Никто не узнает

***

Кажется, этот яд: смесь удушливой ревности и сосущей зависти течёт в его венах с самого рождения. Тео знает эту горечь на вкус всю свою жизнь. Иногда они затихают, притворяясь спящими, но лишь для того, чтобы в самый неподходящий момент внезапно очнуться, мёртвой хваткой вцепиться в горло и не разжимать пальцев до тех пор, пока на душе не останутся уродливые, долго заживающие ссадины. В детстве этот яд пах отцовским дорогим парфюмом. Маленький Тео до рези в глазах наблюдал, как отец улыбался Лейле. Как он бережно, почти благоговейно гладил её светлые кудри, прижимая к себе, и целовал в макушку с той безусловной, тёплой нежностью, которой сам Тео за все свои годы так ни разу и не удостоился. Для него отцовская любовь всегда была полосой препятствий, которую он никогда не мог пройти. Чуть позже к этой ревности примешалась липкая, постыдная зависть. Она расцвела на пороге дома его друга Кутая. Тео задыхался от чужого семейного тепла, где смех не казался фальшивым, а стены не давили. Там не нужно было ежесекундно доказывать свою полезность. Любовь там не была валютой, которую выменивают на идеальное поведение или оправданные ожидания. И в этом кроется злая, абсурдная ирония: он, Теоман, наследник колоссальной бизнес-империи, обладатель всего, о чём другие боятся даже мечтать, отчаянно завидовал мальчишке из семьи прислуги, у которого не было ничего, кроме этого простого тёплого дома и такой же простой теплой семьи. Теперь же эта болезнь мутировала, приняв самое опасное, неизлечимое обличие: ревность мужчины к женщине. Парня к единственной девушке. Она — крошечный, ослепительно яркий центр его личной вселенной, и одновременно — источник его медленного, добровольного отравления. Каждый её невинный жест в сторону другого, каждый тёплый взгляд, скользнувший мимо него, звучит в его голове вкрадчивым, издевательским шёпотом:

«Смотри, Тео. Я могу быть счастлива вне тебя».

И от этого воображаемого шёпота грудную клетку стягивает, дышать становится нечем, а воспалённый мозг начинает лихорадочно, с садистским упоением выстраивать детальные, реалистичные картины её ухода из его жизни. Говорят, ревность — это признак глубокой неуверенности в себе. Неуверенность в партнёре, в его верности, в прочности ваших отношений. Тео криво усмехается этой мысли. Возможно, если бы у него была возможность как-то определённо назвать эти отношения и называть ее при всех его девушкой, то неуверенности в них стало бы меньше. Но это единственный пункт их с ней ебучего договора:

Никто не узнает.

Делает очередной глоток виски. Тяжёлая, обжигающая жидкость катится по гортани, деря горло, но этот жидкий огонь лишь жалкая, никчёмная попытка заглушить настоящий пожар. Тот самый, что с новой, разрушительной силой разгорается у него в груди от картины, с которой он просто физически не способен спустить глаз. Это мазохизм в чистом виде, но Тео продолжает смотреть, впитывая каждую деталь. Дениз всё так же жмётся к Арасу. Они стоят невыносимо близко друг к другу. Ладонь Араса расслабленно лежит на её плече, притягивая её хрупкую фигуру к себе. Он что-то увлечённо ей рассказывает, наклоняясь к самому её уху, и показывает на светящийся в полумраке экран своего телефона. А она послушно наклоняет голову, почти касаясь лицом его плеча, и заворожённо вглядывается в дисплей. И вдруг она улыбается. И это секундное зрелище бьёт Тео под дых, потому что это не та привычная, вымученная, кривая ухмылка, которая как будто приклеена к ее губам и защищает её от матери, от него самого и от всего этого грёбаного мира. Нет. Эта улыбка другая. До невозможного открытая. Счастливая. Она рождается где-то в самой глубине её