Тень хумай

      Предание о птице хумай гласит, что тень её, упавшая на человека, делает его царём или счастливейшим из смертных. За убийство хумай-лебедя следует страшное наказание – смерть, но ни в одной легенде не говорится об исходе пленения прекрасного создания. Бог Митра слеп и глух к мольбам Чимина, сколь бы ни обращал тот свой взор к солнечному свету. Отчего же он не защищает праведных, не карает за несправедливость, опустившуюся на голову божественного существа? Красота его человеческой личины и дар и проклятие. За что Чимин прогневал богов, что те покинули его, оставив в людском мире наедине с его жестокостью и жадностью?       Запястья горят огнём, что не оставляет за собой видимых следов. Железо браслетов обжигает тонкую кожу, огранённые драгоценные камни подобны не только издевке, но и пёстрым зубам, что звеня, незримо режут её при каждом движении, заставляя Чимина жмуриться. Даже тонкая парча перчаток не спасает его запястья. Витой ошейник на шее прячет собой дивный голос, и хумай молчит, не в силах произнести и слова. Все его молитвы мысленные. Ни шёпота не срывается с губ, ибо горло передавлено горьким комом так, что становится больно.       Звуки пиршества в заполненном людьми тронном зале оглушают. Решётчатые ставни едва пропускают через себя солнечный свет, однако, хумай всё одно старается держаться теней. Дым от тяжёлых благовоний стелется по земле, и босые ступни его, скрытые длинным подолом пирахана, движутся больше наощупь. Чимин старается не смотреть на розовощёкие, искажённые лица с раззявленными ртами, плотнее кутаясь в полупрозрачную чадру. Та скользит по умасленным локонам, цепляется за крупные нити жемчуга в косах, но чудом остаётся на месте.       Людские одежды отягощают собой тело, привыкшее к свободе и омывающим его потокам ветра. Чимин стирает горькую слезу, стремящуюся сорваться с тёмных ресниц. Ткань перчатки впитывает её, оставляя за собой маленький след. Этот смертный муж не видел его слёзы за прошлые годы, не увидит и в этот раз.       Он доверился не тому человеку, показав свою истинную сущность. Выдал тайну, пленённый его красотой. Скинул птичью шкуру, позволил солнечному лучу коснуться обнажённого тела, и единым прикосновением своей тени к смертному, принёс тому славу. Сделал царём, подарил неимоверную удачу в походах, и отныне вторая личина Чимина покоится в железном сундуке в одном из дворцов нового царя, а сам хумай вместо благодарности и вознесения подаяния получил бесславное место в стхане правителя.       Железные браслеты и шейный обруч стали его подарками. Проклятый металл запер божественную силу, сделал невозможным ни шанс покинуть человеческие земли, ни вылечить раны своей души. Отныне Чимин принадлежал царю, прячась, скрываясь от солнечного света в тенях гаремных комнат.       Скрюченные пальцы правителя не раз пытались коснуться его вновь, желая принять на себя хотя бы толику бессмертного дара, но Чимин, не позволял и пальцем снова дотронуться до себя, истинным чудом оставаясь в живых. Один раз позволил, а теперь пожинает горькие плоды. Железное лезвие акинака царя Камбиса щерилось на него из поножей на поясе, стоило тирану оказаться рядом.       Каждый долгий день Чимин царапал спину, в попытках утолить зуд и призрачное ощущение прорезающихся из-под кожи крыльев, но всё было впустую. Чувствовал их, стремящихся выбраться из железного сундука и вернуться на своё законное место, и телу едва хватало сил, чтобы сдерживать крики, рвущиеся из глотки. Сила птицы хумай совершенно не спасала её измождённую человеческую ипостась.       Многие месяцы Чимин обращался к Митре. Хрипел молитвы в полумраке комнаты, обнимая худые колени, но всё было напрасно. Месяцы превратились в долгие годы, а холодные каменные стены морозили спину тем сильнее, чем чаще он переставал считать восходы и закаты. И тогда, в полудрёме, хумай услышал его голос. Повелитель теней пришёл к нему, коротко коснувшись нашедшей выход из-под чадры прядки волос. Та упала на грудь, потеряла свой цвет, и незримая рука, приковав Чимина к стене своим холодом, влила в его душу желание мести. Семя зла нашло себя на благодатной почве, но хумай боролся. Сопротивлялся влиянию Ахримана всеми оставшимися у него силами, ведь иначе Парсуаш зальют багровые реки и смертных и божеств-покровителей.       На какое-то время он был предоставлен сам себе в залах кажущегося бесконечным дворца. Стены давили на бессмертное создание, заставляли задыхаться и расцарапывать грудь, стремясь захватить в ограниченные узкой грудной клеткой лёгкие как можно больше воздуха. Измождённый, он падал на расшитые вручную ковры, пропитывая их своими слезами до тех пор, пока захваченный тираном Камбисом Мемфис не пал после жестокой осады. Люди шептались, что сами боги благоволили ему, но Чимин прижимал дрожащие пальцы к губам, заглушая рвущиеся из горла всхлипы.       Тысячи людей гибли из-за оставленных в пылу страсти прикосновений божественного создания к смертному безумцу, и хумай каялся, воздавая бесплотные молитвы верховному богу Ахура-Мазда. Всеведущий творец был по-прежнему глух к мольбам Чимина, а теперь, когда стхана указом потерявшего рассудок царя перемещён на земли бога Амона, между хумай и прошлой жизнью воздвигнута неприступная стена.       Караван медленно шёл по пустыне, стараясь не увязнуть в зыбучих песках. Хаудах удалял Чимина от родного дома с каждым шагом крупных зверей. Балдахин защищал от палящего солнца и песчаного ветра, но хумай всё же забивался как можно глубже в бархатные подушки, скрывая свою тень. Связь с верховными богами истончалась с каждым шагом усталых животных.       И теперь, когда он находится в Мемфисе без возможности сбежать, никто уже не поможет и придётся до скончания построенной с помощью его прикосновений империи развлекать царя-тирана и его гостей.       Скончания империи. Семя зла растёт в благодатной почве, а покровитель мрака скалится, показывая острозубую пасть. Чимин способен это сделать при должном усердии, а затем вернёт себе птичью шкуру и никогда больше вновь не спустится на людские земли.       Всё верно, хумай. Сделай же то, что должен.       Сила его в бессмертном, но ослабленном человеческом теле мала, поэтому Чимину оставалось невинными танцами переплетать тонкие нити судьбы, создавая собственное полотно жизни, и пусть божество Зерван осудит его после. От него отвернулись все боги, терять ему уже нечего.       И сейчас, кружась в полутёмной зале, Чимин старательно избегает источников света. Ни одна его тень не должна коснуться праздно развалившихся на подушках людей. Медленно, с каждым движением, он забирает всю удачу, что подарил дворцу и его обитателям. Ослеплённый красотой тиран и не поймёт, как падёт империя, возведённая на крови и костях.       – Отчего же не весел ты, мой друг? – голос царя Камбиса разрезает гомон тронного зала подобно громовому раскату, на какой-то краткий миг заглушая собой музыку. Плач каманче напоследок дарит своё эхо, взвиваясь к каменному потолку. Чимин замирает на середине движения, только сейчас замечая в этом скоплении беспечной праздности новое лицо. Хварна его отличается от всех, что он когда-либо видел у смертных мужей. – Услади же свой взор танцем моего любимого наложника.       Прикрепленные к короне Камбиса ленты стали совсем тусклыми, не в пример ярким тканям восполненных предвкушением будущих свершений царей. Чимин помнит, каким тот был раньше и сейчас не может не содрогнуться от произошедших в нём перемен. Лицо царя заплыло и исказилось от прикосновений дэв Ахримана, а в окрашенной хной бороде запутались кусочки сухофруктов растаявшего фалуде. Испачканные вином пальцы прижимали к себе царицу-мать Фаимиду, никого не стесняясь. Марали тонкие одежды и ручное шитьё рукавов, как однажды замарали его самого. Знакомый комок забивает глотку, а взгляд цепляется за украшенные дорогими кольцами чужие пальцы.       Они накрывали плечо царицы-матери подобно паучьим лапам. Чимин никогда не мог из них выбраться, но теперь у него должно быть достаточно сил, чтобы начать действовать. Однако железные оковы держат его крепко, не давая даже единой возможности выпустить накопленную энергию.       На нового гостя Чимин не может смотреть, но тот всё же замечает в чужом лице отсутствие смирения и привычной для находящихся в стхане людей покорности. Глубокая скорбь почти незаметно искажает черты красивого лица с полными, кажущимися мягкими, розовыми губами, приковывает взгляд белоснежная прядь у виска, а тень на стене на долю мгновения принимает очертания огромных крыльев, а не распростёртых в подобии объятия рук. Страдания отражаются на красивых чертах, но собственное незавидное положение возвращает гостя обратно.       Хумай наблюдает, как гладковыбритый подбородок отнимается от ладони и тихий, влекущий за собой голос наполняет зал:       – Как мне веселиться, если и мой дом, и мой оазис разорён, а сам я нахожусь здесь на правах пленника?       – Какого же пленника, оракул Амона? – визгливый смех царя режет уши, а Чимину хотелось бы послушать ещё того мягкого голоса. Он наблюдает, как сжимаются в тонкую полоску губы нового гостя. – Развлекайся, пей, наслаждайся вниманием жён и мужей! Пряное вино региона Шираз отменно в это время года. Доставлено специально для нас.       Слуги подают оракулу наполненный доверху золотой кубок. Хумай поджимает губы, наблюдая, как отказывается этот человек с коротко стриженными тёмными волосами от багряного напитка, отставляя тот в сторону.       – Твой стхана полон достойных мужей и жён, но я отклоняю твои предложения. Твой наложник красив и обучен, что заслуживает уважения.       Танец невольника, разодетого в богатые одежды, не может не прельщать и не радовать чужой взор. Полупрозрачная чадра по-прежнему накрывает Чимина собой, явно вызывая одобрительную улыбку у тирана.       – Верно, этот наложник хорошо обучен, – царице-матери Фаимиде это явно приходится по душе. Она только улыбается уголком рта, прикладывая к губам сочную мякоть зрелого персика. Чимин прослеживает за тягучей каплей, скользящей по тонким ухоженным пальцам. – Может быть, ты захотел его себе?       Кровь в смертном теле стынет в жилах. Чимин подбирается, но стоит, покорно опустив глаза в пол. Цветастый ковёр, ненадолго выбравшийся из дымного плена, являет ему цветочный орнамент и склонённые головы двух лебедей. Он давит в себе всхлип, но солёная дорожка всё же скользит по лицу и впитывается в ворс под босыми ногами.       – Не скрою, внешность его приятна моему глазу, царь, – взгляд коротко скользит по склонённой накрытой голове, упираясь в железные браслеты. Чимин ощущает его на себе, медленно понимая, что тот чрезмерно отличается от привычных взглядов царя, снимающих с него одежды. Отстранённый, он, кажется, совсем не заинтересован в наложнике-хумай. – И в другой миг моей жизни я бы отдал за него многое.       – И что же ты бы отдал за него? – царя обуревает азарт. Он прикладывается губами к краю бокала, выпивая всё до последней капли. Жестом подзывает слугу, требуя налить ещё.       Оракул Амона молчит долго. В вязкой тишине, опустившейся на тронный зал, железный обруч на чиминовой шее сдавливает тому горло. Земли кеметского бога всё ещё не принимают хумай, принесшего страдания его народу.       – Твой наложник по нраву мне, но мне нечего дать тебе взамен за него. Почти все посевы страны твоё многотысячное войско сожгло под корень. Оазис Сива осиротел, а люди в нём голодают.       Горечь проскальзывает в чужих словах, а морщинки в уголках губ становятся глубокими рвами. Глаза покрываются мутной пеленой, которую оракул стирает длинными пальцами. Чужое страдание не смущает царя. Он лишь закатывает глаза, залпом выпивая полный бокал в несколько глотков. Длинная чёрная когтистая лапа одного из дэв дотрагивается до его плеча. Во рту Чимина пересыхает.       – Тогда, может быть, ты предскажешь мне будущее?       На короткий миг подведённые чёрным цветом радужки сталкиваются с взглядом хумай. По телу божественного создания пробегает дрожь, и Чимин старается скрыть ту, вцепившись в подол чадры. В этом смертном человеке кроется огромная сила. Оракул Амона не может не ощущать колебания тонких нитей судьбы, которые новым полотном сплелись вокруг царя Камбиса. Пауку в человеческом обличии необходим свой тёмный угол, а не расписанные дворцовые хоромы. Но с каких пор хумай боится людей?       Приятный запах кеметских благовоний касается чиминова носа. Глаза оракула закатываются, являя присутствующим белки. Ветер врывается со двора, ломая своей силой решетчатые ставни на окнах. Пустынные песчинки впиваются в неприкрытую кожу, причиняют боль. Гости охают и начинают беспокоиться, когда огни в масляных лампах гаснут, погружая тронный зал в полумрак. Чимин прикладывает пальцы к губам, оглядывает оракула, поднявшегося со своего места. Подвеска с синим лазуритом на чужой шее загорается ярким пламенем.       – Внимайте моим словам, стены Мемфиса и Персиды! Хварна покинет чертоги царя царей, обернувшись резвым соколом с подрезанным крылом. Сам Ахриман подарит ему свой поцелуй и обовьёт его тело храфстрами. Его собственная тень предаст его, и овен с золотыми рогами падёт под мощью пятнистого леопарда.       