По обещай, что мы встретимся снова

Их завели как скот. Колонна брела по разбитой дороге уже третий час или четвёртый. Или вечность—время потеряло смысл там, где каждый шаг мог стать последним. Борис чувствовал, как сапоги натирают ноги до крови, но шёл. Надо было идти. Рядом, чуть позади, он слышал дыхани— прерывистое, сбившееся, но живое. Вики... Немцы орали. Слова были чужими, но смысл читался в жестах—прикладами тыкали в спины, подгоняли, не давали остановиться. Кто падал—того не поднимали. Борис сжал зубы и смотрел только вперёд, чтобы не видеть, что остаётся позади. Небо было темное и серое, и жизнь растеряла краски. Только недавно ты мечтал о хорошем счастливом будущем, а сейчас ты на один шаг о смерти. Лагерь встретил их колючей проволокой, грязью и запахом. Запах был первым ударом — кислый, сладковатый, с примесью гнили и чего-то неуловимо человеческого. Они шли, и мимо них лежали трупы. Нет, их не убирали не закапывали, просто перешагивали и шли дальше. Но лучше так, чем в одной большой глубокой яме быть и заживо сгореть. Их загнали в барак. Дверь с грохотом отъехала в сторону, и людей повалили внутрь, как мешки. Здесь кричать было бесполезно. Парень почувствовал, как чья-то рука вцепилась в его рукав, и чуть не отмахнулся, но обернулся —Вики. Её лицо было серым, губы потрескались, но глаза смотрели с такой яростью и страхом одновременно, что он на миг забыл, где находится. —Держись за меня,—сказал он одними губами. Она кивнула. Пальцы её сжали его руку до боли. Камера, куда их запихнули, была маленькой. Каменный мешок без окон, с единственной лампочкой под потолком, которая мигала и гудела, как больная муха. Пол—бетонный, холодный, в пятнах тёмного, въевшегося в камень. Стены—в трещинах, из которых сочилась сырость. У дальней стены— деревянные нары, сбитые на скорую руку, покрытые чём-то, что когда-то было соломой. Людей впихнули человек двадцать. Может, больше. Борис не считал —он видел только лица. Чужие, испуганные, уставшие. Женщины с детьми, старики, несколько солдат в рваных гимнастёрках. Капитан и Роза стояли у стены, обнявшись. Аня прижимала к груди ребёнка. —Мы не умрем.—Нарушил тишину Капитан, хотя сам не был уверен.—Мы русские, мы обязательно справимся. Главное держаться всем вместе. Роза сжала его ладонь, положила голову ему на плечо, и еле-еле прошептала. —Я на это надеюсь... Честно сказать, тут все надеются но смысла нет. Капитан закрыл глаза. Он не знал сколько их тут будут держать, но уверен что досмерти. Первые три дня они сидели, считая удары собственного сердца. На четвертый пришли на расстрел. За четыре дня из двадцати человек стало—пять человек и один ребёнок. На утро 8 дня дверь открылась. На этот раз конвоир не тыкал пальцем. Он зашёл сам — с двумя другими, с автоматами на груди. Он оглядел камеру и посмотрел на Капитана. —Du, komm raus. —Нет. Я с ним. Конвоир посмотрел на неё—без интереса, как на мебель. —И sie —кивнул он. Капитан поднялся медленно. Он посмотрел на Розу, и она поняла всё без слов, она встала рядом. Они вышли вместе, держась за руки, как на свадьбу. Дверь закрылась. —Они вернутся?—спросила Вики, и голос её дрогнул. Борис ничего не ответил. Он сжал её пальцы и смотрел на дверь, считая секунды. Они вернулись через три часа. Дверь открылась, и их просто бросили внутрь. Капитан упал на пол, не успев подставить руки — лицом в бетон. Роза сползла по стене, оставляя на камне тёмный след — кровь с её разбитой головы смешалась с грязью и пылью. Губа рассечена, глаз заплыл, но она смотрела.