глаз, заставляя их лучиться каким-то невероятно мягким, тёплым внутренним светом. Всё её лицо в один миг преображается, ломая и стирая свою вечную настороженность. Плечи опускаются, разглаживается упрямая межбровная складка, и Дениз становится... нежной. Трогательной и какой-то настоящей. Она улыбается так редко, что этот момент кажется Тео почти нереальным. Примерно никогда она этого не делает. Он привык видеть её хмурой, ушедшей в себя, ощетинившейся колючками от любого внешнего раздражителя. Временами откровенно злой. Но чтобы вот так искренне светиться изнутри в чужих руках? Ему она так не улыбалась. Ни разу за все время, что они знакомы. За то время, что они вместе. Любые его проявления внимания воспринимает либо в штыки либо с недоверием, ожидая подвоха. В груди что-то тяжело проворачивается. Словно чья-то холодная рука запустила пальцы прямо под его рёбра, нащупала живое, бьющееся сердце и медленно, с наслаждением сжала его в кулак. Тео ставит бокал с виски на подоконник и отталкивается лопатками от стены. Он заставляет себя двигаться напускной, ленивой, почти развязной походкой — так, словно ему абсолютно плевать и на этот зал, и на людей в нём, и на то, к кому именно он сейчас направляется. Он натягивает на лицо маску скуки, пряча под ней глухую, пульсирующую в висках злость. Дениз чувствует его приближение кожей. Ещё до того, как он подходит вплотную, до того, как его тень ломает падение света на её платье, её плечи заметно напрягаются. Она медленно поднимает на него свой взгляд. Честно говоря, могла бы сделать это гораздо раньше. Например, час назад. Вместо того чтобы так откровенно тереться и улыбаться Арасу, позволяя тому греть её плечо и дышать ей в макушку, она могла бы снизойти до внимания к нему, Тео. Хотя бы что-то кроме сухого кивка в знак приветствия. При виде него на её глазах и на ее губах больше нет той улыбки, что освещали её лицо минуту назад. Она снова закрыта. Только на дне зрачка тлеет что-то похожее на вызов или предупреждение. — Теоман. — Она произносит его имя ровно, ну или почти ровно, но по тому как стакан с соком в её пальцах немного дрожит, её спокойствие напускное. — Ты здесь. — Было бы странно, если бы меня не было в моем же доме, на моей же вечеринке, верно? — говорит он тихо, почти ласково. Его взгляд на секунду скользит по Арасу, оценивая, взвешивая, и возвращается к ней. — Но ты, наверное, была слишком занята, чтобы заметить. Добро пожаловать, кстати. На самом деле он устроил это afterparty после выпускного исключительно ради неё и потому что просто так к нему приходить домой она не хочет. А он хочет её в своём доме, в своей комнате. Хочет её больше и глубже в своей жизни. Хочет ли она того же от него – сложный вопрос. С ней вообще довольно сложно. Дениз не отводит взгляд. Только уголок её губ дёргается — не улыбка, нет. Это защитный рефлекс, оскал, который надевает, когда планирует нападать. Планирует, но не успевает, потому что вмешивается её обожаемый друг. — Слушай, приятель, нам не нужны проблемы. —Его рука медленно соскальзывает с плеча Дениз. — Если тебя напрягает наше присутствие, то мы пойдём. Наверное, нам не стоило приходить. Слишком много мы, нам в контексте его и ее отношений. Прокручивает их снова и снова, Мы. Нам. Будто они единое целое. Будто этот парень имеет право стоять рядом с ней, касаться её, защищать её от него. Этих отношений она явно не стесняется. Пальцы сжимаются в кулаки до хруста суставов. Короткие ногти впиваются в ладони. Перед глазами на миг всё плывёт, и ему приходится сделать глубокий вдох, чтобы не сорваться. Чтобы не схватить этого долбоеба за грудки и не вышвырнуть вон из собственного дома. Но он не делает