сигарета на лавочке, отчаянное сообщение, тяжелые шаги Сынчоля по аллее парка и поцелуй здесь, на этом самом диване. «Боже, я действительно это сделал», — пронеслось в голове. Джонхану захотелось спрятаться под одеяло от собственной ночной сентиментальности, но тепло, исходившее от Сынчоля, и ощущение безопасности были слишком осязаемыми, чтобы о них жалеть. Он осторожно потянулся к журнальному столику, где лежал его телефон. Экран ожил, и Джонхан едва не застонал вслух: тридцать пропущенных вызовов и лавина сообщений в групповом чате с друзьями.       Мингю: Хён, ты где? Мы обыскали весь клуб. Твоей куртки нет.       Мингю: Джонхан-а, не пугай нас, ответь на звонок!       Мингю: Ребята, я позвонил Сынчоль-хёну... Он ответил, что Джонхан с ним и чтобы мы не лезли. Что вообще происходит?!       Джонхан прикрыл глаза ладонью. Сынчоль, оказывается, еще и успел разобраться с его паникующими друзьями, пока сам Джонхан спал без задних ног. — И долго ты собираешься вздыхать? — раздался над ухом низкий, хриплый от сна голос.       Джонхан вздрогнул. Сынчоль открыл глаза, его взгляд был затуманен сонью, но в нем мгновенно вспыхнула осознанность. Руки на талии Джонхана сжались чуть крепче, не давая отстраниться. — Ты проснулся, — тихо сказал Джонхан, блокируя телефон. — Голова раскалывается. — Еще бы, — Сынчоль приподнялся на одном локте, убирая растрепанную прядь волос с лица Джонхана. — Написать бывшему в три часа ночи из парка — для этого нужно было прилично выпить. Но я рад, что ты выпил именно столько.       Джонхан почувствовал, как к щекам приливает румянец. На трезвую голову всё это ощущалось гораздо острее. — Не паясничай, Чоль-а, — Джонхан попытался сесть, и Сынчоль наконец отпустил его, позволяя принять вертикальное положение. — Мингю оборвал мне весь телефон. Ты зачем ему нахамил? — Я не хамил, — Сынчоль тоже сел, потягиваясь, отчего его футболка натянулась на широких плечах. — Я просто твердо дал понять, что ты в безопасности, со мной, и возвращать тебя в клуб я не собираюсь. Лежи. Я принесу таблетки и сделаю что-нибудь поесть.       Сынчоль поднялся с дивана и направился на кухню. Джонхан смотрел ему в спину, и внутри медленно разливалось непривычное, давно забытое тепло. Ночные обещания «начать заново» теперь нужно было претворять в жизнь, и обоим было немного неловко.       Джонхан встал, его ноги слегка подкосились от легкого головокружения, и пошел следом на кухню. Он сел за барную стойку, наблюдая, как Сынчоль привычными движениями набирает воду в чайник и достает из холодильника яйца. — Сынчоль, — позвал Джонхан, крутя в руках предложенную стаканом капсулу обезболивающего. — М? — Сынчоль обернулся, держа в руке сковороду. — Мы ведь правда... попробуем? Без старых обид? — в голосе Джонхана проскользнула несвойственная ему уязвимость.       Сынчоль отложил сковороду, подошел к стойке и взял ладони Джонхана в свои. Его пальцы были теплыми и сухими. — Правда, Хани. Я же сказал: старой квартиры больше нет. Мы построим всё заново. Только давай сначала вылечим твое похмелье, ладно?       Джонхан наконец улыбнулся — впервые за эти долгие, серые два месяца. Настоящей, открытой улыбкой.       Завтрак проходил в уютной, почти домашней тишине, нарушаемой только тихим шкворчанием яичницы на сковороде и шумом закипающего чайника. Сынчоль поставил перед Джонханом тарелку и кружку с крепким горячим чаем. — Ешь. Тебе нужно прийти в себя, — Сынчоль сел напротив, подперев подбородок ладонью, и принялся просто наблюдать за тем, как Джонхан неохотно ковыряет вилкой в тарелке. — Ты так смотришь, будто я сейчас исчезну, — Джонхан поднял взгляд, сделав глоток чая. Тёплая жидкость приятно согрела горло, а таблетка наконец начала действовать, утихомиривая бунт в голове. — Есть такое чувство, — честно признался Сынчоль. Его взгляд потяжелел, в нем снова промелькнула та глубокая, затаенная за два месяца тревога. — Боюсь, что ты сейчас доешь, скажешь, что это была секундная слабость, вызовешь такси и уедешь в свою студию.       Джонхан замер с вилкой в руке. Он внимательно посмотрел на Сынчоля, замечая легкие тени под его глазами. Тот действительно боялся. Сильный, уверенный в себе лидер кумиров миллионов, перед Джонханом Сынчоль всегда сбрасывал все свои доспехи, оставаясь уязвимым и настоящим. — Я не уеду, — мягко сказал Джонхан, протянув руку через стол и накрыв ладонь Сынчоля своей. — Я же обещал вчера. Но... мне придется вернуться туда, чтобы собрать вещи и расторгнуть договор аренды.       