***

Аня. Семнадцать лет. Совсем молодая, юная девушка с каре, голубые красивые глаза, как небо которое они не видели больше недели. Худенькая, невысокая. Она была правой рукой Вики. Они обе были медсёстрами — в прошлой жизни, когда война была где-то там, а не здесь. Аня умерла от голода. Не от пули, не от рук фашистов, не от бомбы, от того что тело перестало бороться. Их не кормили, изредка приносили черный чёрствый хлеб с плесенью по 35грам на всех и воду, и то не всегда. Вики сидела рядом прижимая голову девушки груди, она не плакала, не чем было плакать. А ребенок полу-годавалый руками тянулся чтоб грудь девушки достать, то плакал он надравыно и устало, то смотрел с удивлением на девушку. На ватных ногах Роза поднялась с пола. Она еле держалась, но всё-таки подошла к ребёнку. Взяла его на руки—он был лёгким, как пёрышко, и почти невесомым, хотя сил у неё почти не осталось. Она была побита как дворняга—лицо в синяках, губы рассечены, под глазами чёрные круги, щёки впалые, скулы выпирают так, что кажется, кожа вот-вот порвётся. Руки дрожали, ноги подкашивались, кости проступали сквозь худое тело. Но она пыталась выглядить сильной, гордой. Роза выпрямила спину, вздёрнула подбородок—как учил Капитан, когда они ещё стояли у стены, сжимая руки друг друга. —Тише... тише...—прошептала она, укачивая малыша. Голос был хриплый, вялый, будто шёл из самой глубины уставшего тела.—Светит незнакомая звезда... Она запела. Тоненько, почти неслышно, но в этой песне было столько силы, что даже Борис поднял голову. —Снова мы оторваны от дома, Снова между нами города, Взлётные огни аэродома... Ребёнок затих. Он смотрел на неё широкими, ничего не понимающими глазами, и слушал. А Роза продолжала — голос её креп, становился чище, будто она черпала силы из самой песни, из этих слов, которые были сказаны когда-то в другом мире, где ещё была надежда. —Здесь у нас туманы и дожди, Здесь у нас холодные рассветы. Здесь на неизведанном пути Ждут замысловатые сюжеты... Роза всё пела. Она смотрела куда-то поверх барака, поверх колючей проволоки, поверх всей этой грязи и боли —туда, где когда-то была другая жизнь. Где пели эту песню по радио. Где пахло хлебом и свободой. —Надежда—мой компас земной, А удача—награда за смелость. А песни довольно одной, Чтоб только о доме в ней пелось...—Голос её дрогнул на последнем слове. Она зажмурилась, прижимая ребёнка к груди, и замолчала. В камере стало тихо. Только лампочка гудела и мигала, отбрасывая дрожащие тени на стены. На следующей день умер ребенок. У него даже не было имени.