этого. Потому что Дениз смотрит на него. Потому что в её глазах предупреждение и ожидание. Она ждёт, что он сделает. Проверяет его. Испытывает. Эта мысль отрезвляет, но лишь отчасти. Тео переводит взгляд на Араса. Смотрит на него так, будто видит перед собой пустое место. Так как смотрит почти на всех. Так как учил его отец. Снисходительно, со свистом выдыхает сквозь зубы и хлопает Араса по плечу слишком размашисто, слишком тяжело, так, что на рубашке остаются складки. Это не дружеское похлопывание, это неприкрытая демонстрация силы на своей территории. — Не придавай себе слишком много значимости, приятель, — роняет он, лениво кривя губы. — Хочешь — проваливай, хочешь — оставайся, хочешь — утопись в бассейне. Мне примерно плевать. Он равнодушно подёргивает плечами, но этот жест выглядит фальшиво. Арас тоже не покупается. Он медленно усмехается, и эта спокойная, понимающая ухмылка бьёт Тео по самолюбию. — Слишком много агрессии от того, кому примерно плевать, — цитирует он слова. Это совсем не помогает сбить градус. Воздух между ними густеет, электризуется, превращаясь в плотное, осязаемое напряжение. — Всё-всё, хорош, ладно?! Дениз резко вклинивается между ними. Её движение похоже на отчаянный порыв остановить катастрофу. Одна её ладонь упирается прямо в тяжело вздымающуюся грудь Тео, туда, где под тонкой тканью бешено, рвано колотится его сердце. А вторая ложится на плечо Араса. — Мы уходим, — отчеканивает она, пытаясь поймать взгляд Тео. Её плечи напряжены до предела, подбородок упрямо вздёрнут. Она вся подобралась, готовая защищать. Только вот кого? — Ты не уходишь, — цедит Тео, даже не глядя на неё. Его потемневший, налитый кровью взгляд прикован к лицу Араса поверх её макушки. Голос падает до вибрирующего, опасного хрипа. — Он пусть уёбывает. Если хочет. Арас делает шаг вперёд, его лицо остаётся спокойным. Он смотрит на Тео свысока, с этой своей вечной, раздражающей правильностью и тупой самоуверенностью как будто все вокруг него тупые малолетки, он как минимум познавший жизнь Ницше. — Я не знаю, какие у тебя проблемы лично со мной, но Дениз в это не вмешивай. — «Дениз в это не вмешивай», — криво, издевательски передёргивает его фразу, кривя рот в гримасе. — Всё должно быть связано только с тобой, верно, герой? Готов поспорить, ты искренне веришь, что мир крутится исключительно из-за тебя, и ледники на полюсах тают тоже по твоей вине. Вечно натягиваешь на себя плащ спасателя, потому что только тогда твоя пресная, никчёмная жизнь обретает хоть какой-то смысл. Жалко. Он делает шаг назад, поднимает руки в примирительном жесте, но в этом жесте нет искренности, скорее насмешка. — Ладно. Не буду мешать вашему вечеру. Всех с окончанием школы!— Он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается почти сразу. Бросает взгляд через плечо, смотря исключительно на застывшую девушку. — Найди меня, если захочешь закончить этот разговор. По-настоящему. Дениз смотрит ему вслед. Пальцы, сжимавшие стакан, побелели. Арас рядом что-то говорит, но она не слышит. В ушах всё ещё звучит его голос: «Если захочешь закончить этот разговор». Проблема в том, что действительно хочет. Ей есть что сказать. Внутри неё клокочет такая злость, что стеклянный стакан в пальцах начинает мелко, дребезжаще подрагивать. Судорожно впихивает его в руки друга, бормочет какое-то нелепое, смазанное оправдание о том, что ей нужно срочно отойти, и быстрым шагом направляется к выходу из зала. Идёт прямо за ним, неотрывно цепляясь взглядом за голубую футболку, которая то и дело мелькает среди танцующих и выпивающих гостей. Трудно ее не заметить среди других официально одетых уже бывших одноклассников. В отличие от других он