Dinner.

Гоночная неделя после Барселоны закончена, и это значит, что можно выдохнуть. По-настоящему выдохнуть – не так, как выдыхаешь после клетчатого флага, когда адреналин ещё штормит по венам и в ушах стоит рёв трибун, а так, как выдыхаешь только в Монако. В своей квартире. С видом на яхты, море и огни Ла-Кондамина, которые мерцают внизу россыпью золотых искр. Первое, что делает Ландо, переступив порог, – сбрасывает кроссовки в разные стороны, даже не развязывая шнурков, и замирает посреди гостиной, раскинув руки, словно пытается обнять сам факт того, что он наконец дома. Лея заходит следом, устало стягивая с плеча ремешок дорожной сумки, и молча пинает один из его кроссовок в сторону, чтобы не споткнуться. – Макс написал, – говорит она, мельком глянув в телефон. – Спрашивает, живы ли мы. – Напиши, что умерли и воскресли, – отзывается Ландо, уже стягивая с себя пропотевшую за день футболку. – И что воскресли мы исключительно ради «Amnesia». – Ты хоть сутки дома побудь, – Лея качает головой, но губы её уже подрагивают в усмешке. – Дай организму понять, что он больше не в гоночном симе. – Мой организм понимает только два состояния: «полный газ» и «отключка», – парирует он, оборачиваясь через плечо. – И прямо сейчас он категорически не настроен на отключку. Лея хмыкает, отбрасывая телефон на диван. Если честно, её организм тоже не настроен. Барселона вышла тяжёлой: квалификация – дерьмо, гонка – борьба в середине пелотона, радиопереговоры, от которых у неё до сих пор звенит в ушах, и бесконечные разборы телеметрии с инженерами Академии. Ей двадцать два, она пилотирует за McLaren в Формуле-1 Academy, и каждый уик-энд – это битва не только на трассе, но и за право считаться серьёзным гонщиком, а не «девушкой Ландо Норриса, которая тоже вроде как рулит». Поэтому, когда Ландо предлагает клуб, она даже не спорит. Ей тоже нужно выпустить пар. Желательно – громко, под басы и с чем-то покрепче минералки. Сборы занимают ровно столько времени, сколько нужно, чтобы принять душ, высушить волосы и натянуть на себя то, что Ландо называет «опасно коротким». Сегодня это чёрная мини-юбка, которая заканчивается, толком не начавшись, кружевной топ с глубоким вырезом и грубые ботинки на шнуровке – чтобы хоть как-то уравновесить образ и не выглядеть так, будто она собралась не в клуб, а прямиком на чей-то холостяцкий торт. Ландо, в свою очередь, выбирает мешковатые джинсы с потёртостями, черную футболку – чистую, что уже достижение, – и любимую цепь на шею. Он стоит в дверном проёме ванной, пока Лея красит ресницы, и наблюдает за ней с тем самым выражением лица, которое она расшифровывает без слов: «Ты выглядишь так, что я бы предпочёл оставить тебя дома, но я слишком люблю хвастаться тобой перед друзьями». – Что? – спрашивает она, не отрываясь от зеркала. – Ничего, – он пожимает плечами, но ухмылка становится шире. – Просто думаю, сколько комплиментов мне придётся выслушать сегодня от Макса по поводу того, какую девушку я отхватил. – Макс женат вообще-то. – Именно поэтому он и будет особенно красноречив, – Ландо отталкивается от косяка, хлопает её по заднице и разворачивается, чтобы выйти. – Заканчивай, такси через пять минут. И да, – он оборачивается, – Пьетра тоже будет. Так что ты сможешь обсудить с ней все детали их перенесённой свадьбы. Снова. Лея закатывает глаза, но в душе рада. Пьетра – едва ли не единственная в их общем кругу, кто понимает, каково это: быть женщиной в мире автоспорта, пусть и по другую сторону барьеров. Плюс у неё хватает терпения выслушивать Ландо, когда тот уходит в режим «бесконечного