***

Капитан—Товарищ, командир, генерал их маленькой разбитой армии, запертой в четырех стенах. Они были неразлучны с университетских времён — Борис помнил его ещё тем занудным отличником, который вечно поправлял чужие ошибки и следовал правилам, даже когда правила были глупыми. Да, он раздражал. Часто, почти (нет) всегда. Но именно из таких, из зануд и педантов, получались лучшие командиры. Те, кто знал, что делает. Те, на кого можно положиться в аду. А теперь он лежал на коленях Розы — своей жены, своей правой руки, своего последнего якоря в этом мире, который сошёл с ума. Это началось с мигрени. Или жара. Или чего-то хуже — Борис уже не помнил. Он пытался вспомнить, когда Капитан впервые схватился за голову, когда его начало трясти, когда он перестал узнавать лица, но память отказывала. Всё смешалось в один долгий, бесконечный кошмар. Это было слишком страшно. Слишком невыносимо — смотреть на него, на этого несгибаемого человека, который вдруг стал таким маленьким, таким беспомощным. Он лежал на коленях Розы, и его тело сотрясали судороги. То в жар — он метался, сбрасывал с себя грязную гимнастёрку, задыхался от духоты. То в холод — его бил озноб, зубы стучали, и он вжимался в колени жены, пытаясь согреться. Он бредил. Иногда — кричал. Иногда — шептал. Иногда — замолкал, и тогда казалось, что всё кончилось, но через минуту он снова открывал глаза и смотрел в потолок, не узнавая никого. И тогда он закричал. По детски страшно. Голос сорвался на визг, такой чужой и пугающий, что все отшатнулись. —Мама! Я хочу к маме! Это было страшнее всего. Не крик и не боль. А то, что этот человек— всегда рассудительный, строгий, хладнокровный, на которого молились солдаты,—звал маму. Как маленький мальчик. Как тот, кто потерял всё и надеется, что кто-то придёт и спасёт его. Борис смотрел и не мог отвести взгляда. Он знал, что это значит. Когда сильный человек, который никогда не показывает эмоций, начинает кричать и плакать— считай, гибель. Это конец. Последняя черта, за которой уже ничего нет. —Тише... тише, дорогой...—шептала она.—Я здесь. Я рядом. —Милый...— её голос дрожал, но она улыбалась, гладила его щёку, пальцами стирала пот с его лба.—Капитан... ну улыбнись же... ведь улыбка—это флаг корабля... Она тихо запела. Тот самый мотив из песни, которую он когда-то любил. Про волю, про море, про то, как важно держать флаг даже в бурю. Её голос срывался, но она продолжала, вплетая ноты в его боль, пытаясь унять дрожь, вернуть его обратно из того тумана, куда он уходил. Но Капитан не слышал. Он метался, бредил, снова звал маму, и Роза прижимала его к себе всё крепче, будто боялась, что он растворится прямо у неё в руках. А потом случилось то, что Борис запомнил навсегда. Она назвала его "сынок". Она говорила не для него—для себя, вплетая их в эту ночь, чтобы не сойти с ума от того, что происходит у неё на руках. Её пальцы всё так же гладили его по голове, и Капитан постепенно затихал. Дыхание становилось ровнее. Тело перестало дрожать. Он заснул. Роза продолжала шептать что-то ласковое, убаюкивая его, как младенца. И в этом шепоте было столько боли и любви, что Борис отвернулся, чтобы не видеть. Капитан умер во сне. Тихо, без криков, без агонии. Просто перестал дышать, пока она гладила его по голове и шептала о том, что он—её сынок, её милый, её Капитан. Ночью, когда все спали, Борис поднялся с пола. Он подошёл к телу, которое лежало на коленях у Розы — она так и не отпустила его, даже когда он остыл. Капитан выглядел беззащитным. Спокойным. Впервые за много лет на его лице не было ни напряжения, ни хмурости, ни той строгой складки между бровей, которая всегда выдавала его мысли. Он просто спал. И больше не проснётся. Борис наклонился и поцеловал его в макушку — туда, где волосы уже начали редеть, где когда-то была фуражка, которую он носил с такой гордостью. — Да хранит тебя Господь,—прошептал он в тишину.—Отдохни на небесах, товарищ мой. Не смотря на твой характер...я любил тебя, Капитан. Это случилось когда они были одни. Розу снова отвели на допрос, они сидели в тишине. Часы превратились дни, они сбились за счета но оба знали что сидят больше недели. Их не трогали, только Розу. Но и да них скоро фашисты дайдут. —Я беременна, Борис.