Опустошённый видением, оракул оседает на подушках. Зоркий взгляд хумай улавливает выступившие на висках и над аркой верхней губы капельки пота, что мужчина торопливо слизывает языком. Грудь его тяжело поднимается и опускается, скрытая простым кеметским сусхом. Лазоревые бусины широкого и плоского усеха в форме полумесяца закрывают плечи и грудь. Свет божественного амулета медленно угасает, и Чимин давит в себе желание подбежать к оракулу и прижать ладони к смуглой коже. Тот не должен был это говорить. Камбис совершенный безумец.       – Не бывать этому! – визгливый голос царя впивается в уши, подобно кобре. Царица-мать оказывается на полу возле его ног, чудом увернувшись от тонкой подошвы сапога. – Скоро твой хозяин Псамметих закончит свою жизнь в темнице, а я стану новым фараоном! Власть Парсуаша будет вечной, а чтобы доказать тебе свою божественную силу и великодушие, я отпущу тебя. Отпущу, чтобы ты посмотрел на то, как я сотру твой ливийский оазис с лица земли. Поживи в своё удовольствие, а потом наблюдай, как вместо плодородной почвы остаётся лишь выжженная пустыня! Кемет мой!       Глаза, прежде осунувшегося от силы видения, оракула Амона вспыхивают тёмным огнём, а крупные руки сжимаются в кулаки. Смертный муж всей душой желает избавиться от царя, провозгласившего себя сыном его верховного бога, но Чимин старается поймать гневный взгляд. Задержать и успокоить, иначе ему самому не жить, ибо пророчество оракула затронуло собой и его тень. Чужое желание мести за причинённую его стране и оазису боль наполняет помещение, пропитывает воздух. Хумай ощущает то собой, и в этом он сам схож со стоящим перед ним человеческим существом. На короткий миг хварна оракула искажается и идёт рябью подобно следу от брошенного в недвижимую гладь озера камня.       Чимину нужно бежать. После пророческих слов цепкие паучьи лапы тирана доберутся до него. Человеческое тело живёт долго, но даже оно не бессмертно. Ему можно нанести вред и даже лишить жизни. Забраться в голову к безумцу хумай не в силах, ведь не обладает силой всеведущего Ахура-Мазда.       Он делает несколько шагов в сторону широких колонн дворца, и это не укрывается от взора правителя.       – Этого, – Камбис тычет пальцем в оракула, брызжа слюной, что нитями оседает на его испачканной бороде, – Снарядить в его последний поход в оазис Сива, а этого, – трясущаяся рука переводится на Чимина. – Запереть! Следить за каждым шагом! И не касаться!       Стража мгновенно выступает из-за теней колон. Ощеривается железными наконечниками дерейев и немедленно окружает хумай и оракула Амона под нарастающие хмельные крики разгулявшихся гостей. Те поднимают тосты за великого царя, почти оглушают собой подобно крикам на поле брани. Пурпурные туники гвардейцев своим шитьём слепят глаза, заставляя инстинктивно закрыть их руками. Железо браслетов звенит и жжётся, и Чимин шипит через сжатые зубы. Слуги торопливо зажигают масляные лампы.       Его и нового знакомого, чьё присутствие он ощущает боком, проводят через открытый двор чужого дворца. Хумай плохо знает эти каменные стены, понимая, что затеряться здесь ничего не стоит. Он идёт медленно, позволяя песку, забравшемуся во дворец, колоть ступни. Высокие пальмы тянутся к небу, создают тень своими широкими листьями, и колотящееся сердце Чимина медленно успокаивается. В отличие от него, оракул явно не только привык, но и ориентируется во дворце гораздо лучше царской стражи.       Чужие глаза пробегаются по нему, по-прежнему скрытому чадрой, и Чимин дарит свой умоляющий взгляд в ответ. Что-то непонятное пробегает в тёмных радужках чужих подведённых глаз, и оракул кивает едва заметно, стараясь не привлекать внимание гвардейцев. Чимин вопросительно выгибает бровь, не понимая, чего добился от служителя кеметского бога.       Новая сторона дворца разделяет их распутьем коридоров подобно мосту Чинват между миром богов и людей, и Чимину кажется, что на другой стороне его ожидает Ахриман, приветливо распахнув полную острых зубов пасть. Приди же ко мне, мой дорогой хумай. Говорит его безгубый рот, а алые радужки зрачков горят безумным огнём. Наваждение схлынуло, стоило носу уловить запах благовоний от приблизившегося к нему на какое-то мгновение оракула.       Маленькая каморка недалеко от комнат стхана становится временным обиталищем Чимина, пока царь Камбис не решит его судьбу. За всё это время стражники не касались того, помня чужой наказ. Только молчаливо указывали направление древками копий, да водили широко раскрытыми глазами.       Витые обручи на шеях, браслеты с львиными головами своим золотом ослепляли не хуже полуденного пустынного солнца. Подарки от царя за верность. Засов опускается на обратной стороне двери, и лязг железа заставляет нутро ухнуть глубоко вниз. У Чимина нет и шанса покинуть эти стены. Тонкая чадра оказывается на каменном полу, выпускает длинные тёмные локоны с белым изъяном из плена, а сам хумай валится на его прохладу, успокаивая горящие руки. Лёгкий ветерок пробирается под дверную щель и становится немного легче.       У Чимина не получится даже выйти за дверь, хоть теперь в его руках достаточно удачи. Почему он не сбежал раньше? Побег из дворца царя Парсуаша хоть и был до невозможного труден, но на родной земле у него имелась призрачная возможность. Хумай мог улучить момент и скрыться от сопровождающих стхану погонщиков. Теперь же эта возможность упорхнула подобно ему самому высоко в небо и скрылась за кучевом белых облаков.       Он кидает взгляд на закрытое деревянными решётками оконце. Заходящий лик дневного светила ласково касается лица. Чимин совсем и забыл, каково это – ощущать на себе тёплый солнечный свет без постоянного страха. На миг он допускает слабость, позволяя молитве чуждому богу Амону хриплым шёпотом сорваться с губ. Золотой кругляш медленно и неотвратимо заходит за горизонт, оставляя после себя дыхание нагретой пустыни за дворцом фараона. Смешок вырывается из чиминова рта. Если от него отвернулись собственные боги, с чего бы покровителю Кемета приходить хумай на помощь?       Пресыщенный событиями дня, он добирается до скромного ложа. Человеческому телу, пусть и с бессмертной душой, с каждым днём становится всё тяжелее переносить на себе железные оковы. Ему бы только снять их. Вдохнуть полной грудью прохладный, режущий подобно острым лезвиям, разрежённый воздух на границе миров. Взмахнуть крупными крыльями с белым пером, стать снова невидимым для человеческого взгляда и никогда больше в жизни не снимать птичью шкуру.       Чимин не замечает, как проваливается в забытье, и только лёгкий стук в дверь и короткий лязг снимаемого тяжёлого засова приводит его в чувство. Он оглядывается. В каморке почти ничего не видно, даже лунный свет не находит себе пути в эту сторону дворца, но тот самый стук заставляет забиться как можно глубже в угол. Царь Камбис никогда не стучал в покои стхана, не считаясь с удобством и покоем наложников и наложниц.       Короткий скрип открываемой двери являет за собой темноту тихого коридора. То не царь со своей свитой соблаговолил сойти до Чимина, чтобы решить его судьбу, но кто-то другой. Где же стража, охраняющая его каморку и должная следить за каждым шагом? Крупный силуэт выходит из-за дверного проёма, перекрывая собой дуновение лёгкого сквозняка, поднявшегося в комнате. Сердце, прежде бьющееся ровно, заходится, стоит Чимину уловить благовония, исходящие от кожи вошедшего.       – Что ты здесь делаешь?       Голос хрипит и дрожит. Оракула Амона могут обнаружить, словить и тогда не сносить ему головы. Не пожить для себя напоследок, насладившись жизнью в оазисе Сива.       – Помогаю тебе, – Чимину отвечают уверенным шёпотом, но ближе не подходят.       – Отчего же?       – Так повелел мне мой Покровитель. Он сказал, что тебе следует бежать, а не сидеть здесь, подобно пленнику, дивная птица.       Тёмные глаза оракула Амона вспыхивают золотом в темноте, на миг являя лицо их обладателя. Оно напряжённо и сосредоточенно, но страха в них нет. Оракул не боится смерти, но в его взгляде нет и ненависти. Его бог должен был сообщить ему о роли хумай в гибели кеметского народа. Чимин задыхается, осознавая, что молитвы его были услышаны.       – Я помогу тебе, а ты поможешь мне.       Вот оно. Ничего в мире людей не совершается просто так. Но Чимин не может не понять этого человека. Его народ страдает и помочь своей силой единственное, что хумай может сделать. Ему нужно хотя бы попытаться исправить то, начавшееся по его вине и слабости.       – Я ничем не могу тебе помочь, пока на моё тело надеты оковы.       – Тогда позднее, – коротко стриженая макушка отворачивается от Чимина, показывая тому затылок. – Сейчас нам нужно уходить. Царский дворец опоен благовониями, поэтому я спрячу тебя в караване, идущем на Сиву. Когда царь опомнится, будет поздно. Мы будем уже далеко.       Мысли пролетали в голове со скоростью молнии, но желание обрести долгожданную – хоть и мнимую – свободу, пересилило разум божественного создания.       – Хорошо, господин, – царю Камбису нравилось, когда того называли так, отчего же не понравится приближенному к богу оракулу? – Веди меня.       – Я не господин тебе. Зови меня Джун.       Первый шаг за пределы комнаты пронизывает Чимина желанием расквитаться со своим обидчиком. Пронзить царя-тирана его же железным клинком, что щерил на хумай своё лезвие. Надеть на него те же оковы, что сдавливают шею и запястья самому Чимину, и оставить человека жалко гнить в одиночестве в одной из глухих комнат дворца. Отчего-то кажется, что здесь таких достаточно. Он сможет обратиться к оракулу – Джуну – и тот обязательно поможет ему, верно?       Человек выходит за ним следом и его присутствие заземляет, возвращает в сознание. Их объединяет одна цель, Чимин сам видел темноту в чужих глазах и желание отомстить за свой народ, но сейчас, коротко глянув на своего временного союзника, и заметив золотой отблеск его радужек, невольно отступает. Временное помешательство, коснувшееся Джуна днём, отпрянуло, вновь явив того спокойного, но осунувшегося оракула на царском пире.       – Нам нужно спешить. Нельзя медлить.       Глухие удары кровяного пульса отдавали в горящие от напряжения босые ноги. Они бежали по петляющим дворцовым коридорам, и тихое дыхание эхом отдавалось от каменных стен. Подол пирахана запутывался между ногами, замедляя. Тяжесть железных оков оттягивала назад, жаля и желая, чтобы Чимин остался во дворце. Но он не желал. Оставалось только мысленно направлять клокочущие внутри силы лишь на то, чтобы их побег свершился.       Царский двор встречает их тишиной. Не слышится ни пения птиц, ни плеска вод разлившегося Нила. На всём ночном небе не видно ни блеска звёзд, ни ночного светила. Словно сами боги благоволят их побегу. Сонная стража вяло передвигается и машет древками копий в сторону Джуна, словно и не замечая царского наложника за широкой спиной.       – Забирайся, забирайся! – речь одного из них была бессвязной и едва понятной. Гвардеец невнятно шамкал губами, явно плохо сознавая происходящее. – Царь Камбис не пожелал смотреть на твоё отбытие, оракул, много тебе чести!       Чимина устраивают позади себя. Скромный, даже аскетичный набор вещей позволил ему расположиться с относительным комфортом за спиной Джуна. Сердце бухает в груди, а судорожное дыхание и тело понемногу успокаиваются, когда верблюд ступает за границы царского дворца. На короткий миг хочется коснуться смуглого плеча своего спасителя, но Чимин истратил значительное количество жизненных сил, поэтому пальцы его оседают на скрытое пираханом бедро. Он сам не замечает, как проваливается в сон.       Но тот не приносит хумай спокойствия. Чиминова оперённого тела касается до сжавшегося сердца знакомый разреженный воздух и клубящиеся вокруг облака. Лёгкие наконец-то раскрываются в полную силу, более не ограниченные узкой грудной клеткой. Он решает посмотреть вниз и замечает страшное: стены белого города осаждены многотысячным войском. Со всех сторон разносятся крики боли и лязг железа. Проклятый металл. Город, окружающие его стены и полные плодов финиковые и оливковые деревья горят огнём, что масляно разливается по песку пустыни. Чимин приглядывается получше и замечает горько плачущего ребёнка над распростёртым на растоптанной конскими копытами земле телом матери.       Вздрогнув, он просыпается с коротким хрипом на губах. Темнота пустыни режет глаза, и хумай трёт их, раздражая тонкие веки. Если он ничего не сможет сделать, то Камбис, окончательно обезумев от пророчества, направит своё войско на следующий процветающий город Кемета. Повторения судьбы Мемфиса Чимин не желал никому.       Весь путь Джун не разговаривает с ним. Он хмур и сосредоточен, но не груб. Разделяет провиант, предназначенный одному, поровну, за что хумай не может не быть благодарен. Старается не касаться не только открытой кожи, но и пальцев в перчатках. Устраивается на своей стороне паланкина и солнечный свет касается его смуглой кожи. Чимин сглатывает. Хумай должно приносить счастье и благополучие. Так ли нуждается ли в нём человек с радужками, подобными тёмным глубинам священной реки Урва? Любой бы на его месте, зная истинную суть Чимина, постарался коснуться светлой, почти прозрачной руки.       Джуну бы ничего не стоило сорвать с него не только перчатки, но и одежды. Он гораздо крупнее человеческого тела хумай, кажется, оракул даже выше царя Камбиса и шире того в плечах. Этого не было заметно в царском дворце, но хорошо различимо сейчас, в самом сердце пустыни. Его большие ладони сорвали бы ткань с бледного тела, не моргнув и глазом и забрали всю накопленную благодать и удачу себе. И не было бы в мире смертного человека сильнее, ведь мощи, собранной в его теле, хватило, чтобы погубить целое войско. Так отчего же он медлит? Что говорит своему служителю Амон?       – Ешь, – первое слово за три дня пути. Чимин подбирается. Чадра осталась где-то в покоях правителя Камбиса, поэтому заалевшие щёки едва удаётся скрыть за длинным рукавом. Хумай мотает головой, выныривая из тягучих мыслей. Воображение его бурно рисует вспыхивающие картины, что заставляют кровь прилить к лицу. Седая прядь мельтешит перед глазами, и он заправляет её за ухо. – Твоему человеческому телу нужны силы. Мы скоро доберёмся до оазиса Сива.       До оазиса они и правда, добираются следующим утром. Чимин не может сдержаться и не выглянуть аккуратно через полотно паланкина. Лазурная прозрачная вода десятков озёр окружала белеющие вдали стены и домики города, затерянного в зеленом пятне посреди пустыни, а скалистый холм на окраине был изрезан гробницами фараонов.       – Это Гебель аль-Маута, – грубоватые кеметские слова вырываются между губ оракула, а коротко стриженная макушка опускается в благоговении. – Гора мёртвых. Принадлежит правителям прошлых эпох.       От величественного строения исходит сила потустороннего мира. Чимин, не принадлежащий ему, также склоняет перед ним голову. Как бы сильно он не хотел уйти из этих, чуждых ему, земель, хумай должен отблагодарить своего спасителя и бога Амона.       Чем ближе они приближаются к оазису Сива, тем больше тихий ужас сковывает сердце и члены Чимина. Он прижимает пальцы к губам, замечая вытоптанные посевы пшеницы на ранее полных полях. Следы совсем свежие – почва не успела даже заветриться. Собственный сон кажется запоздало пророческим.       Извилистые улочки оазиса встречают их скромный караван тишиной. Ни один торговец не выставляет палатки с едой и тканями, ни один ребёнок не играет в мяч и город кажется тихим, словно оставленным в звенящей тишине, от которой закладывает уши. Но, приглядевшись, Чимин замечает в маленьких и тёмных оконцах домиков силуэты людей. Они, измождённые, выплывают навстречу устало шагающему зверю. Легкие льняные и шерстяные одежды и накидки, тусклые украшения кажутся потрёпанными, но держатся люди с достоинством. Словно и нет силы, довлеющей над их головами в образе страшного, обезумевшего от власти, смертного мужа.       – Ты вернулся живым, Хери-шета Неджер!       Люди окружают паланкин, пытаясь не попасть под длинные и тяжёлые верблюжьи ноги. Чимин забивается обратно в свой угол, стремясь не выдать себя. Привычка, годами усваиваемая его человеческим телом, даёт о себе знать, а железо шейного обруча оттягивает горло, заставляя покорно молчать.       – Джун!       Кто-то окликает оракула из толпы и тот спешивается, оставляя Чимина одного. Открываться опасно, поэтому остаётся только прятаться в тенях как можно дольше. До ушей доносится звук столкнувшихся тел и неясное копошение, сопровождающееся всхлипами.       – Ты вернулся, вернулся, брат мой!       – Тише, Соки, тише. Отчего ты выбрался из постели? Ты ещё слишком слаб.       Этот голос оракула Чимину незнаком. Он нежит собой и ласкает разум, словно путника, добравшегося до долгожданного оазиса и впервые за несколько дней припавшего к чистой и прохладной воде. Для человека в объятиях Джуна этот голос тоже является спасением, иначе хумай не может объяснить, как наполняется силой исходящий от него слабый, едва различимый свет хварны.       – Ступай же обратно в храм, брат, надзор лекарей поможет тебе.       – Единственное, что, поможет мне, – голос говорящего становится нетерпеливым, словно этот разговор происходил ни один раз в течение долгого времени. – Это знание, что ты жив, Джун. Мне нужно было своими глазами убедиться, что Амон не отвернулся от нас.       – Пусть так, но ты не должен прерывать лечение после того, что случилось, иначе даже едва обретённая сила твоих ног не продержится долго. Прошу тебя, старший брат, вернись.       Умоляющие ноты проскальзывают в голосе оракула, и, не видимый Чимину, Соки сдаётся, позволяя себя увести. Золотистый свет хварны удаляется всё дальше и выше, но отчего-то Чимину кажется, что он ещё увидит его обладателя. Этот человек, не поддавшийся гордыни и жестокости, совсем как Джун, не может не вселять уважение сопротивлению смертных перед дэвами. Однако, Чимин не может быть уверен, как отразится на нём знание, кем является суть хумай.       – Жрецы оазиса отказываются признать власть царя Камбиса, а сам Амон направил мне пророчество о скорой его гибели, – голос Джуна вновь меняется, становится похож на тот, которым он предрекал судьбу захватчику-тирану. Оракул привык держать слово перед своими людьми, поэтому голос его не дрожит. – Молитесь, чтобы его слова обрели жизнь.       Многие люди тут же оседают на пыльную землю, марая подолы одежд. Решивший выглянуть через малую щёлку полотна Чимин замечает их склонённые головы и сложенные на груди руки. Даже малые дети начинают молиться наравне со взрослыми, и исходящая от них сила веры пропитывает существо хумай, даря временный покой истерзанной бессмертной душе. Если он будет напитываться как можно больше и дольше этой энергией, то, вполне возможно, сможет противостоять царю даже в оковах. Человеческое тело сможет выдержать её и без птичьей шкуры, не разорвавшись на куски.       Джун тем временем забирается обратно, наказав, напоследок, обратиться в храм за провиантом. То, что ему принадлежит, оракул без зазрения совести раздаёт нуждающимся. Очевидно, он хороший правитель и люди любят его, совершенно не страшась. Чимин даже не уверен, есть ли на какой-либо из стен белого города стража.       – Мы пройдём к Агхурми, где ты будешь жить, – Джун подаёт голос, когда хумай уже успевает задремать от мерного движения животного и усталости. – Я не знаю ни твоего имени, ни твоего названия, но Покровитель донёс до меня, что тебе можно верить. Ты можешь помочь нам справиться с угрозой, а я взамен отпущу тебя и никогда больше не потревожу.       Они медленно продолжали подниматься на скалу, а мысли в голове Чимина перелетали от одной к другой с немыслимой скоростью. Его привезли в Ливийскую пустыню, чтобы он помог справиться с царской армией, что в любом случае безумец Камбис снова направит на этот маленький участок изобилия посреди палящих песков? Чимин усмехается про себя – выбора у него всё равно нет. Запутанного сетями паука необходимо сдавить так, чтобы от него не осталось и мокрого места. Даже сам Ахриман не найдёт его в загробном мире. Желание отмщения снова пробирается в душу.       Он коротко оглядывает чужую широкую спину из своего угла. Всё время, что они провели вместе, Джун не смотрел на него и не пытался дотронуться, поэтому маленький росток доверия пробирается из тени хумай к солнечному лучу. Подведённые чёрным глаза смотрели на чиминовы руки и скованное ошейником и высоким воротом пирахана горло. Дивная красота лица человеческого облика не пленила этого смертного мужа, что было для Чимина в новинку.       Наконец они приблизились к вершине скалы. Возвышающейся на ней, храм был сложён из крупных известняковых блоков, а пальмы создавали массивные тени, спасающие от истинного пекла. Сила солнца здесь, на высоте, была гораздо сильнее, нежели в прохладной низине оазиса, и Чимин легонько хмыкнул. Отличное место, чтобы возблагодарить верховного бога Кемета. И отличное место для него, чтобы скрыть свою тень.       – Царь Яхмос Второй возвёл этот храм ещё до рождения парсуашского завоевателя, и никто не коснётся дома бога, пока я жив, – Джун произносит это, снова спешиваясь и наконец-то заглядывая своими тёмными радужками в глаза почти выбравшегося из паланкина хумай. Между их лицами остаётся едва ли большое расстояние. Чимин улавливает чужое горячее дыхание на своём подбородке. – Ты мастерски переплетал нити судьбы вокруг попавшего в собственные сети паука, а значит, близок к божественному. Я видел твою тень, дивная птица и отпущу тебя, как только поможешь городу. Поверить моим словам или нет, останется за тобой.       Хварна оракула Амона горит совершенным золотом, что слепит и заставляет глаза слезиться. У такого человека не может быть злого умысла, он сдержит своё слово под страхом смерти, и ни один из дэв не коснётся его души. В голове встают воспоминания о единственной слабости и том, что она за собой повлекла. Тысячи людей пали под рукой безумца, возомнившего себя обладателем божественной силы.       – Я верю твоим словам, оракул, – мужайся, хумай, ведь следует отвечать за свои ошибки в прошлом. – Знай же, тот, на кого упадет моя тень, обретет счастье и станет великим правителем, а моё прикосновение способно исцелить душу и тело. Этого ты хочешь, верно? Не станешь отрицать, ибо тогда я тебе не поверю, – Джун молчит, так и не оторвав от хумай взгляд. Что-то прояснилось и в нём и в чужих мыслях. Встало на место недостающим для общей картины элементом. Чимин всматривается в него, опустив лицо ещё ближе. – Но сребролюбия я не вижу в тебе.       Джун отшатывается от него, едва ли не путаясь в сусхе. Цветастый усех на широкой груди сбился, и оракул торопливо поправляет его, стремясь скрыть пробившийся через смуглую кожу румянец. Ладонь накрывает лазурит амулета.       – Тебе нужно омыться в Источнике Солнца и отдохнуть, пока у нас есть время, – оракул ускользает от Чимина подобно проворному морскому угрю, не давая ответа на заданный вопрос. Словно его душу и не беспокоят слова божественной птицы в человеческом облике. – Увы, его осталось совсем немного.       Горькая усмешка прорезает розовые губы, заставляя лицо искривиться. Действительно, он прав. Чимину необходимо смыть с себя многодневную пыль и охладить привычно горящие от железных оков запястья и шею. Но сперва…       – Где тот смертный муж, которого ты называешь Соки?       Чимина молча, хоть в этом молчании и читается недоумение, провожают в аккурат рядом стоящее здание. Его белый гранит схож со строением храма Оракула. Чимин привычно держится теней, хоть единственный человек рядом с ним отныне тщательно следит за своими шагами и движениями.       – Мой брат находится в храме Умм-Убейда, но зачем тебе он?       – Я слышал ваш разговор в городе. Что произошло с ним?       Джун теряется, остановившись. Впервые за их короткое знакомство оракул не знает, что ответить этому созданию, своим взглядом перебирающему душу и пытливо забирающемуся в самые потаённые её уголки. Нужда в чужой помощи вынуждает быть честным. Так говорил ему Покровитель. А у Джуна нет секретов ни от своего бога, ни от встретившегося ему создания.       – Он был одним из первых выступивших защитников оазиса, когда отряды Камбиса показались на границах. Раны, нанесённые ему, ослабили тело моего старшего брата, но не его душу. Мой Покровитель справедлив, но даже он не может направить свою благодать на вершение судьбы одного смертного человека, – голос Джуна не дрожит, словно он произносил эти слова самому себе сотни раз и уже смирился с ними. Что-то ещё кроется за тем, что говорит оракул, но Чимин не может уловить скрытый смертным мужем посыл. – Все мы предстанем перед ликом Осириса, но Соки слишком рано опускать своё сердце на чашу весов против пера Маат.       В голову, прежде обременённую тяжёлыми мыслями, забирается гул голосов его собственных богов. Они словно вмиг пробили великую каменную стену молчания, воздвигнутую между ними и хумай с момента его появления в землях Амона. Они молят и стенают, просят бездействовать. Просят принести благодатную гибель старшему брату оракула, ведь он заслужил достойной смерти и путешествия в Дуат. И пройдёт он исповедь перед сорока двумя судьями, и сердце его не перевесит страусиного пера и вступит он в Поля Иалу, где нет болезней, голода и засухи. Чимин отмахивается от них. Они не помогли ему в парсуашском дворце, так отчего же решили показаться сейчас, в землях Кемета?       – Представь меня ему как странствующего лекаря. Если это хоть немного ослабит оковы, сковавшие твоё сердце, это принесёт мне радость, Джун.       Голос покровителя Митры, прежде молчавшего и не отзывающегося на чиминовы мольбы, проявляет себя. Взвивается в пустой черепной коробке, но степенно умолкает под безмолвием птицы-хумай, а владыка тьмы, скверны и смерти заливисто смеётся, приглашая Чимина в свои объятия. Уходите. Так и хочется произнести вслух. Завыть в голос от разрываемых перепонок в ушах. Оставьте меня в покое.       – Но я не знаю твоего имени.       Голос оракула доносится словно через толщу воды. Зловонная река Вайтарани несёт хумай, заставляя захлёбываться в бурных потоках крови и нечистот. Ахриман щерит свои зубы, готовясь одарить его новой волной желания мести и чужой боли.       – Чимин, – голоса в голове кричат, мешают произносить собственные слова. Чимин с силой размыкает пересохшие губы. – Назови меня Чимин.       Оглушающая тишина накрывает с головой. Хумай осознаёт себя прислонившимся к прохладной каменной стене. Горящее тело медленно успокаивает набежавшую на него дрожь. Грудь тяжело поднимается, словно Чимин снова находится во дворце парсуашского правителя.       – У тебя кровь, – Джун указывает пальцем на угол чиминовой челюсти. Тот тут же дотрагивается до кожи, марая перчатку алыми каплями. Если он не сможет помочь оазису Сива, его белые стены будут омыты такими же багровыми волнами. Горячая дорожка щекочет кожу, но стирается, окончательно пропитывая тонкую ткань. – Тебе плохо?       – Нет, – Да. Перед глазами собирается орава цветных мушек, утягивающая за собой. Чимин всеми силами сопротивляется им, старается остаться в сознании, удерживаемый только тёмным обеспокоенным взглядом. Джун никогда не должен услышать стенания богов. Человеческое существо погибнет, только уловив своим сознанием песни потустороннего. – Представь же меня.       Брови оракула приподнимаются, но он не говорит ничего. Тишина комнаты и запах лекарств встречают их, едва не сбив хумай с ног. Босые ступни колет песок, как в царском дворце, но отчего-то весь храм и эта отдельная комната кажется домом, которого Чимин так долго был лишён. И, возможно, в самом деле, лишён отныне.       На узком ложе лежит человек, чьё тело раньше наливалось силой и жаждало свершений. Сейчас в нём, словно уставшем от жизни, не находит себе покоя буйный ум и горящая слабым золотом хварна. Этот человек сорвался с постели, едва заслышав о приближении своего брата, которого уже и не надеялся увидеть. У Чимина сжимается сердце, когда он рассматривает впалые щёки и тонкие бескровные губы, схожие по цвету с полосками пергамента. Узкая грудная клетка едва ли приподнимается под сусхом, а рёбра готовятся выйти наружу, проколов тонкий каркас кожи и мышц. Один поход до низины оазиса выпил все силы из этого смертного мужа.       – Соки, – голос Джуна также тих и ласков, как и тогда. – Брат мой, я здесь и привёл к тебе лекаря.       Чимин замирает немного позади. Его сознание ещё мутное от нахлынувшего на него влияния богов, поэтому остаётся слушать гулкое кеметское наречие.       – Лекаря? Будь честен перед собой, Джуни, мне всё же не подняться как прежде, не почувствовать пустынного ветра на своём лице, – лежащий на постели мужчина открывает глаза. Они тёмные, совсем как у его младшего брата. Длинные волосы и чистые от красок веки говорят хумай, что тот не принадлежит к жрецам Амона. – Но я рад, что ты жив. Большего мне и не нужно желать.       – Именно поэтому ты отозвал лекарей? – Чимин замечает краем глаза, как сжимаются мощные кулаки оракула. – Я не встретил ни одного на пути сюда.       – Их лечение не помогает мне.       Нет ничего хуже сдавшегося разума сильного прежде человека, поэтому Чимин выступает вперёд, усаживаясь у ложа больного. Ответный взгляд впивается в его лицо, а губы приоткрываются, выпуская между собой воздух. Румянец от чужого внимания сам опускается на лицо хумай, но чадра осталась в землях далеко отсюда, а прикрывать лицо рукавами уже поздно.       – Приветствую тебя, брат оракула. Твоей душе рано покидать хат , поэтому, прошу, позволь помочь тебе и сделать всё то, что в моих силах.       Карие глаза оглядывают Чимина, а их обладатель прислушивается к его хриплому голосу. Когда-нибудь тот восстановится, ему нужно только снять железные оковы.       – Это Чимин, – Джун также подсаживается, опуская крупную ладонь на плечо Соки. То, худое, кажется, готово надломиться даже от небольшого давления. – Прошу, позволь. Если и это не поможет, я оставлю тебя в покое.       Сомнения сменяют одно другое на красивом лице Соки. Тёмные брови хмурятся, когда он оглядывает их обоих, сидящих у его постели, и взгляд его замирает на железных браслетах, сковавших чиминовы руки. Тот лишь стягивает испачканные алыми разводами перчатки и приподнимается на коленях, стремясь коснуться груди с выпирающими ключицами. Ему позволяют. Чимин прикрывает глаза.       Кожа под его ладонями едва тёплая. Он чувствует, что прежде она пылала ярким огнём, сравнимым только со светом самого Амона, а теперь смертный муж сдался, приготовившись к путешествию в загробный мир. Сколько же сил было в этом человеке до болезни, если не далее, чем саат назад он смог в таком состоянии выбраться из храма самостоятельно, чтобы увидеть брата? Хворь забрала силу не только из его ног, но и души, оставив беспомощное существо. Вот его Чимин и находит под своими пальцами. Ощупывает аккуратно, стараясь не навредить ещё сильнее. Вера, что принесли люди молитвами своему Покровителю, клубится в теле хумай золотистыми вихрями, её всего лишь необходимо вернуть обратно.       Существо под руками впитывает веру, растёт, становится крепче, как и его хозяин. Чимин не видит, но чувствует, как Соки глубоко вздыхает полной грудью, а тело медленно наливается силой. Чимин смещается вниз к худым икрам, замотанным бинтами и прикрытым тонкой простынёй. Сжимает и их пальцами, заставляя мужчину выпустить шипение через зубы. Тянущее чувство рассеивается, будто его и не было. Живой, здоровый румянец показывает себя на смуглой коже, что позабыла прикосновения дневного светила.       – Стало ли тебе легче? – Чимин вытирает выступивший на лбу пот, осев на застланный циновкой пол. Яркая, слепящая улыбка Соки становится ему лучшим ответом. Тусклый цвет покидает это тело, а хварна загорается с новой силой. Джун рядом с ними коротко вздыхает, словно не веря своим глазам. Он уже точно сопроводил умасленную благовониями хат старшего брата в последний путь. – Тело твоё сильное, оно справится само дальше. Ещё немного отдыха и ты поднимешься на ноги.       Чимин опускает ладонь на мягкую щёку. Тёплая кровь приливает к коже, тело выздоравливает вслед за душой. Улыбка расцветает ярче под пальцами, и хумай пугается, наконец-то осознавая интимность прикосновения. Многие годы назад он дотронулся до человека, что затем принёс страдания сотням тысяч невинных, но сейчас совсем не испытывает страх перед собственной силой. Только смущение накатывает волнами от этой улыбки.       – Благодарю тебя, Чимин, – тихий голос смертного мужа становится крепче. – Я совсем потерял себя в страдании и жалости. Чувствовал себя на половине пути в Дуат, но ты спас меня.       Соки уже порывается встать с постели, наверняка уловив прилившую к ногам силу, но тут же останавливается рукой брата. По телу Чимина пробегает дрожь, ведь Джун едва не касается его обнажённой ладони. Яркая улыбка сияет на пухлых губах, являя глазам глубокие ямочки на щеках. Сейчас оракул представляет собой полную противоположность тому хмурому человеку, что он видел в царском дворце и путешествии через Ливийскую пустыню. Хумай поспешно натягивает перчатки, тряхнув волосами. Оракул успокаивает брата, прося отдохнуть ещё немного. Он ничего не говорит об обещании Чимина и той сделке, что они заключили. Свобода в обмен на помощь белому городу.       – Мы ещё встретимся с тобой, Соки, отдыхай.       Он коротко кланяется, оставляя братьев наедине за закрытой крепкой дверью. Прислоняется к прохладной стене, чутким слухом улавливая их тут же начавшийся разговор.       – Где же ты нашёл его, Джуни? – голос старшего брата звучит благоговейно. Уже не хрипит, силы возвращаются к голосовым связкам и Чимин даже позволяет себе улыбнуться. Он сделал благое дело, отплатив служителю кеметских богов. – Что потребовал у тебя этот необычный лекарь дивной красоты? Железные браслеты, непростая одежда, уж не маг ли это царя Парсуаша?       В самом деле, заподозрить его в принадлежности парсуашскому двору ничего не стоит. Хумай не часть даже людского мира, он знает только божественные материи, пусть и за годы заточения отменно начал разбираться в человеческих существах. Если эти два брата и не сделают его своим пленником, Чимин не может быть уверен в остальных жрецах бога Амона. Ему следует сменить одежды. Воздух со слабым выдохом выталкивается из груди. Тело слабеет с каждым мигом после потраченной на лечение силы. Что-то в груди начинает тянуть, но прикосновения камня, так отличающиеся от стен дворца Камбиса, приносят подобие покоя бессмертной душе.       – Тебе следует не волноваться об этом, а наполнять тело отдыхом, как велел тебе лекарь, – непреклонный тон Джуна врывается в голову. Хоть брат и продолжает выпытывать его о происхождении загадочного лекаря, держит язык за зубами. Словно знает, что чиминов чуткий слух уловит его слова.       – Храни свои тайны, оракул, но они всё равно рано или поздно станут явными, – Соки горько усмехается, словно этот спор они ведут уже ни один день. Чимин давит вздох. Вот бы слова вылеченного им смертного мужа не оказались пророческими. Хоть этот мужчина и не обладает даром предвидения, но сила связи между ним и оракулом сильна, – Но поведай хотя бы, то, что ты сказал про правителя Камбиса правда? – Чимин прислушивается к копошению и шуршанию одежд за стеной. Соки точно порывается встать, и Джун, очевидно, сдаётся, помогая тому подняться с постели. – Тебе и в самом деле было видение?       – Правда, – слово тихо и едва слышно. Чимин прилагает усилия, чтобы услышать кеметское наречие. Неуверенное шлёпанье босых ног постепенно обретает твёрдость. – И если я всё сделаю правильно, то парсуашские захватчики покинут земли Кемета.       Всё сделает правильно? Что он хотел сказать этим? Сомнения пробираются в мысли от невольно подслушанного разговора. Что задумал Джун? Сдержит ли он своё слово, отпустит? Или оставит всё же диковинным приобретением оазиса Сива до конца своего века? Сомнения вновь начинают терзать голову, позволяя голосам парсуашских богов, пусть и приглушённо, но продолжать распевать свои песни.       Двери немного скрипят, выпуская вздохнувшего Джуна в прохладный коридор. Вновь обрётший силы старший брат всё же был уложен в постель после долгих увещеваний и обещаний провести следующий день вместе. Чимин поднимает гудящую голову, не понимая, как оказался сидящим на земле. Волосы тяжело перевешиваются, закрывая лицо. Жемчуг путается в белой пряди, оттягивает, делает больно, но приводит в чувство.       Хумай не потерял сознание, но на какое-то время оказался словно не здесь. Тело его оставалось в храме Амона, но сознание пустилось вдаль, за многие парасанги отсюда. Просторы родных земель вставали перед его глазами так ясно, будто он видел их наяву. Но постепенно зелень расцветающих кустарников и крон деревьев сменилась на тесноту и зловоние заледеневшего ахриманова царства. Дэвы визжали и гоготали, провожая грешные души в объятия Визареша, пришедшего из кромешной тьмы. Сам Чимин обнаружил себя в его когтистых лапах, уже чувствовал на лице гнилостное дыхание, но очнулся с колотящимся сердцем от скрипа дверных петель и чужого присутствия.       Сердце хумай заходилось как бешеное, заставляя осоловело оглядываться. Неясно кем зажжённые, масляные лампы освещали коридор, делая непроглядной темноту храмового двора, и отчего-то она показалась Чимину ощерившейся зубастой улыбкой Ахримана.       Уходи, у тебя нет власти здесь, властелин мрака. Ты заронил зерно зла во мне, но эти люди невинны.       – Прости меня, Чимин. Я совсем потерял счёт времени, только завидев вновь загоревшиеся глаза брата, – Джун устало потирает руками лицо, немного размазывая чёрную краску на веках. Горящие злобой глаза поворачиваются в сторону смертного мужа, а улыбка, прежде увиденная Чимином, становится только шире. – А теперь пойдём, я отведу тебя в твои покои.       Чимин молчаливо поднимается, опираясь рукой о стену. Ноги человеческого тела затекли и гудели от долгого сидения, и он морщится, разгоняя застоявшуюся кровь по телу. Едва не заваливается обратно, но удерживает себя, замирая под чужим взглядом. Оракул был готов протянуть ему руку, чтобы помочь, но сдержал себя. Ладонь замерла в нескольких асбах от талии хумай. Хоть та и скрыта одеждами, но Чимин ожидал этого прикосновения. Под пальцами до сих пор горело остаточное ощущение теплеющей щеки Соки.       В голове раздаётся гулкий смех Ахримана, и Чимин замирает на месте, где и стоял. Оставить зерно зла я могу и в этом смертном муже. Он желает чужой смерти и отмщения всей своей душой, пусть его хварна и горит слепящим меня золотом. Заставить его посмотреть на тебя по-иному мне ничего не стоит, непокорный хумай.       Чимин не может сказать и слова, горло сдавлено не только проклятым металлом, но и чужой рукой. Слуги Ахримана облепляют его тело. Их повелитель позволил дэвам забраться в сам разум, но Чимин стоически терпит, мешая им проникнуть дальше и разворошить сокровенное, тщательно скрываемое от богов. Но, если хумай способен это сделать, то человек бессилен перед таким влиянием. У Чимина на глаза собираются слёзы, стоит ему заметить, как густая тьма касается широких плеч, груди и бёдер оракула.       Блики ламп играли на коже, создавали глубокие тени и очертания выступающих мышц. Даже после многодневного путешествия на теле Джуна не проявилось и следа усталости. Смуглая кожа, золотые отблески подведённых глаз затягивали и его, и Чимин ощутил себя словно в захлопнувшейся ловушке. Тёмные радужки с расширенным зрачком манили смотреть в них дальше, но совсем не так, как было многие годы назад, когда хумай поддался слабости, открыв тайну птичьей шкуры.       Молчание между ними затягивалось. Прежде спокойный и умиротворённый, оракул превратился в неизвестного хищного зверя, что оставили наедине с трепещущей перед ним добычей. Чимина снова посещают мысли о срываемых с его тела одеждах, но уже не с целью заполучить божественную силу, но достичь удовольствия тела. Хумай сжимает губы, готовясь к удару о каменный пол, но того не следует.       