троллинга», а это уже само по себе заслуживает медали. В «Amnesia» они приезжают ближе к полуночи – время, когда клуб только начинает дышать полной грудью. Их столик уже заставлен: текила, лайм, соль, несколько бутылок чего-то игристого для тех, кто «не в настроении для жёстких решений», и поднос с шотами, которые кто-то уже начал дегустировать без них. Макс встречает их первым, хлопает Ландо по плечу и немедленно втягивает в какой-то спор о том, кто из них быстрее проедет карт-трек в Монако на следующей неделе. Пьетра обнимает Лею, и они усаживаются в углу дивана, подальше от эпицентра мужского тестостеронового угара. – Ты выглядишь уставшей, – замечает Пьетра, пододвигая к ней бокал с шампанским. – Я и есть уставшая, – признаётся Лея, делая глоток. – Но это приятная усталость. Гоночная. Знаешь, когда каждая мышца ноет, но ты всё равно чувствуешь, что жив. Пьетра кивает с пониманием. Она из тех, кто слушает – по-настоящему слушает, а не просто ждёт своей очереди заговорить. Лея рассказывает ей о квалификации, о том, как её заблокировали в третьем повороте, о том, как инженер по гонкам орал в эфир что-то неразборчивое на смеси английского и итальянского, и о том, что в следующей гонке ей кровь из носу нужен подиум, потому что спонсоры начинают задавать вопросы. Пьетра задаёт правильные вопросы, смеётся в нужных местах и периодически подливает ей шампанское. Это разговор двух подруг, у которых нет нужды притворяться. Именно в этот момент взгляд Леи, скользящий по танцполу рассеянно и лениво, цепляется за что-то странное. Толпа в центре зала. Не просто танцующие люди, а кольцо зевак, окруживших кого-то, и из этого кольца доносится знакомый, до боли знакомый хохот. – Черт, – выдыхает Лея, уже зная, что она там увидит. – Что такое? – Пьетра прослеживает ее взгляд и понимающе усмехается. – А, твой опять чудит. – Извини, я сейчас, – Лея быстро ставит бокал на стол и ныряет в толпу. Расталкивая людей, она пробирается в центр импровизированного круга, и картина, которая открывается ее глазам, заставляет ее замереть на месте. Ландо стоит в самом центре, абсолютно счастливый, мокрый от пота, с футболкой в одной руке – он, видимо, только что ее снял. Его торс блестит в свете стробоскопов, и он обменивается футболками с каким-то незнакомым парнем. Именно обменивается – протягивает парню свою футболку, а тот протягивает Ландо свою. Парень, явно тоже изрядно выпивший, с восторгом принимает этот дар. Вокруг гогочут друзья, кто-то снимает происходящее на телефон, и Ландо в этой атмосфере всеобщего обожания чувствует себя как рыба в воде. Он натягивает на себя новую футболку с чужого плеча, немного свободную в груди, – и поворачивается, сканируя толпу. Их взгляды встречаются. Лея стоит, скрестив руки на груди, с выражением лица «я-даже-не-буду-спрашивать-что-здесь-происходит». Но Ландо видит, как подрагивают уголки ее губ, как в ее глазах пляшут смешинки. Он знает, что она не злится. Она никогда на него по-настоящему не злится. Он подмигивает ей – нагло, открыто, совершенно не стесняясь, – и расправляет футболку на груди. И только теперь Лея видит надпись. Крупные белые буквы на черной ткани: «EAT PUSSY, IT'S VEGAN». Она фыркает. Громко, почти закашливаясь от смеха. – Это то, о чем я говорю! – орет Ландо, перекрикивая музыку, и направляет свой победный взгляд в объектив камеры, которую держит Макс. А потом он тянется к Лее и дёргает её на себя. Резко, сильно, не оставляя пространства для манёвра. Его ладонь ложится на её талию, пальцы другой руки впиваются в бедро сквозь ткань юбки, прижимая её к своему разгорячённому