—Её пальцы дрожали, когда она взяла его ладони — холодные, в ссадинах, с обломанными ногтями — и прижала к своему животу. Там, под тонкой, почти прозрачной тканью рубахи, билась другая жизнь, пока ником не замеченная. Но уже — приговор и надежда одновременно.—У нас будет малыш,—продолжила она, и в голосе её плескалась такая отчаянная вера, что у него защипало в груди. Она говорила шёпотом, будто боялась, что стены услышат и отнимут это у них. Слова спотыкались о слёзы—крупные, грязные, они оставляли дорожки на щеках, смешиваясь с пылью и кровью. —Давай… давай, когда… закончится в-война…—она запнулась на этом слове, оно было острым и резало горло,—мы обязательно поженимся и родим ребёночка. Обещай… обещай, что мы встретимся! Что всё будет хорошо! Борис сглотнул ком. Ему хотелось сказать ей правду — что он не знает, увидит ли рассвет, что пуля или приказ могут стереть его имя с лица земли уже через час. Но он не мог. —Вики…—Он притянул её к себе так крепко, как только позволяли силы, так, чтобы она вся поместилась у его груди, чтобы он мог грудной клеткой ощущать каждый её вдох. Он хотел закрыть её собой от пуль, от холода, от всего мира, который сошёл с ума. — Обязательно. Обязательно, Вики. У нас всё будет хорошо. Мы справимся.—Его голос дрогнул на последнем слове, потому что он сам в это не верил. Но врать ей сейчас было страшнее, чем умереть. Она уткнулась носом ему в плечо, и он почувствовал, как её тело вздрагивает от беззвучных рыданий. — Если… если будет мальчик, — выдохнула она в его выцветшую гимнастёрку,—давай назовём его Илья. —Хорошо,—голос его сел, превратившись в хрип.— А если девочка—Оля. Она улыбнулась сквозь слёзы, сквозь садины на скулах, сквозь грязь, которая въелась в кожу. Борис наклонился и поцеловал её в лоб. Медленно. Затем — в щёку, туда, где кровь запеклась коркой потом—в переносицу, в кончик носа, в уголки губ. Он целовал её лицо, грязное, уставшее, измученное, будто хотел смыть с неё всю эту войну губами. Или даже последний раз ее поцеловать. Она не отстранилась, просто зажмурилась, позволяя ему касаться себя, позволяя этому моменту стать их маленьким вечным миром внутри этой, проклятой войны. —Завтра, ровно в 6 утра нас ведут на расстрел.—Сказала Роза заходя в ненавистное место. Услышав это слова у парня остановилось дыхание, будто сердце перестало биться и мир стал ещё ужасней. Борис почувствовал, как теряет сознание, глаз нервно начинает дёргать, а дальше тьма. Борис сидел на бетонном полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. Лампочка под потолком мигала с раздражающей периодичностью — то загоралась, то гасла, отбрасывая дрожащие тени на стены, на пустые нары, на тела, которые уже не дышали. Вики увели утром. Он не знал, сколько прошло времени. Может, час, три. Может, вечность. Но это не важно, все мертвы. Капитан умер у Розы на руках. Аня —от голода. Ребёнок—от истощения. Вики и Розу увели на расстрел. Только он. Один в этой каменной коробке, среди трупов, среди запаха смерти, который уже въелся в одежду, в кожу, в лёгкие. Он не знал, зачем его оставили. Может, забыли. Может, решили, что он умрёт сам. Или просто не было времени. Борис закрыл глаза. Он уже не боялся. Страх кончился вместе с последней каплей надежды. Осталась только пустота—огромная, холодная, как этот бетонный пол. Где-то за стеной залаяла овчарка. Где-то хлопнула дверь. Где-то закричал человек—и крик оборвался. Борис не шелохнулся, а потом он услышал шаги. Тяжелые и нервные. Кто-то шёл по коридору, спотыкаясь, цепляясь за стены. Шаги приближались. Борис открыл глаза и посмотрел на дверь. Сердце забилось чаще—не от страха, от странного почти забытого чувства: надежды? Или это было предчувствие? Дверь с лязгом отъехала в сторону. В проёме стояла фигура. Тёмная, худая, в изодранной одежде, с лицом, которое он не мог разглядеть в полумраке. Он подумал—немец пришел за ним, или приказ. Или пуля. Он даже не попытался встать. Зачем? Всё равно всё кончено. Но фигура шагнула вперёд. Сделала ещё шаг. И ещё. И он увидел лицо.