Джун поворачивает голову в темноту двора, а руки его уже привычно сжимаются в кулаки. По смуглому виску катятся крупные капли пота, а скрываемая усехом грудь тяжело поднимается, словно он старается сдержать себя от непоправимого проступка. Сопротивление человека влиянию множества дэв за раз не может не восхитить.       – Убери от нас свои руки, незнакомый мне повелитель мрака, – глухой голос заливается в чиминовы уши, вытесняя собой песни богов и чужой визгливый смех. Джун не просит, он требует Ахримана убраться обратно в своё холодное царство. Дэвы шипят, пищат, но отлепляются от тел хумай и оракула, оставляя сознания обоих чистым. Слова Джуна поднимают ветер во дворе, и тот разводит сильнее масляное пламя в коридорах храма, что вспыхивает и разгоняет вязкую темноту. – Здесь, на землях верховного бога Амона тебе нет места, а Повелитель подземного мира покарает тебя за вторжение.       Чимин уже видит очертания двора и возвышающиеся над крышами листья пальм. Если он потеряет сознание сейчас, то вернётся обратно, в лапы Визареша. После душа его истончится, станет ведомой и желающей одного лишь отмщения, а не спасения жизней людей. Этого и добивается Ахриман. Если мирные боги лишь не желали, чтобы хумай помогал кеметским служителям и раскрывал своё настоящее имя, то первоисточник зла грезил развязыванием войны между Парсуашем и Кеметом.       Вечный враг Ахура-Мазды своим сонмищем демонов в любой миг мог начать сражение, и Чимин – чистое и доброе творение Всевышнего бога – стал для него плодородной почвой, в которую тот заронил семя зла. В полной мере он осознал это только этой ночью и разум его теперь подвержен влиянию Ахримана. Испачканная перчатка оказывается у лица, и носа касается металлический запах. Всё его существование это череда проступков, не свойственных божественным созданиям. Те не ошибаются, оказавшись на человеческих землях, не снимают свою истинную шкуру и не становятся слабыми, позволяя себе полюбить.        Я уйду сейчас, но вернусь ещё и к тебе и к этому смертному мужу. Запомни, это, хумай.       Чимин оседает на землю, наконец-то полноценно вдыхая ночной воздух полной грудью. Тлетворное присутствие повелителя подземного мира оставляет и разум и земли бога Амона, что услышал его молитвы из каморки захваченного Камбисом дворца и направил своего служителя. Сейчас Джун оказывается рядом с ним на коленях. Смотрит сочувственно, подобно щенку салюки, сведя брови на переносице, но по-прежнему не касается. Это снова он, знакомый за несколько дней Чимину, оракул, а не подверженный влиянию Ахримана хищный зверь.       Предотвращая вопросы, хумай размыкает пересохшие губы. Пробегается по ним языком, но даже так Джун продолжает смотреть ему в глаза. Знакомый ком встаёт в горле, и Чимин сглатывает его. Пускай завязывается в желудке. Тот всё равно пуст.       – Повелитель подземного мира пришёл сюда за моей душой, – он перебирает пальцы, упорно пытаясь оттереть с ткани перчаток алые пятна. – Семя мести и злобы, оставленное Ахриманом, расцветает во мне сильнее с каждым днём, заставляя желать крови невинных людей, и оттого я не уверен, что смогу помочь тебе, не навлёкши за собой беду на твой город, оракул.       Лицо Джуна проясняется, а хварна вспыхивает ярче. Стремится отогнать все тени, накрывшие и Чимина и его самого заодно. Хумай до сих пор не может осознать, как смертный муж смог сопротивляться полчищам окруживших его дэв и самого создателя всесильного божества лжи Заххаку. Оракул улыбается ему, поняв что-то прежде для себя прежде непосильное.       – Так вот что за Ахриман обратил свой взор на царя Камбиса, – перед Чимином – помолодевшее на несколько лет лицо с глубокими ямочками на щеках, до которых хочется дотронуться. – Видение, пришедшее мне, говорило об этом. Хварна покинет его, оставив одну лишь оболочку и дар, принесённый ему хумай, не спасёт тирана от смертельного поцелуя. Покровитель принёс мне видение, но не дал и слова для объяснения, но сейчас я всё осознал.       Чимин ахает. Он не называл оракулу своей сущности, тот догадался и сам. Служитель кеметского бога всеведущ и мудр для своих юных лет, не в пример праздно проводящим время мужьям.       – Пойдём, сперва отведу тебя к Источнику Солнца.       Джун не дотрагивается до него, но протягивает руку, если хумай, всё же, решит принять его помощь. Ноги Чимина дрожат от навалившихся на него тёмных дэв, и он решается схватить крупную ладонь в ответ. Этот смертный муж защитил его от чужих прикосновений и шёпота повелителя теней, заставив тот замолчать. Тёмные глаза Джуна коротко блестят золотом под светом ламп, пока он не отрывает взгляд от чиминова лица. Ступает рядом в ногу, не стремясь обогнать или пропустить вперёд. Тени их не сливаются на покрытом песком полу.       Путь в храм Оракула проходит в молчании. Каждый из них занят своими мыслями, и Чимину остаётся только догадываться, что происходит в чужой голове. Ладонь, сжатая в пальцах хумай, горячая и сухая. Непрямое прикосновение ощущается через ткань перчатки уверенным и сильным. Тем, кому можно довериться и впервые за десятки лет Чимину хочется это сделать.       Джун не проходит через величественный и высокий главный вход храма, оставаясь снаружи. Стены похожего на дворец святилища покрыты резными надписями, фигурами прошлых фараонов и богов-покровителей. Силуэт Амона выделяется среди них, и Чимин вновь кланяется ему. Что-то в голове вновь отдалённо визжит, скрипит и стонет, но он отмахивается, удерживая взгляд высеченных в камне глаз. Владыка дыхания пустыни видит его сейчас так же, как хумай видит его. Он спас его, и Чимин не может быть не благодарен.       Они добираются до глубины храма. Перед Чимином встаёт идеальный круг крупной каменной чаши, окружённый высокой стеной зелени. Стрёкот сверчков и цикад окружает их со всех сторон, а ночное небо сияет ярко-белыми точками звёзд. Чимин поднимает голову, вновь вспоминая о силе ветров в вышине и том, как они касались тела. Умиротворение наполняет собой его душу, выталкивая прежнее беспокойство. Шуршание травы под чужими ногами приводит в себя, возвращает на земли оазиса Сива.       – Омой же тело, вода принесёт покой и ему и твоим мыслям, дивная птица, – Джун откашливается, привлекая к себе внимание. Горячая рука отстраняется от ладони Чимина. – Я принесу тебе одежды и менех, чтобы снять оковы. Эта сторона храма пуста, прикажу, чтобы никто сюда не входил. Она и комнаты здесь отныне будут твоими. Хотя бы на какое-то время.       Оракул удаляется, оставляя Чимина в одиночестве, которое вскоре перестаёт быть уютным, ведь темнота снова щерит на него свои зубы. Скалится, обещая скорую погибель белого города, заполняет мысли мглой, не оставляя спасения, поэтому он поспешно решает зайти в воду. Та, нагретая за день и кристально чистая, окутывает собой тело, и вправду, на какое-то время лишая сознание злых мыслей. Сейчас в нём нет ни боли от долгих лет страданий человеческого тела, ни желания отомстить пленившим его людям. Пузырьки поднимаются от ступней до лица, касаются жемчужных нитей в волосах. Успокаивают заблудшую от мести душу вместе с кожей, горящей под браслетами и ожерельем.       Волосы ореолом окутывают голову, пока Чимин опускается всё ниже и ниже. Тело становится лёгким и воздушным, совсем как под потоками воздуха, которого скоро становится мало. Босые ступни движутся ловко, выталкивая хумай с гладкого и ровного дна. Лёгкие вихри подземных источников бьют ему вслед, даже не мутя воду.       Первый вздох на поверхности подобен новому рождению. Чимин отфыркивается от капель, попавших в лицо и нос, даря улыбку белеющим в тёмной синеве точкам звёзд. Улыбка становится шире, когда над собой обнаруживает обеспокоенное лицо оракула. То заслоняет темноту, оставляя её за своими широкими плечами, а в его руках – ворох светлых одежд и темнеющее древко крупного менеха. Сколько же времени хумай провёл под водой, раз Джун уже вернулся? Сверчки принимаются стрекотать больше прежнего.       Несмотря на накрывшее от пронзительного взгляда смущение, Чимин принимает решение выйти из тёплой воды. Та отпускает его неохотно, словно прося остаться в её потоках подольше. Облепляет бёдра и икры подолом пирахана, заставляет выпутывать из того ступни с лёгким смешком. Чимин оглядывает руки. Ткань парчовых перчаток испорчена, но чиста от алых разводов.       Мокрая одежда показывает все, прежде скрытые, изгибы тела, и джуново лицо загорается ярким румянцем, видимым даже в темноте. Оракул резко впихивает в тонкие руки ворох одежд и поспешно отходит назад, отворачиваясь. Позволяет переодеться без своего внимания. Ткань кеметских одежд сухая и тёплая. Пахнет пряными благовониями, и те словно охраняют от дурных мыслей и сглаза. Хумай подносит её к носу, позволяя лёгким наполниться этим запахом.       – Я благодарен тебе, – хрипловатый голос вырывается между губ Джуна, что стоит к нему спиной. Кончики ушей его алеют и коротко стриженые волосы позволяют это увидеть. – Никто из лекарей не мог справиться с навалившимся на Соки недугом. Ты вернул свет жизни в глаза моего брата, и я буду молить богов отныне о спасении твоей души.       С лёгким шлепком ткань одежд оказывается у ног Чимина. Стыд накрывает с головой, но хумай подставляет свету луны и звёзд нагое тело. Если сейчас оракул обернётся к нему, то увидит всё то, что было скрыто пираханом и никакая сила не оторвёт его от чужого тела. Чимин сглатывает, перебирая пересохшим языком по такой же слизистой изнанке рта. Ладонь, прежде скрытая мокрой тканью перчаток, помнит тепло руки оракула. Испытать на себе его прикосновения должно быть приятнее, чем те, что влажно и настойчиво касались его кожи многие годы назад. Железные оковы вспыхивают огнём под светом луны.       – Хоть я сделал для твоего брата всё, что мог, но и не тебе говорить такие слова, оракул, – Чимин шепчет чуть громче, ведь голос после священных вод бога Амона нашёл свою силу. Джун под его словами только ниже склоняет голову, по-прежнему стоя к хумай спиной. Трогательная нить шейных позвонков показывает себя. – Ведь это мне стоит отблагодарить тебя, мой спаситель от тяжёлого влияния ахримановых дэв.       Вязкая тишина накрывает их, но сердце божественного создания колотится как бешеное о грудную клетку, стремясь найти выход из частокола рёбер человеческого тела. Чимин старается дышать медленно, продолжает удерживать лёгкие одежды, пока прохладный пустынный ветерок дотрагивается до него, обнажённого, высушивает локоны, играется с украшениями в волосах, особое внимание уделяя белой прядке. Ни живой души не видно здесь, в скрытой зелёной изгородью части храма.       – Прошу, надень же одежды, дивная птица. Не искушай.       Смертный муж мотает коротко стриженой головой. Успокаивает дыхание, ведь за его спиной находится предлагающее себя божественное создание. Забытое желание дотронуться до чужой кожи, чтобы ощутить её мягкость, едва не пересиливает, но боль прошлого по-прежнему слишком довлеет над Джуном. Сможет ли он когда-нибудь простить себя?       – О, оракул, – кровь приливает к лицу и шее, пока Чимин поспешно натягивает на высохшую кожу мягкую, приятную ткань. Запах благовоний окутывает его сильнее и кажется, будто это стоящий перед ним смертный скрывает хумай в своих больших ладонях. Объятия эти приятные и не отталкивающие. В них хочется находиться как можно дольше, не обращая внимания на растрату собственного дара. – Прошу, прости меня.       Джун подходит к нему, вернув себе обладание, пока Чимин оседает как есть, на выступающий рядом с источником камень, едва перешагнув через влажные одежды. Оракул припадает рядом с ним, аккуратно удерживая менех. Первый удар по железному обручу отдаётся в самых костях. Проклятый металл не желает отдавать другому свою жертву, а драгоценные камни скалятся на Джуна под светом ночного светила.       – Твоё тело не должно видеть никому против твоей воли, – новый удар раздавливает металл сильнее. Сплющивает его, и Джун аккуратно касается самой кромки обруча, не дотрагиваясь до кожи. Та горит, но следующий за этим новый лязг освобождает запястье. Металл стонет надрывно напоследок, но падает Чимину в ноги, застревая в подоле сусха. Тот явно снят с чужого плеча, но это не беспокоит хумай. Тело вспыхивает и наполняется скрытой прежде силой. – Мне достаточно увидеть улыбку на твоих губах, Чимин.       Щёки загораются, стоит тому услышать подобные слова. Он не внимал такому даже от пленившего его царя, когда тот был вдохновлённым юнцом, готовым к новым свершениям. Джун же осторожен и ласков, несмотря на некоторую отстранённость и угрюмость, вызванные его призванием. Оракулу должно отрекаться от сладострастия тела и души, а Чимин тревожит слугу бога Амона. Стыд накатывает новой волной, а сердце начинает биться чаще от тёмного взгляда. Чимину боязно. Испытать прежнее, коснувшееся его человеческого тела, чувство, значит упасть с большей высоты подобно грузному камню.       Несколько ударов освобождают и второе запястье, и ладонь этого смертного мужа сама оказывается в чиминовой руке. Золото хварны ласково окутывает её, не стремясь забрать силу божественного создания. Словно Джун сам ограждает себя от влияния хумай.       – Я буду служить твоему богу отныне. Отрекусь от своих, если понадобится, но выполню свою часть сделки. Если сделаю это, Ахриман не будет иметь надо мной власти, и я смогу защитить твой белый город.       