может себе позволить переодеться в собственном доме. Он вообше много себе может позволить. Слишком много себе позволяет. Они пересекают шумную гостиную, выходят в холл и поднимаются по лестнице. Тео ни разу не оборачивается, словно её для него не существует, но даже со спины Дениз видит, насколько сильно напряжены его плечи и лопатки. Она знает, что он знает, что она идёт за ним. На втором этаже на мгновение растерянно оглядывается. Здесь шумы внизу кажутся глуше, словно их накрыли плотным одеялом. Сворачивает по памяти направо и нетвёрдой, порывистой походкой идёт по длинному светлому коридору. Ведёт кончиками пальцев по стене, чувствуя кожей грубую, модную «колючую» штукатурку. Острые песчинки царапают подушечки пальцев. Снизу, из гостиной первого этажа, доносится очередной взрыв громкого хохота. Непроизвольно вздрагивает и оборачивается на звук. В коридоре никого. Только картины на стенах и фикусы в горшках. В одной из комнат дверь немного приоткрыта. Заглядывает внутрь. Наверно, это спальня Тео. Комната утопает в глубоких, глухих синих тонах, здесь тихо и прохладно, но внутри пусто. На балконе его тоже нет — только ветер шевелит тяжёлую портьеру. Недоуменно вертится на месте, оглядываясь по сторонам, и её злость начинает подмешиваться к растерянности. Куда он делся? Замечает нишу в стене, за ней оказывается еще один коридор, идет по нему, входит в открытую дверь и попадает в просторную ванную комнату. Резкий свет, отражаясь от безупречного белого кафеля, мгновенно бьёт по глазам. Жмурится, на секунду прикрывая лицо ладонью, промаргивается и только тогда видит его спину в голубой футболке, наклонённую над раковиной. —Ты вёл себя как мудак, —говорит одновременно с тем, что хлопает дверью. —И тебе привет. —выпрямляется, ладонью стирает влагу с лица, оборачивается и поясницей упирается в раковину. —Я удивлён. —Чем? —коротко, с вызовом. Она складывает руки под грудью. — Тем, что ты пришла ко мне, а не к своему «другу», — чётко выделяет слово, и как будто этого недостаточно ставит кавычки пальцами в воздухе. — Ты не с ним, объясняешь, какой он важный и всеми любимый, а я — хуйло, который наговорил тупостей. — Ну вот видишь. Ты и сам это знаешь. И он знает, — говорит, подтверждая его собственные слова. — Ты могла бы сказать что это не так.—заметно морщится от ее прямолинейности. — Ты мог бы выбрать кого‑то более мягкого и уступчивого, чем я, — отвечает она, и в этих словах не только упрёк, но и своего рода предупреждение. Он усмехается, из горла вырывается смешок, совсем не тёплый. — Меня полностью устраивает мой выбор, — говорит он спокойно. — А тебя? Я сомневаюсь. Хмурится, внимательно рассматривает его лицо, пытается залезть в голову. — Я здесь. Стою перед тобой. В чём твоя проблема? — ей нужно, чтобы он выложил карты, прямо, без прикрас. Он наклоняет голову набок, голос почти шепчет: — Подойди. — Что мне ещё сделать? — её голос уже глуше, в нём звучит усталость от вечных ссор, от ролей, которые они друг другу навязали. — Ладно.— медленно кивает. —Я сам подойду, мне не трудно. Приближается к ней. Медленно. Как будто лениво. Давая ей время сбежать. Она никогда не сбегает. Он может смотреть так сколько угодно, с высоты своих двух метров, но так и не сумеет посмотреть на неё сверху вниз. Пусть катится к черту. Он останавливается, когда носки его высоких чёрных ботинок утыкаются в её белые кеды. Между ними больше не остается воздуха. Нависает, и тень от него накрывает её целиком. Так что ей кажется, будто мир сузился до границ его плеч. Он медленно чертит взглядом по её лицу: от искуссаных губ до глаз, в которых плещется гнев. Потом спускается ниже: к шее, где бьётся жилка, к открытым