Роза.

Она была страшна худа как скелет с впалыми щеками, с кровоподтёкими на лице, с рассечеленной губой которая запеклась и почернела. Одежда висела лохмотьями, руки дрожали а ноги подкашивались. На ней была форма капитана —его форма. Та самая, в которой он умер. Она была на пару размеров больше, болталась на ней, как на вешалке, но Роза держалась. Держалась из последних сил. —Роза,— повторил Борис, пытаясь подняться.—Тебя же... тебя забрали... как ты... —Молчи,—её голос был тихим, срывающимся, но в нём звучала сталь.—Некогда. Вставай. Она протянула ему руку—тонкую, дрожащую, с обломанными ногтями. Борис смотрел на неё и не верил своим глазам. Она должна быть мертва. Она не могла выжить. Не после того, что они делали с людьми на допросах.

***

—Беги Боря, пока тебе не заметили! Уходи!—Голос её был низким, хриплым, как у старого командира, и в нём не было ни капли женской мольбы — только приказ, выжженный ненавистью. Пиджак капитана сидел на ней мешком, свисал с плеч, но в этой нелепости Роза была ещё угрожающей. Борис, сбивая дыхание, схватил её за плечи, глаза его мокрые от бессильной злости метались по лицу, пытаюсь найти ту прежнюю девушку которую знал, но находил только камень. —Но как же ты?!—выкрикнул он надрывно, голос его сорвался на петушиный фальцет от отчаяния.— Я… я не могу! Я не оставлю тебя здесь! Ты—последняя! Ты единственная, кто осталась! Она фыркнула будто его слова были пустым эхом, что принцепе так оно и было. Не глядя, она сунула ему в руки потрёпанную полевую сумку. Кожа на ней была прожжена у края, а изнутри доносился тяжёлый запах типографской краски и пороха. —Там документы,— чеканила она, не повышая голоса, но с такой силой, что каждое слово вбивалось в память, как гвоздь в крышку гроба. —Полные планы их укреплений. Явки. Имена всех, кто продался или ещё дышит. И главное— всё как одолеть немцев, от начала и до конца. Борис перевёл взгляд с сумки на неё. В его зрачках, расширенных от ужаса, плескался восторг перед её отвагой и липкий страх за её жизнь. Но Роза смотрела на него сверху вниз, хотя была почти на голову ниже. Она стояла на пригорке, и позади неё уже занималось зарево пожара, делая её фигуру чёрной, как силуэт святой с иконы, но вместо нимба—дым, а так же немецкие вопли, ор, пули. —Беги Борис,—внезапно взорвалась она криком, в котором больше не было даже намёка на шёпот.—И не возвращайся сюда! Она замахнулась, и звонкая, смачная пощёчина раскрошила в пыль последнюю надежду на то, что он сможет её уговорить. Плоть ударилась о плоть так сильно, что голова парня мотнулась в сторону, а на щеке расцвело алое пятно. —ВЫПОЛНЯТЬ ПРИКАЗ!—заорала она в самое ухо, и этот вопль пробил его броню. Подчиняясь инстинкту, вбитому войной, Борис сорвался с места. Ноги его, налитые свинцом, вдруг понеслись сами, отбрасывая комья земли. Он бежал, слыша за спиной нарастающий гвалт чужих, гортанных голосов—немцы уже выходили из-за углов, поливая пространство свинцом. Пули, словно злые осы, жужжали у виска, срезая ветки над головой. Она хищно, с опаской и глухой яростью, оскалилась, глядя в смутные лица врагов. Ветер распахнул на ней мужской пиджак. —Ну что, немецкие твари…— прошипела она, и в этом шипении слышалось нечеловеческое спокойствие мстителя.