телу. От него пахнет текилой, потом и чем-то цитрусовым – его гелем для душа, – и Лея ненавидит то, как быстро этот запах разгоняет её собственное опьянение по венам. Ландо оставляет быстрый, почти невесомый поцелуй на её виске, и вспышка камеры Макса запечатлевает этот момент. Лея привстаёт на носочки и, перекрикивая грохот музыки, говорит ему прямо в ухо: – Твоя пиар-команда с ума сойдёт. Она не спрашивает. Она констатирует факт. Шарлотта, его пресс-секретарь, поседеет раньше времени, когда увидит эти кадры. «Пилот McLaren замечен в клубе в футболке с оскорбительной надписью» – это даже не жёлтый заголовок, это красный, жирный, с восклицательными знаками. Ландо в ответ лишь притягивает её ещё ближе. Его пальцы на её бедре сжимаются сильнее, почти до боли – именно так, как ей нравится, и он это знает, потому что они изучили друг друга до последнего нервного окончания. Второй рукой он стискивает её талию, и сквозь тонкую ткань топа Лея чувствует жар его ладони. – Значит, твоя сойдёт вместе с моей, – выдыхает он ей в губы. И целует. Это не нежный поцелуй. Не тот, которым обмениваются на публике пары, соблюдающие приличия. Это пьяный, требовательный, собственнический поцелуй – открытым ртом, с напором языка, с лёгким прикусом нижней губы, который заставляет Лею охнуть прямо в его рот. Он целует её так, словно они одни в этой комнате, словно вокруг не толпа орущих людей, не вспышки камер и не оглушительный бит. Вкус текилы на его языке смешивается с её собственным вкусом – шампанским и лаймом, – и на одно короткое мгновение Лея забывает о том, где они находятся. Ландо отрывается от нее первым. Его зрачки расширены настолько, что радужки почти не видно, дыхание тяжелое, неровное, и в его глазах горит уже знакомый Лее огонь. Он машет рукой – небрежный, широкий жест, охватывающий всех присутствующих: «Вечеринка окончена, народ, дальше без меня», – и, схватив Лею за запястье, тащит ее к выходу. – Ландо, подожди! – она едва поспевает за ним. – Мы даже не попрощались! – Никто не умрет без нашего прощания! – бросает он через плечо, не сбавляя шага. Его хватка на ее запястье крепкая, почти до боли, и Лея чувствует, как по телу разливается предвкушение. Она знает, что будет дальше. Она хочет, чтобы это случилось. Такси он вызывает на ходу, тыкая в экран телефона одной рукой и продолжая сжимать ее запястье другой. Машина приезжает через три минуты – три минуты, которые они проводят, прижавшись друг к другу под козырьком клуба, прячась от моросящего дождя. Ландо целует ее шею, его пальцы блуждают по ее спине, задирая край топа, и Лее приходится буквально оттаскивать его от себя, когда подъезжает такси. В машине они сидят на заднем сиденье, и Ландо немедленно притягивает ее к себе. Его рука ложится на ее бедро, пальцы поглаживают внутреннюю сторону, подбираясь все ближе к краю юбки. Лея бросает взгляд на водителя – тот сосредоточен на дороге и делает вид, что ничего не замечает, – и накрывает ладонь Ландо своей, останавливая его продвижение. – Подожди, – шепчет она. – Мы почти дома.  – Я не хочу ждать, – так же шепотом отвечает он, но руку все-таки убирает. Вместо этого он переплетает свои пальцы с ее и подносит их к губам, целуя костяшки. Этот жест – нежный, почти целомудренный – так контрастирует с тем, что было в клубе, что у Леи перехватывает дыхание. Когда они вваливаются в квартиру, Ландо даже не удосуживается включить свет. Дверь захлопывается за спиной с глухим, отсекающим весь внешний мир звуком, и в ту же секунду он подхватывает Лею под ягодицы, заставляя её обхватить ногами его талию. Она ахает, вцепляясь