Отречься от своих богов. Пелена встаёт перед глазами хумай, стоит осознать собственные слова. Пусть эти боги и отвернули от него свой взор, наказав за проступок, но они были его создателями. Покровитель Митра растил Чимина как своё дитя, а Ахура-Мазда улыбался в густую бороду, стоило ему увидеть первый полёт его в птичьей шкуре. Горячая слеза оставляет свой след на руке Джуна, удерживающей менех.       – Ты можешь остаться здесь, и не отрекаясь от богов Парсуаша, Чимин, – голос оракула также мягок и ласков, словно он разговаривает с дорогим братом. – Я смогу защитить тебя от покровителя скверны, даю тебе своё слово.       Затуманенный взгляд сталкивается с джуновым. Менех оказывается на прелой траве, а вторая ладонь оракула едва касается щеки хумай. До Чимина доносится её тепло, что отделяет кожу обоих.       – Здесь ты найдёшь свой покой и не скрываясь. Соки не болтлив, и ни он, ни я не раскроем твою тайну. Ты сможешь жить при храме и не испытывать нужды. Ты волен делать всё, что пожелаешь. И земли оазиса Сива будут в твоём распоряжении.       – Что же происходит в твоей душе?       Джун теряется, опустив ладонь на бедро. Подведённые чёрным цветом глаза впервые за их короткое знакомство мечутся, стремясь избежать внимательного взгляда хумай. Чимин смотрит в самую его душу, невольно раскрывая для себя тайну оракула.       – Ты потерял кого-то. Очень важного и ценного для себя.       Огонь ламп в коридорах слабо достаёт до их скрытого места, но всё же подсвечивает крупный силуэт и лазуритовую подвеску на его груди. Чимин опускает глаза на чужую ладонь, покоящуюся в его руке. И отчего он думал, что Джун заберёт его силы? Хварна смертного мужа стоит на месте, не меняя своего сияния. Голос оракула дрожит, но взгляд всё же решительно останавливается на лице Чимина. Всё тайное становится явным, сказал Соки, и лёгкая дрожь пробегает по предплечьям от такого небольшого пророчества.       – Этот человек сейчас в Полях Иалу, и, я надеюсь, живёт свою лучшую жизнь. Мне остаётся только радоваться тому, что он не застал того, через что приходится проходить оазису.       В тёмных радужках на мгновение отражается чужая Чимину яркая улыбка на пухлых губах. Её обладатель длинноволос и чёрные прядки падают с широких плеч, обвивают тонкую талию. Путаются в усехе, и тот, смеясь, вынимает волоски из звеньев. Протягивает руки к Джуну, а тот ответно касается их. Красивая ладонь накрывает синий камень на чужой груди.       – Душа твоя расколота на части, – с Чимина достаточно видения. Соприкосновение чужих губ становится для него большим откровением. – Распорота, подобно изношенной ткани халата, Джун. Позволь помочь тебе, как Соки. Раны души тяжелым грузом оттягивают тебя назад, мешая жить дальше.       – Этот человек погиб по моей вине, поэтому я откажусь от твоей помощи, хумай. Мне следует жить с этой болью, и я покорно предстану перед сорока двумя судьями и Покровителем подземного мира.       Джун выпутывает свою ладонь из чужой тёплой. Ёжится от набежавшего холода, словно сам Покровитель недоволен его поведением, стремясь вернуть его коже прикосновение маленьких тёплых пальцев. Их обладатель сводит к переносице брови, и голос его хриплый, но твёрдый.       – Я не смогу вылечить её до конца, ведь тогда мне пришлось бы стереть твои воспоминания, а моих способностей для этого недостаточно. Но облегчить её, чтобы ты, смертный муж, мог жить дальше и дышать полной грудью я в состоянии.       Желал ли тот человек страданий для Джуна, оставшегося в этом мире? Мёртвые могут затаить злобу на живых, чтобы принесли им гибель, но в чужих глазах Чимин не заметил и толики страдания. Оставшемуся в этом мире оракулу не желают зла. Джун клевещет на себя самого, принимая на бессмертную душу большой грех.       – Ты не можешь корить себя, обвиняя в чужой смерти. Могу ли я коснуться тебя?       – Не тебе спрашивать на это разрешения, дивная птица.       Слов недостаточно для того, кто поедал себя многие месяцы, лишь действия способны облегчить тянущее чувство в груди, поэтому Чимин решается. Ладонь, свободная от парчи, дотрагивается до тёплой груди оракула, совсем как его брата прежде. Сила, не удерживаемая браслетами, поёт внутри. Ей совсем не терпится вырваться на свободу. Голова хумай пуста от тяжёлых мыслей после купания в Источнике. Он не думает о собственных страданиях и ранах, всего себя отдавая сидящему перед ним человеку.       Джун вздрагивает от тёплого прикосновения, но не отстраняется. Маленькая ладонь словно прощупывает его часто бьющееся сердце, стремится забраться глубже, в самое средоточие жизненных сил. Дотрагивается до их маленького спутанного клубочка, сплетённого из переживаний за собственный народ, страну, брата и доходит до крепко связанного узла, проявившегося после гибели его первой и единственной любви.       Он не смог излечить Джини и тот оставил их мир. Покровитель подземного мира принял того в свои объятия и проводил в Поля Иалу, и Джуну только и оставалось, что умаслить благовониями оставшуюся хат и поместить её в гробницу. Сердце ноет и болит, но вытягиваемые Чимином воспоминания пересиливают горе. Перед глазами мелькают и первая встреча в храме Оракула и последовавшие за ней тайные. Сладкое небытие почти накрывает собой Джуна подобно благовониям, позволяющим ему уловить голос Амона, но мягкие, хрипловатые слова вклиниваются к ним, пока маленькие пальцы продолжают распутывать клубок горечи.       – Ты сделал всё возможное. Мольбы твои ранили бессмертную душу Покровителя, но и он не мог вмешаться и изменить судьбу твоего возлюбленного, а твои лекарские способности и знания жрецов Амона выше всяких похвал. Но есть в мире болезни, которые не подвластны руке божественных созданий. Как я не могу до конца вытравить ахриманово семя зла из своей души, так и ты, смертный муж, вынужден был смотреть на угасание своей любви.       Само понимание тех событий, через которые прошёл оракул, ранит Чимина. Он сам никому не желал подобного, поэтому собственная пустота в груди тянется к подобной в человеке, мягко касается и распутывает то, застрявшее глубоко в грудной клетке.       – Он отпустил тебя. Настала твоя очередь. Позволь приятным воспоминаниям пересилить ту печаль, что скопилась в твоём теле.       Коротко стриженая голова оракула опускается ниже. Тот отводит взгляд от Чимина, не в силах более его удерживать. Освобождённые от браслетов руки вдавливаются в грудные мышцы, скрытые усехом, на короткий миг коснувшись синего камня. Капелька пота щекочет висок, но хумай и не думает отстраниться, продолжая вливать собственные силы в Джуна. Глухой выдох и упавшая на тыльную сторону ладони слеза смертного становятся знаком. Узел остаётся на клубке, но значительно ослабевает после чиминовых слов и влияния. Вина вытягивается постепенно, оставляя после себя тепло воспоминаний.       – Спасибо тебе и за это, – голос оракула звучит в ночи едва слышно, сливаясь с шорохом травы под ногами и лёгким плеском воды. – Надеюсь, что когда-нибудь я сумею тебя отблагодарить.       Чимин отнимает ладони, но теперь, после снятия браслетов, не ощущает в теле прошлой слабости. В нём клубится сила и прежде скрытая мощь. Он готов растратить себя, свернуть горы, лишь бы выполнить обещание, но горло стягивает железным объятием, и хумай закашливается, прикасаясь пальцами к шее.       – Позволь, я сниму с тебя ожерелье, – шепчет Джун, вставая за спиной. Пальцы аккуратно отводят чиминовы волосы, цепляют жемчужные нити, стараясь не причинить боль. Вдоль позвоночника пробегает столп крупных мурашек, теряясь за поясом одежд. Несколько ударов менеха, и стягивающий горло ошейник с таким же звоном падает на траву. Проклятый металл принёс ему столько боли, а теперь Чимин наконец-то свободен. Пленивший его смертный муж больше над ним не властен, хоть птичья шкура и осталась где-то в царских железных сундуках.       – Моя очередь выполнять свою часть сделки.       Джун отчего-то смотрит на него вымученно, стоит тому заслышать настоящий, не приглушённый хрипами, чиминов голос. Оракул оглядывает красивые глаза с отблеском зелени, тёмные, с белым изъяном локоны, маленькие руки, прежде касавшиеся его груди. Он не стремился увидеть в этом божественном создании то, что ему недоставало, ведь не был уверен, способен ли полюбить снова. Чимин потирает кожу запястий и шеи, закидывает влажные плети волос за спину, уже готовясь выйти со двора в коридор, чтобы отдать Джуну свою тень. Внутри снова начинает петь чужой приносящий погибель голос.       – Время ещё есть, – оракул всеми силами постарается оградить Чимина от влияния демонов. Злой блеск в глазах дивной птицы не сулит ничего хорошего – это понимает даже он – поэтому осторожно обхватывает тёплое запястье, останавливая хумай. – Нам всем нужно отдохнуть. В подготовленных комнатах тебя ждёт мягкая постель и ужин.       Голос Джуна и в самом деле успокаивает. Выражение лица человека вновь становится робким, ни разу не требовательным. Чимина просят, не приказывают, и тон оракула и его глаза вновь становятся похожими на щенячьи, и хумай принимает решение отложить дело до завтра. Войско царя Парсуаша не будет ждать, но словам Джуна хочется верить. Времени осталось совсем немного, Чимин и сам ощущает медленно добирающуюся до оазиса злость человека, возомнившего себя обладателем божественной силы. В горле снова поднимается ком, не связанный с влиянием железного ошейника.       Тёплая ладонь держит его. Вырывает из беспокойных ахримановых лап. Город, построенный из кершифа, наконец принял Чимина в свои объятия и готов защитить от чужих глаз, если понадобится. Покровитель этих земель приглядывает за ними, защищает белые дома, солёные озёра, пресные источники и финиковые и оливковые деревья. Ночной воздух развевает локоны хумай, прикасаясь к ним нежно и ласково, подобно голосу и взгляду оракула, стоящего перед ним.       – Мои комнаты рядом, если я понадоблюсь тебе, – Джун прощается. Тёмные радужки скользят по лицу напоследок, являя собой совсем неясное выражение, а после оракул оставляет Чимина. Впервые за несколько дней он остаётся один и, уже привыкший к компании Джуна, и не замечает, как сжимает пальцы в кулаки.       Хумай смотрит в темноту долго. До тех пор, пока крупный силуэт не скрывается на обратном пути к Источнику Солнца. Неясные мысли о чужом теле и тёплых каплях воды, стекающей за пояс сусха, наполняют голову, и от них кровь приливает к лицу. Это всё влияние ахримановых дэв, что беспокоит его разум, он сам бы никогда в своей жизни вновь не обратил внимания на смертного мужа, верно?       Под ладонью оказывается шершавый белый камень. Так приятно осязать что-то без ткани на руках. Перчатки остались где-то на траве рядом с Источником, и Чимин вспыхивает ярче прежнего, ведь его одежды может увидеть оракул. Но в ногах за несколько дней пути и сегодняшний, полный противостояния дэвам и самому властелину мрака, совсем нет сил. Ему остаётся только вздохнуть, впитать в себя свежесть ночного оазиса, и удалиться в комнаты.       Сны беспокойны и полны развилками грядущего. В одной он теряет себя в объятиях оракула, а в другой свысока смотрит на падение белого города и взор его бесстрастен, ведь не видим хумай для этого мира. Чимин вздрагивает и просыпается. Сусх влажно облепляет его тело, а чистые отныне шея и запястья горят фантомной болью. Гибели оазиса он не желает, хоть что-то внутри души и грязно ворочается, перебирая когтистыми лапами. Хумай устал бороться с чужим влиянием на него, но здесь, в доме Амона рядом с ним находится оракул. Покровитель защищает своего служителя, а значит, защищает и Чимина.       Но, значит ли это, что ему придётся пожертвовать собой и своей свободой для спасения оазиса Сива? До боли пророческий сон показал его собственное нагое тело, скрытое тонкой простынёй, и Джун прижимал его к себе так бережно, словно хумай стал для него самым ценным сокровищем в храме Оракула.       Сердце тянется к этому смертному мужу, и сейчас нет в Чимине и толики влияния Ахримана. Такое важное решение он должен приять на свежую голову. Оставшаяся ночь проходит спокойно.       Солнце сменяет себя три раза до того, как войско царя Парсуаша подходит к белому городу. В эти дни Джун удалялся от хумай для выполнения дел города, стараясь помочь нуждающимся и ухватить за хвост новое видение. Но Амон молчал, не давая ответа своему служителю. Чимин видел лицо Джуна таким, как и в их первую встречу. Продовольствия начинало не хватать, а тел крепких прежде смертных мужей всё чаще касались дрожащие от усталости руки лекарей. Тучи сгущались над оазисом Сива, и грохот и яркий свет молний страданиями отражались на лицах оракула и его людей.        Чимин хотел приложить свои силы, прикоснуться к тонким рукам и впалым щекам. Сила пела в нём и искала выход, но Джун не позволял. Смотрел сурово, и хумай отводил ныне свободные от перчаток ладони от смертных тел.       – Прости меня, дивная птица, – оракул склонял перед ним голову после, каждый раз шёпотом прося прощения. Руки Джуна бывали покрыты вязкими массами лекарственных трав, а гулкий кеметский выходил между губ, что приковывали к себе взгляд. – Я чувствую, что не должен ты этого делать. Если вмешаешься в течение событий больше, чем уже есть, потеряешь себя.       