—Сучьи выродки… Пиджак слетел с плеч, открывая взорам то, что было скрыто— провода, туго перетягивающие тонкое тело, липкие ленты динамита, примотанные к животу и груди. Коробка с детонатором, которую она сжимала в руке, уже отсчитывала последние мгновения. На лице её блеснула горькая улыбка. —Это… выдохнула она, и в голосе прорезалась сталь, — …за мужа! Она нажала на кнопку. Роза медленно, с чувством выполненного долга, повернулась к наступающей цепи. Позади грянул ад. Воздух сплющился в упругую волну, которая ударила Бориса в спину, швырнув его в грязь лицом. От оглушительного взрыва, разорвавшего воздух на тысячи осколков, заложило уши до немоты. Яркая, неестественно белая вспышка на мгновение выжгла ночь, превратив её в день, а затем полыхнуло багровым грибом. Борис, споткнувшись, перекатился по мокрой траве и, обдирая локти, поднял голову. Сил не было, в лёгких жгло от копоти. Он заорал, но не услышал собственного голоса — только гул в висках. Обернувшись, он увидел лишь воронку, объятую пламенем, и клубы чёрного, маслянистого дыма, в котором кружились искры. А затем, в нескольких шагах от него, в мокрую землю, воткнулась тонкая, изящная, ещё тёплая от жизни женская рука. Она упала глухо, беспомощно, как сломанная ветка. Борис смотрел на неё, парализованный шоком. У него не было сил даже заплакать. Внутри всё оборвалось, оставив лишь звенящую пустоту и запах горелого мяса, смешанный с сыростью поля. Теперь он точно один. Все наши полегли под землю. Он не знал сколько бежал, сколько времени пролетело. За спиной гремели выстрелы. Сначала далеко потом ближе. Немцы прочёсывали лес. Собаки лаяли, перекрывая шум ветра. Борис не оборачивался. Он просто бежал, проваливаясь в мокрую листву, спотыкаясь о корни, падая, поднимаясь и снова бежал. Он не знал, сколько длился этот бег. Может, час. Может, всю ночь. Время перестало существовать — остались только шаги, дыхание и удар сердца, который отдавался в ушах глухим стуком. А потом он услышал русские голоса. Он не помнил, как его тащили через лес, как укладывали на носилки, как кололи в руку что-то холодное. Он помнил только, как сжимал эту сумку, не давая её отобрать, пока кто-то не сказал ему прямо в лицо: —Мы взяли, всё взяли. Ты сделал своё дело, солдат. И тогда он разжал пальцы. Он очнулся в больнице. Белый потолок. Белые стены. Белый свет, который резал глаза, даже когда он их закрывал. Он лежал на койке, накрытый тонкой простынёй, и не понимал, где находится. Вокруг стояли койки, на них лежали люди — кто-то стонал, кто-то молчал, кто-то смотрел в потолок пустыми глазами. Борис попытался повернуть голову, и мир качнулся. Он почувствовал тошноту — резкую, подкатывающую к горлу. Голова раскалывалась, каждый звук отдавался внутри глухой болью. Звуки. Он слышал их, но странно, будто издалека. Кто-то говорил рядом, но слова были неразборчивыми, они плыли, как в тумане. Кашель. Шаги. Скрежет металла. Но всё это звучало тихо, приглушённо, как за стеной. Борис попытался приподняться на локте и рухнул обратно. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. —Лежи, лежи,—услышал он голос. Женский. Молодой. Где-то рядом, но будто из другого мира. Он повернулся. Рядом стояла медсестра, молодая с усталыми глазами, в белом халате, который был слишком велик для неё. Она смотрела на него с беспокойством. —Ты в госпитале,—сказала она.—Ты контужен сильно. У тебя взрывом задело уши, ты слышишь меня? Он видел, как двигаются её губы, но слышал только обрывки. Словно кто-то включил радио и убавил звук до минимума. —Слышу,—ответил он, но собственный голос прозвучал глухо, отстранённо. Он сам не знал, насколько правильно его услышали. Медсестра наклонилась ближе, взяла его за руку. Что-то спросила, но он не разобрал. Он просто смотрел на неё, стараясь читать по губам, но в голове было пусто. — Документы...—прошептал он.—Сумка... там... —Всё передали,— сказала она, и он прочитал её слова по движению губ.— Командование уже знает. Всё будет хорошо. Отдыхай. Борис откинулся на подушку. Он смотрел в белый потолок, та кой же пустой, как и его сознание.