пальцами в его плечи, чувствуя спиной холодную стену прихожей, а грудью – жар его торса. – Ты хоть представляешь, что твой пиар-отдел сделает с тобой за эту футболку? – выдыхает Лея, пока он, не теряя ни секунды, несёт её в темноте коридора в сторону спальни. – Плевать, – выдыхает он ей в шею, и от его дыхания, горячего и влажного, по её коже бегут мурашки. – Единственное, что меня сейчас волнует – это ты. Он опускает её на край кровати с той бережной, но твёрдой уверенностью, от которой у Леи всегда подгибаются колени. Лунный свет, льющийся из панорамного окна, заливает спальню серебристо-голубым, и в этом призрачном освещении Ландо, всё ещё в своей дурацкой футболке, опускается перед ней на колени. Его ладони скользят по её бёдрам – от коленей выше, задирая юбку, собирая ткань в складки. Пальцы цепляют край кружевных трусиков и тянут вниз – медленно, почти мучительно, – вместе с юбкой. Лея приподнимает бёдра, помогая ему, и ткань соскальзывает на пол. – Что ты делаешь? – спрашивает она, приподнимаясь на локтях, хотя прекрасно знает ответ. Ландо расправляет футболку на своей груди, давая лунному свету упасть на наглую надпись: – Прочитай. Вслух. Лея щурится, фокусируя взгляд на белых буквах. Губы сами растягиваются в усмешке – усталой, возбуждённой, недоверчивой. – «Ешь киску, это по-вегански», – произносит она, и её голос звучит ниже обычного, с хрипотцой. – Вот именно, – Ландо наклоняет голову и прижимается губами к внутренней стороне её бедра. Поцелуй выходит влажным и Лея вздрагивает. – Я же не лжец. Отрабатываю то, что написано. Она хочет ответить что-то саркастичное – обязательно колкое, в их стиле, – но не успевает. Потому что Ландо припадает губами к её влагалищу, и первый же широкий, влажный мазок его языка снизу вверх вырывает из её груди громкий, прерывистый стон. Он не дразнит, не играет. Он именно ест её – жадно, громко, с полной самоотдачей, как изголодавшийся человек. Его язык движется с уверенностью того, кто знает её тело наизусть: широкими полосами по всей длине, круговыми движениями вокруг клитора, жёстким прижатием плоской части языка, которое сменяется быстрыми, дрожащими касаниями самого кончика. Звуки, которые он издаёт – влажные, чавкающие, совершенно неприличные, – смешиваются с её стонами в одну симфонию. Бёдра Леи непроизвольно двигаются навстречу его лицу. Она больше не контролирует своё тело – оно живёт отдельно от разума, подчинённое только ритму его языка. Одна рука зарывается в его кудри, то притягивая его ближе, глубже, то отталкивая – раздираемая противоречием между острейшим удовольствием и его запредельной, почти болезненной интенсивностью. Ландо довольно мычит в ответ на каждый её толчок бёдрами, и вибрация от его голоса прошивает её насквозь, от клитора до самой макушки. Он отрывается от неё лишь на секунду – ровно для того, чтобы она успела сделать судорожный вдох, – и поднимает на неё глаза. Его губы и подбородок блестят от её соков в лунном свете. Вид у него абсолютно развратный и абсолютно счастливый. – Ты такая чертовски вкусная, – шепчет он, и его голос вибрирует прямо у её сердцевины. – Ещё слаще, чем я помню. Прежде чем она успевает ответить, он вводит в неё два пальца – медленно, позволяя ей почувствовать каждую фалангу, каждый сантиметр наполнения. Лея вскрикивает, ощущая, как её тугие мышцы обхватывают их, сжимаясь вокруг. Её голова запрокидывается, спина выгибается над краем кровати. Ландо задерживает пальцы глубоко внутри, давая ей секунду привыкнуть, а затем начинает двигать ими – медленно и размеренно, почти лениво, – наблюдая за тем, как она мечется