Сынчоль заметно расслабился, его плечи опустились, а на губах появилась облегченная улыбка. Он перевернул ладонь, переплетая их пальцы. — Я поеду с тобой. Помогу с коробками. Не хочу оставлять тебя там ни на минуту больше. — Ладно, — согласился Джонхан. — Только сначала мне нужно позвонить Мингю и остальным. Они, наверное, до сих пор думают, что ты меня похитил. — Ну, технически, я так и сделал, — хмыкнул Сынчоль, довольно прищурившись. — Забрал пьяное сокровище с лавочки и увёз в свое логово. Имею право.       Джонхан тихо рассмеялся, качая головой. Это было так привычно, так правильно. Вся неловкость утра окончательно испарилась, уступая место спокойной уверенности в том, что они справятся.       Разговор с Мингю по телефону вышел громким. Младший сначала долго возмущался, читал нотации о том, что нельзя вот так просто исчезать посреди ночи, но стоило Джонхану тихо сказать: «Мингю-я, я дома. Мы с Сынчолем вместе», как на том конце провода повисла тишина. А затем Мингю лишь облегченно вздохнул и буркнул: «Ну наконец-то. Больше не ссорьтесь, хён. Мы за вас двоих измучились переживать».       После завтрака они действительно поехали в съемную студию Джонхана. Квартирка была маленькой, безликой и пустой — Джонхан так и не распаковал большинство коробок за эти два месяца, словно подсознательно зная, что он здесь ненадолго.       Сынчоль закидывал оставшиеся вещи в сумки с такой скоростью, будто опасался, что стены этой студии могут удерживать Джонхана насильно. Уже через пару часов все нехитрые пожитки были загружены в багажник машины Сынчоля.       Когда они вернулись обратно и занесли вещи в прихожую, Джонхан остановился, осматривая гостиную. — Ну что, Чоль-а, — Джонхан хитро улыбнулся, снимая обувь. — Помнишь, что я сказал перед сном? Сначала мы переставим этот диван. И выбросим ту резинку для волос. Начнем менять всё прямо сейчас.       Сынчоль закрыл входную дверь, подошел к нему со спины и обнял за талию, утыкаясь носом в шею. — Переставим куда скажешь, Хани. Главное, что ты снова здесь.       Они провозились до самого вечера. Перетаскивание тяжелого дивана оказалось тем еще квестом: Сынчоль, кряхтя от натуги и упрямо закусив губу, пытался развернуть его к окну, а Джонхан, благополучно свалив на него всю физическую работу, руководил процессом с видом авторитетного дизайнера интерьеров. — Левее, Чоль-а. Еще немного левее... Да нет, куда ты его прешь, теперь телевизор не видно! — смеялся Джонхан, уворачиваясь от летящей в него декоративной подушки. — Я сейчас тебя самого на этот диван заброшу и защекочу до смерти, — тяжело дыша и улыбаясь, пригрозил Сынчоль, вытирая лоб тыльной стороной ладони.       В итоге диван занял свое новое место — теперь, сидя на нем, можно было смотреть прямо на панораму вечернего Сеула, который медленно зажигал свои огни. Ту самую забытую резинку для волос Джонхан с торжественным видом лично отправил в мусорное ведро, заявив, что «старый хлам в новой жизни не нужен». Вместо нее на журнальном столике теперь красовалась их свежая совместная фотография — Сынчоль сделал её на телефон буквально полчаса назад, пока они дурачились среди полураспакованных коробок. На ней Джонхан, растрепанный и живой, смеялся, а Сынчоль целовал его в висок. Когда с вещами было покончено, а пустые коробки были вынесены к мусоропроводу, по квартире разлился мягкий полумрак. Закатное солнце уступило место синеве сумерек. Они сидели на обновленном диване, вытянув ноги. Джонхан полулежал, откинувшись на грудь Сынчоля, а тот перебирал его отросшие светлые пряди волос, аккуратно наматывая их на пальцы. — Знаешь, — тихо заговорил Сынчоль, нарушая уютную тишину. — Мне до сих пор кажется, что я сплю. И что сейчас прозвенит будильник, а я снова один. Джонхан повернул голову, ловя его взгляд, и сильно, до легкой боли, сжал ладонь Сынчоля. — Не спишь. Я здесь. И никуда больше не уйду. — Ловлю на слове, Юн Джонхан, — Сынчоль наклонился и запечатлел на его губах долгий, тягучий поцелуй, в который вложил всю свою облегченную, умиротворенную нежность. Они совершили много ошибок, потеряли два месяца в глупом молчании и гордости, но эта ночь на лавочке у клуба Итэвона спасла их. Иногда нужно дойти до самого дна своего одиночества, чтобы наконец набраться смелости и написать два простых слова: «привет, спишь?». Экран телефона на столике коротко мигнул — Мингю прислал в общий чат какую-то глупую шутку, но ни Сынчоль, ни Джонхан этого уже не видели. Они были слишком заняты друг другом, возвращая свое утерянное «навсегда».