"Если бы я умер ещё раз. Или..даже не умирал, я не хочу умирать. Нет, так нельзя. Меня она ждет. Вики это имя ласкает мне слух. Вики...когда она улыбается на ее щеках появляются ямочки, она милая когда стесняется или скромничает. Она очаровательная, красивая, добра девушка с большим сердцем. Она не такая, как другие девушки...Вики у меня особенная. Вики, Вика...любовь моя...лучик света в моей адской жизни, ты не знаешь на сколько я тебя люблю, как я тебя ценю, это невозможно описать словами. Я готов сделать все для нее, лишь бы она не плакала. Хочу видеть ее улыбку, смех, ее присутствие рядом. Она часть меня, но этой части больше нет. Как и меня.

Вики я обещаю, Матерью—Родиной клянусь. Все будет хорошо, я буду рядом с тобой. Обещаю, что никогда тебя не брошу."

Рядом лежал записная кожаная книжка, на определенной страницы были написаны такие слова: "Если я умру, похороните меня рядом с Вики и с моими товарищами рядом."

***

—Так так, смерть...основных персонажей...–Мямлила Санетта выбирая метку на Фикбуке, и тут Бац! —Ай!—Закричала девушка держась за макушку и повернулась к тому кто ударил.-За что вы меня!? —Мы не хотим смерть персов! Мы хотим хэппи-энд!—Закричали хором легенды. У некоторых были одеты футболки с надписями "Капризы канон" и "Банки канон" так же некоторые держали таблички "Нет плохого конца", "Выпускай побольше глав! Пиши больше!" Все кричали хором пытаясь друг друга переплюнуть, так что аж у девушки заложило уши. —ТИХО!—Заорала она. Тишина. —Кхем-кхем,—откашлялась она.—Я понимаю ваше недогования, вам хочется хорошего конца, но вы понимаете, что мне и так трудно писать... —Не вешай лапшу на уши, ты ленишься.—Кто-то крикнул из толпы. Санетта цикнула. —ЭТО ДРУГОЕ! У меня творческий кризис. —Летом? —У кризиса нет распорядка дня...—промямлила не уверена санетта, она сама не любила плохие концовки, особенно открытые! Но почему бы один рад не написать. Но увидев лица своих маленьких легенд, свою небольшую но верную аудиторию, почему бы и нет. —Хорошо.—Сказала она.—Но, при одном условии. Все затаили дыхание. —Вы подпишитесь на меня в телеге!—Уверенно и твердо заявила санетта. Тишина в зале появилась гробовая кто-то кашлянул а кто-то уже ушел. —Она со своим ткг всех достала...—прошептали фанаты капризов. —Да? Не знали...—шепотом ответили фанаты Банки. Капризы подтвердили. —Ага, каждый раз его рекламирует. Санетта почувствовала себя неловко и громко, чтоб все слышали фыркнула. —Я как автор имею права! Я тоже человек! Тоже хочу внимание и любовь к себе и своим работам!—Заявила она тыкая всех пальцами.—И вообще,—Она театрально отвернулась.—Если не хотите, то можете заплатить или нарисовать фан арт или обложку к моим работам. —Не бля, ну она точно чокнутая.–Кто то крикнул из зала. —А губа у тебя не треснет?—Грубый, жёсткий голос появился из зала. Санетта повернулась на голос, и увидела большого, сильного и мускулистого человека в белой рубашке с надписью "КАБИБАНЫ КАНОН" красными большими буквами. Вид...давольно страшный. —Э-э...–промычала санетта и нервно глотнула.-Это шутка! Шутка, шутка!—Она театрально засмеялась, чтоб не тронули.—Будет вам хэппи-энд... только не трогайте...а то мне писать и писать. —УРАА!–Хором и радостно заорали легенды. Ну а девушка тяжело выдохнула и начала писать дальше.