на простынях. Он снова припадает ртом к её клитору, на этот раз сосредоточившись на нём с хирургической точностью, и начинает сосать его в такт движениям пальцев. А потом ритм ломается. Пальцы, которые только что были почти нежными, начинают трахать её жёстко и ритмично — с влажным, хлюпающим звуком, который заполняет спальню. – Вот так, детка, – бормочет он, не переставая работать языком. Слова вибрируют прямо на её клиторе, и Лея почти скулит. – Ты так хорошо справляешься… Принимаешь всё, что я даю тебе. Его пальцы внутри неё изгибаются, находя ту самую шероховатую точку на передней стенке, и Лея срывается. Оргазм накрывает её сокрушительной, слепящей волной. Она кончает с громким, почти животным криком, изливаясь на его пальцы и язык, её тело сотрясается в безжалостных конвульсиях. Бёдра сжимаются вокруг его головы, колени дрожат, пальцы на ногах поджимаются. Ландо не останавливается – он продолжает вылизывать её сквозь всю волну оргазма, продлевая, углубляя, высасывая из неё каждую последнюю судорогу, пока она сама, обессиленная, не начинает отталкивать его голову дрожащими руками. – Хватит… хватит, – выдыхает она, и это звучит почти как мольба. Он поднимается с колен с грацией хищника, который только что насытился, но ещё далеко не закончил. Его собственное дыхание рваное и тяжёлое, грудная клетка вздымается под дурацкой футболкой. Лея, всё ещё плывущая в эйфории, скользит руками по его груди, ощущая, как сильно колотится его сердце даже сквозь ткань. Она цепляет пальцами край футболки и тянет вверх. – Сними. Сейчас же, – её голос хриплый, требовательный. Ландо усмехается – той самой кривоватой, самодовольной усмешкой, которая сводит её с ума, – и повинуется. Футболка летит через голову куда-то в угол спальни. Остальная одежда следует за ней за считанные секунды: его джинсы падают на пол с глухим стуком – в кармане всё ещё телефон, но никому нет дела, – боксеры отправляются туда же. И вот он уже снова прижимает её к постели, полностью обнажённый, горячий и невероятно твёрдый. Его эрекция упирается ей в бедро – влажная, пульсирующая. – Теперь ты, – прошептала она, обхватывая ладонью его член, чувствуя, какой он гладкий и горячий на ощупь, как пульсирует под её пальцами. Ведёт рукой вверх, и на кончике выступает капля смазки – она размазывает её большим пальцем круговым движением, и Ландо шипит сквозь зубы, дёргая бёдрами. – Нет, – рычит он, перехватывая её запястье. Его хватка крепкая, почти до синяков – именно так, как ей нравится. Он закидывает её руку себе на плечо и снова подхватывает под ягодицы, приподнимая над кроватью. Она послушно обхватывает ногами его талию, чувствуя, как его член скользит по её всё ещё влажным складкам. – Я хочу трахать тебя. Сейчас. Он опускает её обратно на кровать, накрывая своим телом. Его вес – желанная тяжесть, придавливающая её к простыням. Их лица в паре сантиметров друг от друга, и Лея видит, как расширены его зрачки, как бешено бьётся жилка на шее, как приоткрыты его губы. Ландо целует её – глубоко, властно, собственнически, – и она чувствует свой собственный вкус на его языке. Интимный, пьянящий, непередаваемо эротичный. Не прерывая поцелуя, он ведёт бёдрами, направляя головку члена в её всё ещё влажное и пульсирующее лоно, и входит одним сильным, глубоким толчком. Лея вскрикивает ему в губы. Ощущение заполненности такое острое, что на секунду перед глазами вспыхивают белые искры. Её ногти впиваются в его лопатки, оставляя длинные красные полосы. Ландо замирает на мгновение, давая ей привыкнуть, утыкаясь лбом в её лоб. – Чёрт… – выдыхает он, и в этом слове – всё: и благоговение, и голод, и обещание того, что будет дальше. – Ты такая узкая. Всегда такая идеальная девочка для меня. Он начинает двигаться – сначала медленно, выходя почти полностью и снова погружаясь до самого основания, позволяя ей почувствовать каждую вену на его члене, её каждое пульсирующее сокращение. Лея стонет, выгибаясь под ним, и этот звук – лучшее поощрение. Ритм ускоряется. Толчки становятся глубже, жёстче. Их бёдра встречаются с влажными шлепками, заглушаемыми только их общим сбитым дыханием и низкими, гортанными стонами Ландо. Он берёт её запястья и прижимает их к простыням над её головой, фиксируя, лишая возможности двигаться – и от этой беспомощности возбуждение Леи взлетает до небес. – Смотри на меня, – приказывает он хрипло. – Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь. И она смотрит. Прямо в его потемневшие, почти чёрные сейчас глаза, чувствуя, как внутри снова закручивается тугая, раскалённая спираль. Ландо опускает руку между их телами и находит её клитор большим пальцем, рисуя по нему быстрые, точные круги – ровно так, как ей нужно. Его толчки становятся почти неистовыми, и Лея чувствует, что он и сам уже на грани. – Давай, детка, – выдыхает он ей в губы. – Кончи для меня. Я хочу почувствовать это. И она кончает снова – на этот раз вместе с ним. Их общий финиш звучит как столкновение: её громкий крик тонет в его низком, утробном стоне. Ландо изливается в неё, заполняя горячей пульсацией, и это ощущение пробивает её насквозь, заставляя сжиматься вокруг него в последних, угасающих спазмах. Он делает ещё несколько рваных, замедляющихся толчков и рушится на неё всем весом, придавливая к матрасу. Их сердца колотятся в одном бешеном ритме, и несколько минут в спальне не слышно ничего, кроме их общего тяжёлого дыхания и отдалённого шума прибоя за открытым окном. Позже – когда за окнами уже синеет предрассветное монакское небо, а их дыхание всё ещё не выровнялось – Лея лежит поперёк смятых простыней, совершенно обессиленная, растрёпанная, счастливая до тупой, ленивой улыбки, которую она не может согнать с лица. Где-то в прихожей надрывается вибрацией её телефон – наверное, Пьетра, – но ни у неё, ни у Ландо нет ни малейших сил даже повернуть голову в сторону звука. Ландо лежит на спине рядом с ней, тяжело дыша, уставившись в потолок. Его правая рука всё ещё переплетена с её левой, пальцы рассеянно поглаживают её ладонь. На полу, у кровати, валяется скомканная футболка. Лея косится на неё и издаёт короткий, хриплый смешок. – Ты понимаешь, что завтра это видео будет везде? – спрашивает она, не поворачивая головы. – Уже сегодня, – поправляет Ландо, и его голос звучит до абсурда самодовольно. – И да. Я рассчитываю на это. Лея перекатывается на бок, подпирая голову рукой, и смотрит на него – на запутанные влажные кудри, на припухшие, всё ещё красные губы, на следы от её ногтей на его плече. Он выглядит так, словно только что выиграл гонку. Хотя, учитывая то, что он сейчас с ней сделал, он, наверное, именно так себя и ощущает. – Ты невыносим, – говорит она без капли осуждения. Ландо поворачивает голову и встречает её взгляд. В его глазах всё ещё пляшут пьяные искры, но где-то глубоко под ними прячется что-то более тихое и настоящее – то, что он никогда не показывает на камеру. – А ты меня всё равно любишь, – говорит он. И это не вопрос. Лея закатывает глаза, фыркает и падает обратно на подушку, прижимаясь щекой к его плечу. Он тянется, чтобы накрыть их обоих одеялом, и его губы снова находят её висок – на этот раз не для камеры, не для шоу, а просто так. Потому что могут.