И хумай оставалось только продолжать смотреть на страдания людей, но после первого дня стало совсем невыносимо, и он удалился на выделенную ему половину храма. Никто не беспокоил Чимина, как ему и было обещано, и он от праздно проводимого времени только раздумывал над теми, чьих нитей судьбы мог коснуться ещё, тщательно переплетая полотно жизни царя Камбиса. Удачи не было более в этом пленившем его однажды смертном муже, Чимин ощущал её внутри себя. В выделенной передышке он наконец смог найти то, что его беспокоило подобно вонзившейся в тонкую кожу пальца занозе. Испорченная чужой хварной, удача была вязкой и совсем не такой как прежде. Марала собой тело хумай, заставляла ёжиться от покрывающих кожу мурашек. Что делать с ней такой, Чимин не знал.       Соки с каждым днём выздоравливал быстрее и стал хумай постоянным спутником. Почуяв в ногах и теле силу, он расхаживал по храму Умм-Убейда и добирался до святилища Амона. Золотое свечение окутывало его тело, играло с блестящими локонами, и смертный муж совсем не обращал внимания на немногословность и задумчивость лекаря, что поставил его на ноги. Присоединялся к Чимину в тенистом уголке храма, но не стремился дотронуться. Пусть хумай и мог передвигаться свободно – набежавшие хмурые тучи позволяли скрываться сколько угодно – всё равно оставался в тени по выученной привычке.       – Сехт-аму в это время года обычно полон плодов фиников и оливок, – звонкий голос брата оракула не раздражал уши, а был приятным дополнением к непростым мыслям в чиминовой голове. Во вторую встречу тот бросил в разговоре о своём незнании оазиса Сива, и теперь Соки добровольно взял на себя роль провожатого. – За многие годы город наладил торговлю с остальной страной настолько, чтобы доставало пропитания, но теперь царь Камбис оставил людей голодать, вытоптав своей конницей ранние посевы.        Чимин что-то сочувственно промычал, не особенно следя за ходом чужих слов. Только уловил негодование в голосе смертного мужа, и как от гнева начали покрываться красными пятнами смуглая кожа на его шее и груди. Небольшое действие заставило свести ладони вместе и прикрыть их подолом сусха, хоть сам хумай и продолжил смотреть на чистые воды Источника Солнца. Соки явно заметил чужую неловкость и притих, обращая свой взгляд на рябь воды от набежавшего ветра.       – Излишки воды уходят по каналам на орошение близлежащих рощ, поэтому вода в каменной чаше никогда не застаивается и всегда остается прозрачной.       Слабый ветерок дотрагивался до волос и одежд обоих, не трепал и не рвал завязки на сусхе, окутывал кожу рук уже такой привычной за эти дни прохладой. Смог бы Чимин принять оазис Сива как свой новый дом?       – И в правду, дивное место, созданное природой.       Умиротворённая тишина снова мягко накрыла их, но что-то скрытое от чиминовых глаз и слуха беспокоило. Снова и снова мысли возвращались к сказанному Джуном пару ночей назад, смешиваясь с настойчивым шёпотом богов-покровителей. Вернись домой, хумай. Здесь тебе больше нечего делать. Смертный муж тобой спасён, а тайна твоего имени раскрыта. Мы примем тебя обратно и без птичьей ипостаси. Горло вновь передавливает ледяной рукой и, лишь бы не захлебнуться мучительным стоном, Чимин прокусывает губу. Повелитель мрака довлеет над его головой и ни один из мирных богов не сможет его защитить. Перед его глазами встаёт золото бараньих рогов Покровителя белого города, что отражалось в тёмных радужках его служителя.       Тому было нелегко, в эти дни его работу в городе не одобрял ни один жрец Амона. Не раз до чиминовых ушей доносились их недовольные выкрики. Каждый из них считал своим долгом заявиться в затемнённые покои оракула и напомнить о необходимости вести уединённую жизнь.       – Ты должен молить Покровителя о видении, оракул, – хриплые голоса старых жрецов звучали подобно крику белых верблюдов. – Оставь же лечение людей лекарям, уединись с Источником Солнца или взойди на вершину Агхурми.       Чутким слухом через крепкие каменные стены хумай улавливал чужие разговоры, не в силах заткнуть уши. Сила гудела и бурлила, просила вмешаться и защитить. Иссиня-чёрное марево злобы накрывало хумай. Этот человек столько сделал для своего города, а его запирают в святилище подобно пленнику.       – Я не могу оставить свой народ. Я не могу оставить ни его, ни защитников оазиса. Все мы должны быть им благодарны, – голос Джуна тих, но Чимин не может не уловить проскользнувшие в них холодные ноты. – И не вам указывать мне, как лучше слышать Его слова.       Оставшиеся дни измученное лицо смертного мужа подобием прошлого себя проплывало перед Чимином. Хотелось подарить свои объятия, передать часть силы, но Джун держал своё слово, не позволяя никому из храма узнать настоящую суть хумай. Пальцы сжали тёплую, всё ещё пахнущую кеметскими благовониями ткань.       Чимин кидает взгляд на сидящего рядом Соки. Тёмные волосы его рассыпаны по плечам, а смуглая кожа вновь налилась цветом. Только сейчас становятся заметны отличные от местных одежды, словно младший брат оракула собирается в дальний путь. Чимин видел такие только однажды, когда во дворец парсуашского царя доставили вождя кочевого племени. Яркие, запорошенные пылью ткани отличались от привычных у жителей в оазисе Сива. Соки замечает чужое внимание, и также отворачивается от Источника.       – Кто же ты, Соки? – лёгкий вопрос слетает с губ шелестом ветра.       – Мы, кочевники, живой щит храма Амона и его наместника, – интонация смертного мужа меняется. Становится тихой и вкрадчивой, словно он доверяет Чимину свою самую страшную тайну. – Отец Оазиса стал для меня названным младшим братом. Пусть мы не подчиняемся Псамметиху, но я и мои люди всегда будем верны оракулу, ибо гнев его станет гибелью для всего живого в пустыне.       Пальцы на цветастых одеждах сжимаются на короткий миг, и это не ускользает от зоркого взгляда хумай.       – Мои племена, прежде следившие за караванными тропами, теперь устроены здесь, в белом городе. Потерпели неудачу, а теперь зализываем раны денно и нощно под тщательным надзором лекарей. Я клялся в верности своему младшему брату и мне разрешили входить в священное место с оружием и назвали защитником храма Умм-Убейда. Верность моя глубока, и я готов казнить своими руками любого, кто попытается напасть на оазис Сива или выведать истинное имя оракула.       Новое знание о смертном муже напротив разливается в чиминовом теле удушливой волной. Он не мог ошибиться и довериться не тому человеку, но золотая хварна так же слепит глаза и ни толики черноты не пробивается через её сияние. В отличие от самого хумай, что стыдливо опускает голову.       – Я защищу его, Соки, – имеет в виду оракула или его оазис, Чимин не понял и сам. – Сделаю всё возможное и отплачу твоему брату за своё спасение.       Мужчина вернул к нему свой удивлённый взгляд, что смягчился, стоило ему увидеть чужое волнение и горящие желанием возмездия глаза.       – Ты не обычный лекарь парсуашского двора. Что-то в тебе я ощущаю, но никак не могу объяснить. Ни твоей чудодейственной силы, ни знания нашего языка и обычаев. Но если тебе верит мой брат, то верю и я, – осторожная улыбка появилась на тонких губах, совсем не связываясь с произносимыми Соки словами. – И мой хопеш будет с тобой до самого конца, Чимин.       – С тобой прибудет благодать твоего Покровителя, Соки, – ладонь оказалась в руке смертного мужа. Прикосновение тёплой кожи и золотой хварны, совсем как у его брата, приносили покой и приглаживали ворох мыслей в голове.       – Отец Оазиса робок и нежен, – прежде смешливый, тон Соки снова меняется. – Я защищал белый город сколько себя помню, как и мой отец и его отец до него, но никогда оазис не имел такого правителя. Справедливый, он карает соизмеримо проступкам, а пророчества, что посылает ему Амон, толкуются им верно. Прошу, прими его натуру, но обращайся с ней бережно, как с хрупким цветком. Ещё одной утраты его сердце не выдержит.       Защитник храма Умм-Убейда впивается в глаза хумай своими карими. Тени играют в его радужках, делая их почти чёрными. Ладонь в чиминовой руке сжимается крепче, словно угрожая божественному созданию. Хумай едва давит в теле дрожь, но принимает взгляд. Он не хочет отступаться от этого смертного мужа только из-за голосов богов в своей голове. Посмотрим, хумай. Слова Ахримана пропускают ворот мурашек под пояс сусха. Чимину до боли не нравится ни этот насмешливый тон, ни эти слова покровителя скверны и мрака.       Что-то поняв для себя, Соки выпустил его руку, широко улыбнулся напоследок и удалился, напевая себе под нос, а медный хопеш на его поясе ни разу не напугал Чимина, игриво поблёскивая розовато-алым боком. От этого металла страха внутри не было.       Под покровом последней ночи Джун пришёл на его половину храма. Лёгкий стук в крепкую дверь не побеспокоил, но заставлял сердце биться чаще. Едва пройдя к ложу, оракул свалился подобно подкошенному колосу. Видеть такого сильного и крепкого смертного мужа у своих ног было выше его сил, и хумай вмиг оказался с ним рядом. Прикоснулся к коротким волосам, и те мягко кололи кожу ладони.       – Осталось совсем немного времени, Чимин, – полные губы прошептали это в подол одежд, едва касались ткани, и дрожь пробегала по телу хумай от тона, заложенного в эти простые слова. – Третьего дня лазурь прозрачных вод солёных озёр смутят скрытые сандалиями ноги многотысячного войска.       Глаза оракула закатились, показали белки и сам он лишился сознания, но дыхание его было глубоким и ровным, пока хумай оглаживал горячую от света дневного светила кожу плеч. Сил на то, чтобы заставить Джуна подняться, было совсем немного, поэтому пришлось остаться рядом, но это присутствие не было вынужденным. Усех под чиминовыми пальцами звенел, и звук этот примешивался к трескоту масляных ламп. Хумай закусывал губы, ибо верил долгожданному, вырвавшемуся мимолётно пророчеству.       Он и сам не заметил, как прилёг рядом с оракулом и пальцами коснулся морщинки на переносице. Сил он не применял, но та всё же покорно расслабилась, явив Чимину совсем юное лицо её обладателя. Перед ним сейчас был не более, чем мальчик, взваливший на свои плечи непосильную ношу, но не готовый делиться более ни с кем. Соглашение, которое он потребовал в обмен на спасение, казалось чем-то далёким, словно Джун желал справиться с армией Камбиса сам. Яблоки глаз беспокойно бегали под раскрашенными чёрным цветом веками, и Чимин коротко заглянул в чужой сон, ужаснувшись увиденному.       Дым пожарища тут же окутал его с головой, разрывая горло резким, оседающим на слизистой запахом. Чимин закашливается, прикрывает рот рукой, но замечает страшное. Густая кровь стекает по каналам оазиса, а в доселе пресных источниках, окрашенных цветом иссохшей крови, плавают трупы. Дети, старики, мужчины и женщины лежат на истоптанной лошадиными копытами земле, а над всем прежде белым городом распластана тень птицы, чьи перья покрыты алым. Над её головой распростёр свои когтистые лапы повелитель теней.       Чимин вырывается из чужого вязкого сна. Сердце грохочет, а воздуха не хватает, поэтому какое-то время он позволяет себе пережить страх и успокоиться мышце в груди. Хумай знает, что оракулам сны не снятся, Беса и Покровительница Исида охраняли их сон, но, если эти божественные защитники от ночных кошмаров и злых духов не справились, дело предстаёт воистину скверное. Где-то далеко эхом разносится ахриманов голос, обещавший вернуться к этому смертному мужу, и Чимин прижимает оракула к груди. Обхватывает широкую спину ладонями, баюкая в своих объятиях. Крепкий сон довлеет над Джуном, поэтому тот не просыпается, позволяя потокам силы хумай вливаться в его тело.       – Я не позволю этому случиться, Джун. То, что видишь ты – влияние дэв, – Чимин прижимается щекой к чужой макушке, не боясь откровенного прикосновения к человеку. Стыд клубится где-то в груди, но хумай изгоняет из себя это чувство. – Белый город не падёт. Запомни это.       Короткий сонный выдох ему в шею становится ответом. Страдание улетучивается под чиминовыми прикосновениями, что приносят оракулу долгожданное забвение.       Громкий звон труб разбудил город ранним утром третьего дня. Земля дрожала под ногами, а люди оазиса были спокойны, подобно самому Апису. Смертные мужи кочевых племён выступали на гнедых лошадях. В руках они держали длинные копья с бронзовым верхом и обтянутые воловьей кожей прямоугольные щиты, что почти скрывали их собой. Страха смерти не было ни в одном из тех, кто желал защитить свой дом. Их предводитель вышел вперёд, и копыта зверя едва не увязли в песке. Соки обернулся на стену, где находился Отец Оазиса, коротко кивнув тому. Чимин смотрел на отряды впереди белого города, но перед глазами стояла только гибель их всех до одного, увиденная в чужом сне.       Намджун стоял с ним рядом. Решительный и спокойный, оракул под мольбы и увещевания народа вышел на одну из границ, наблюдая за движением многотысячной армии. Стоило ли направлять в Ливийскую пустыню стольких людей, уже измученных от духоты и сухого жара, что сопутствовал им в пути? Защитников оазиса слишком мало, чтобы противостоять хотя бы трети этой армии. Хопеш на поясе оракула ало блеснул, словно ожидая вкусить чужой крови, но взор хумай оглядывал хмурые лица воинов Парсуаша, силясь найти только одно.       Царь выступал вперёд на массивном жеребце. Знойное пустынное солнце было скрыто за пеленой туч и не палило небольшую конницу знатных воинов, но заставляло бедных зверей обливаться потом, удерживая вес всадников на себе. Чимин приглядывается лучше. Рядом с Камбисом выступают скудно одетые рабы, что несут на своих спинах огромный железный сундук. Сердце хумай заходится быстрым ритмом.       – Я знаю, что ты здесь! – визгливый голос царя впивается в уши, а злобу в глазах с лопнувшими капиллярами можно разглядеть даже со стен. Чимин невольно вздрагивает, забыв за эти несколько дней голос пленившего его безумца. Сухая и крепкая ладонь оракула тут же оказывается в его. Дарит поддержку, которой хумай был прежде лишён в человеческих землях. – Выбирайся из белого города или оставайся, сдохни вместе с оракулом, подстилка! Я не закончил то, что начал, придя сюда в прошлый раз, а теперь этот жалкий оазис познает настоящую силу божественного посланника!       Хварна царя чёрная, подобно мраку, которым повелевает сам Ахриман. Если Чимин вернётся, ему всё равно не жить. Железное лезвие акинака царя покоится в поножах, но дотронется до его кожи, вырвав жизнь из человеческого тела. Тишину не нарушает ничего. Даже шелест и звон оружия парсуашского войска теряются в высоте пустыни. Смурные тучи начинают клубиться и сверкать белёсыми вспышками молний, готовясь пролить своё содержимое на измученных зверей и людей.       – Я не позволю тебе оставить от города кровь и пепел! – слова, вырвавшиеся из Чимина словно продиктованы ему. Губы размыкаются, но не дрожат, хоть и замечает он покровителя мрака, наблюдающего за ними свыше. Алые глаза с узким зрачком и клыкастая улыбка вряд ли заметна смертным, но Джун сжимает ладонь крепче, заводя хумай за свою спину. – Всевышний творец видит всё, да останешься ты в объятиях покровителя мрака, как и было предсказано тебе!       Ты всё делаешь правильно, непокорный хумай. Дай же мне испить крови служителей Амона. Предстань перед ними в своём истинном облике и вернись к своему хозяину.       Глаза Камбиса наливаются кровью, делая того похожим на разъярённого быка. Переплетённые нити судьбы царя видимым полотном окутывают того. Голос Ахримана в голове становится сильнее, покровитель мрака щерится и протягивает Чимину свои лапы, готовится захватить разум, но тёплая рука в его ладони останавливает властелина тьмы, как и несколько ночей назад. Лицо Джуна сосредоточено и между сведённых бровей залегла глубокая морщинка, которую снова хочется разгладить пальцем.       Но даже это не способно остановить влияние повелителя смерти. Цепкая когтистая ладонь снова дотрагивается до волос, оставляя на тёмном каштане новые белёсые отблески, и проникает куда-то в грудь. Корчует всё доброе, взращённое в нём оракулом и его людьми, и забытая злоба наполняет собой чиминово тело. Сила вихрями исходит из него, изменяясь под влиянием тёмных сил. Хумай сопротивляется, удерживаемый лишь прикосновением тёплой ладони оракула. Тот ощущает присутствие властелина тьмы, и связь между ними – то светлое и нежное – начинает меняться.       Чимин видит, каким хищным зверем вновь предстаёт перед ним Джун. Этот смертный муж полезен мне. Отдай его! Голос Ахримана разносится над пустыней громовым раскатом и сверкающими молниями. Оракул кладёт свободную ладонь на рукоять хопеша, готовясь испить крови тирана и его людей. Ужас захватывает собой хумай, сдавливает горло от невозможности сделать вдох, ведь золотая хварна оракула начинает светлеть и идти рябью. О, боги, пусть злоба заберёт его, но оставит этого смертного мужа и его город! Этот служитель Амона невинен и не заслужил перенять на себя всю ненависть, что многие годы копилась в чиминовой душе.       – Наблюдай же, как я буду сжигать твою настоящую шкуру!       Сопротивление покровителю тьмы совсем отвлекло Чимина от царского войска. Камбис по-своему воспринял их молчание, решившись действовать. Горло сдавливает сильнее, а опаляющая ненависть едва не сжигает собой Чимина. Железный сундук открывается, являя его глазам собственную шкуру. Один из воинов передаёт глумливо хохочущему царю факел, чьё пламя искрами щёлкает вокруг единственного ценного, что осталось у хумай.       Чимин стремится вдохнуть больше воздуха, но разошедшийся ветер приносит ему только запах горелых перьев. Огонь поглощает собой белоснежную лебединую шкуру быстро, не оставляя после себя даже пепла. Голос в голове начинает смеяться громче, раскраивает сознание на две сопротивляющиеся части, пока оракул стремительно накрывает Чимина своими объятиями.       То, зародившееся между ними в коридорах дворца царя Псамметиха, росло и крепло с каждым саатом. А теперь обрело корни и даже сила Ахримана не способна вырвать нежный росток новых чувств из плодородной почвы оазиса Сива. Аккуратная и ни к чему не обязывающая забота оракула и его брата раскалывали броню, в которой хумай скрыл своё разбитое сердце. Теперь у Чимина не осталось ничего, кроме привязанности прижимающего его к себе смертного мужа. Пустота, возникшая на месте птичьей сущности, ноет и тяготит душу, и Чимин сильнее вжимается в чужую крепкую грудь. Звенья усеха едва слышно звенят под ухом, а яркие синие фаянсовые бусины нагреваются от дыхания хумай. Живи! Кричат они, мелькают перед слезящимися глазами, так сильно напоминают небесную синь. Птичья ипостась развеялась над плодородными землями, но объятия Джуна ласковы и нежны, а сильное предплечье его дрожит, проживая чужое страдание как своё собственное. Стоит горячей капле соскользнуть на макушку хумай, как тот приходит в себя. Этот взявший оружие служитель Амона не должен страдать более. Чимин обещал спасти оазис и обещание своё сдержит, пусть и нет у него больше возможности взмыть в небо.       – Я могу доверить свою силу только тебе, – ладонь оказывается на впалой щеке сама, словно того и ждала. Белёсая дорожка стирается, а золото хварны остаётся на чиминовых пальцах. – Прими же её. Не отрекайся, правитель.       Ладонь Джуна захватывает его. Пальцы немеют, пока сам оракул напитывается злобой и ненавистью хумай. Годы пленения и унизительного места в стхане Камбиса всплывают у оракула перед глазами, и видит он и испытывает то же бессилие, что поселилось в божественном создании. Ветер поднимается сильнее, разгоняет серые тучи над оазисом, и дневное светило, о котором они успели забыть, касается лиц и сомкнутых рук. Чимин поднимает голову к небу, умоляя солнце двигаться быстрее. То, словно повинуется ему, перемещается из-за облаков, являя на жёлтом песке тень хумай. Она ползёт по земле, наконец-то сливаясь с тенью оракула.       Всевысшний творец смотрит на своё дитя сейчас, оглядывает своего служителя Амон, и в голове Чимина проносится тонкая полоса хороших воспоминаний. Его первый полёт, долгая жизнь, тёмные глаза спасшего его оракула и улыбка его старшего брата. Перед ними – защитники, готовые сложить головы за свою землю и весь Кемет, если того пожелает Отец Оазиса. Голос хрипит, но слова клятвы ровно срываются с чиминовых губ:       – Отныне на тебя падает моя тень, и не умрёшь ты, пока я жив, Джуни, – где-то наверху тёмные небеса грозятся разверзнуться новыми громовыми раскатами, а дэвы готовятся проводить всех смертных в лапы Визареша. – Я даю тебе своё слово и клянусь в верности.       В тёмных глазах смертного мужа пробегает страдание. Что-то в нём сопротивляется тьме, не желая причинять боли другим. Чимин готов остаться с ним рядом, в этом удивительном месте посреди Ливийской пустыни и, пусть больше никогда не почувствует на своём теле холодные потоки ветра и не расправит полностью лёгкие, но не будет наблюдать за гибелью белого города. Оазис Сива падёт, и будет сломлен дух Кемета. Такого не должно произойти никогда.       Покровитель тьмы довлеет над войском царя, сидящего на разошедшемся жеребце, и жалобное одинокое ржание зверя будит что-то внутри Чимина. Вязкая и тёмная, отнятая удача ворочается, и решение простреливает висок. Смуглая ладонь оракула в его пальцах белеет, но Джун понимает, что он хочет сделать. Повернуть увиденную им судьбу вспять, оказывается, ничего не стоит. Ахриман проглотит всё, что бы ему ни предложили.       – Я возвращаю твой подарок тебе, покровитель тьмы.       Сцепленные пальцы вибрируют, и Джун становится проводником тёмных сил, что засели глубоко внутри. Выталкивает их из них обоих и посреди бескрайних дюн за спинами парсуашского войска поднимается сухой и горячий ветер неимоверной силы. Чимин прежде таких не видел, и не знает, к чему готовиться. «Самум!» – срывается с губ стоящих перед ними кочевников, что прикрывают щитами головы.       – Нужно уходить, брат! – голос Соки едва перекрикивает гул ветра. Его одежда растрепалась, а в открытую грудь и обнажённое лезвие хопеша врезались колкие песчинки. – Нас всех погубит!       Чимин заглядывает в сосредоточенное лицо, замечая на смуглом виске тонкую блестящую полоску. Сейчас в Джуне плещется сила хумай, и он готов справиться с многотысячным войском в одиночку. Разошедшийся под грохот смеха покровителя тьмы ветер становится крепче. Огромные массы песка накрывают парсуашскую армию плотной завесой. Воздух обжигает глотку, и Чимин закашливается, но не отпускает чужую ладонь.       Продолжает отдавать обратно всю злобу, зародившуюся в нём многие годы назад вместе с удачей, пропитанной скверной и зловонием тёмной хварны. Ахриман примет её вместе с гибелью огромного паука и его войска, вдоволь насытившись, как и было предсказано. Оракул прижимает Чимина к себе. Сердце его бьётся слишком быстро для человеческого тела, но Джун упорно направляет данные ему силы для защиты своего города. Чужие крики режут уши, но быстро замолкают под гулом ветра, и оставленные стихией тяжёлые барханы становятся гробницей для воинов, снаряжения, обозов, вьючных животных, приведённых с собой безумным царём.       Песчаная завеса вмиг рассеивается, увлекая за собой грузные тучи. Солнце вновь сияет над Ливийской пустыней и оазисом Сива, а покровитель Амон наставляет свой собственный хопеш на довольно щерящееся лицо властелина мрака. Тот, поглотивший целое войско, едва ли не мурчит огромной кошкой, но напоследок бросает свой взор на Чимина в объятиях оракула.       Ты ушёл от меня на этот раз. Признаю твою силу, непокорный хумай.       Впервые за многие годы внутри Чимина благословенная пустота, ведь нет в нём прежней злобы. Ахриманово семя, давшее корни, выкорчевал из его души смертный муж, на чьём лице сейчас не было и следа усталости. Тень хумай подарила ему силу, но с ней он способен справиться. Только он и способен – что-то подсказывает в чиминовой голове – и слепящий свет золотой хварны становится лучшим тому подтверждением.       – С войском покончено!       – Самум унёс его с собой!       – Слава Отцу Оазиса!       Защитники отряхивают с себя песок, радуясь и вознося молитвы. Кто-то из них выдыхает, кто-то обнимает стоящего рядом друга, а Соки смотрит на них с Джуном, но не произносит ничего. Словно и он догадался о настоящей сущности Чимина. Тот лишь возвращает свой взгляд обратно к тёмным, смотрящим на него ласково глазам оракула.       – И ни один из них не вернётся, чтобы рассказать правду.       Оазис Сива стал для пленившего его тирана местом гибели, и никто не узнал и не узнает о его погребении. Тела служителей Амона наполняются силой, ведь вера людей всегда была самым сильным их оружием. Стены белого города не омыты кровью, и Чимин выдыхает, пуская свежий воздух низины оазиса по лёгким. Пусть они больше и не расправятся в полную ширь, но дышать здесь он сможет. Пока рядом с ним находится этот смертный муж, которому он подарил свою клятву, похожую на брачный обет.       Крупное предплечье продолжает покоиться на чиминовой спине, приятно согревая собой кожу через сусх. Свободная рука стремится коснуться отныне белоснежных прядей, но замирает на миг, опускаясь в нерешительности.       – Я благодарю тебя за твои силы, дивная птица. Ты выполнил своё обещание, а теперь можешь быть свободен, – уголок красиво очерченных губ оракула кривится, словно эти слова причиняют ему боль. – И ни твоя клятва, ни твоя жертва не нужны мне. Ты волен делать всё, что пожелаешь.       Джун силится сказать что-то ещё, но хумай накрывает его губы своими. Мягкие. Подаренный поцелуй отличается от всех, что у него были. Пленивший его смертный муж рвал тонкую кожу, но оракул касался его ласково, боясь причинить боль. Чимин льнёт к нему ближе, обнимая за горячую шею. Собственные потерявшие цвет волосы путаются в звеньях чужого усеха, и оракул аккуратно вынимает их из плена украшения. Что-то болезненное пробегает в его лице, но скоро рассеивается, стоит ему услышать слова хумай.       – Куда же я теперь от тебя денусь, милый оракул? Помнится мне, ты говорил, что я смогу жить при храме, не испытывая нужды и все земли оазиса будут в моём распоряжении. Я согласен.       Его обнимают крепче, и босые ступни оказываются в воздухе. Чимин впервые слышит чужой смех, аккуратно выходящий из грудной клетки, но появляющиеся на смуглых щеках ямочки и ярко-золотая хварна манят прикоснуться к себе. Чимин не знает, сколько продержится его человеческое тело без птичьей шкуры. Половина жизни сорвалась с моста Чинват, прямиком в ахриманову пасть, но он будет защищать этого смертного мужа и дарить ему долгие годы, как и обещал. Отныне по своей воле.       Предание о птице хумай гласит, что тень её, упавшая на человека, делает его царём или счастливейшим из смертных. За убийство хумай-лебедя следует смерть, за пленение - поцелуй покровителя скверны и тьмы, а любовь, что поселяется в её душе, приносит невиданную стойкость прежде разбитому сердцу.