***

Наше время.

Солнце светило так ярко, что даже через плотные шторы в палату пробивались золотые лучи. Они ложились на белоснежные простыни, на вазу с ромашками на подоконнике, на лицо Вики, которая спала, чуть улыбаясь во сне. Борис стоял в дверях и не мог сделать шаг. Роддом пах стерильностью и чем-то сладким — может быть, цветами, которые приносили мужья, может быть, самим счастьем, которое витало в воздухе. За спиной кто-то смеялся, где-то плакал младенец, но Борис ничего не слышал. Он смотрел только на неё. Вики лежала на койке, укрытая до подбородка, с распущенными волосами, которые рассыпались по подушке каштановой волной. Рядом с ней, в маленькой прозрачной кроватке, спал их сын — крошечный, с кулачками, сжатыми у лица, с лёгким пушком на макушке. Борис сделал шаг. Потом второй. Он подошёл к кроватке и замер. Малыш был таким маленьким, таким беззащитным. Он даже не представлял, что можно любить кого-то так сильно, до дрожи, до боли в груди. Он протянул руку и коснулся крошечной ладошки — и сердце пропустило удар. Вики открыла глаза. — Борь... — прошептала она, и голос её был тёплым, сонным, полным любви. — Ты пришёл. Он повернулся к ней, и в груди разлилось что-то огромное, светлое. Он подошёл к кровати, сел на край, взял её руку в свои и поцеловал пальцы. — Как ты? — спросил он, и голос дрогнул. — Как вы оба? — Мы хорошо, — она улыбнулась, той улыбкой, от которой у него всегда замирало сердце. — Он такой маленький. Смотри, на тебя похож. Борис вспомнил их свадьбу. Тёплый июньский день, воздух пропитан запахом сирени и счастья. Вики стояла перед ним в белом платье, которое не было дорогим, но было самым красивым на свете. В руках — букет полевых цветов, глаза сияют, на губах улыбка, от которой мир вокруг становится цветным. — Согласна, — сказала она тогда, и голос её дрожал от счастья. — Да, Борис. Я согласна быть твоей женой. Он помнил, как надевал ей кольцо на палец — простое, серебряное, которое купил в маленьком магазинчике, откладывая деньги несколько месяцев. Помнил, как его руки дрожали, когда он застёгивал цепочку на её шее. Помнил, как все кричали «Горько!», и они целовались под дождём из риса и лепестков. —Он у нас такой тихий,— сказала она вместо этого, глядя на сына.—Его зовут Илья. —Илья?—Переспросил мужчина.—Почему? Вики пожала плечами. —Ну... просто имя красивое. Сильное. Тебе не нравится? Мужчина молчал долго смотря на жену и на сына. —Знаешь, последние время меня испытывает чувство дежяву. —Тебя тоже?—Вики хихкнула.—Понимаю, мне иногда снится, как я одна в четырех стенах рядом с тобой, а после становится темно. Между ними появилась неловкая пауза. —Так мы оставляем или применяем?—Спросила Вики. —Илья хорошее имя. Оставляем.—Ответил мужчина.—Я люблю тебя. —Я тебя тоже.—Прошептала Вики.

***

Вы: Так стоп, она реально добавила нас в фафник по Технолайку!? Разве это законно? Я: Пока гавнюков нет, все законно! К тому же это ЭК-СПЕР—РИ—МЕНТ! И мой стиль написания. Вы: Мы в шоке./Ура, мама я в ФФ!