ключицам, к вырезу платья, где грудь вздымается чаще, чем ей хотелось бы. Прищуривается. Протягивает руку и она замечает, как на его голых предплечьях вздулись вены. Он напряжён. Воздух густеет, наполняясь его запахом: терпкие духи, свежесть мяты, алкоголь, нотки душистого мыла и чего-то резкого, мужского, от чего подкашиваются колени. В груди у неё разливается тепло, вымещая злость и уступая место чему-то горячему, что стягивает низ живота. Он всегда на неё так действует. Но она не позволит ему понять какое влияние он на на неё имеет. — Он вот так тебя касался? — его хриплый шёпот вибрирует у нее внутри и ей приходится приложить усилие, чтобы понять, что он говорит. Прохладные пальцы ложатся на плечо. Очерчивают медленный круг по выступающей косточке. Затем едва касаясь скользят по ключице сантиметр за сантиметром, заставляя её покрываться мурашками. Опускаются ниже, к самому краю выреза, и замирают, дразня. Потом на шею. Подушечки пальцев гладят тонкую кожу, чувствуя, как пульс бьётся прямо под ними. Не сдавливает. Просто держит властно и в то же время нежно, так что ей хочется прижаться щекой к его ладони, потереться, как кошка, забыв о гордости. Её дыхание сбивается. Пальцы на шее чуть сжимаются — на миллиметр, на один удар сердца — и она едва слышно выдыхает. Почти стон. — Ты несёшь бред. — Голос срывается на шёпот, когда она вжимается затылком в дверь, сбрасывая его ладонь со своей шеи. Но там, где только что были его пальцы, кожа ещё помнит тепло, там пульсирует и горит. — Мы друзья. Почему это вообще тебя волнует? Он не может вести себя как угодно, а потом ждать, что она растечётся лужей под его руками. Хотя, если быть честной до конца, именно это она сейчас и делает. — Ты таскалась за ним весь прошлый год. — Слова колючие, режущие, но пальцы в то же время нежно наматывают прядь её волос. Контраст дестабилизирует её изнутри. — Я не таскалась за ним. — выдыхает, пытаясь унять дрожь. — Мне казалось, что я была в него влюблена. Палец в её волосах замирает. Он вообще весь замирает, каменеет, кажется даже дышать перестаёт. Тишина становится такой плотной, что звенит в ушах. — Влюблена? — хмурится, и в этом слове целая бездна чувств, спрессованных в один слог.–Спасибо. Мне стало легче. — Ты слышишь только это слово? — поджимает губы, чувствуя, как внутри всё сжимается от его реакции. — Главное слово была. И казалось. Ничего больше нет. Мы друзья. И если когда-нибудь ты снова вернёшься к этому разговору, я тебе вмажу. Клянусь. Все эмоции быстро сменяются на его лице. Он расслабляется. Напряжение уходит и из его тела и из его лица. — Больше не влюблена? — произносит на выдохе и прижимается своим лбом к её, впиваясь пальцами в её рёбра. Крепко, словно хочет забраться под её одежду. Наверное, так и есть, она знает, что именно этого она и хочет, и, возможно, они хотят одного и того же. Чувствует его дыхание на своих губах и тело отзывается дрожью, низ живота тяжелеет. Ей стоит усилий не закрыть глаза, не потянуться навстречу. — Больше не кажется, что была влюблена в него. — Поправляет, но не договаривает. Потому что более честная формулировка звучала бы иначе:

«Потому что теперь я определённо, точно, безнадёжно влюблена в тебя».

Но к этому разговору она пока точно не готова. Его ладонь медленно, скользящим движением поднимается по её шее и зарывается пальцами в волосы на затылке, мягко фиксируя её голову. Тео притягивает её к себе ещё плотнее. Мелкая дрожь её тела передаётся ему. Между ними больше нет воздуха: её грудь упирается прямо в его грудную клетку, и сквозь тонкий хлопок футболки он чувствует, как отчаянно колотится её сердце. —Я же тебя никогда не спрашиваю про Сылу.—пытается его тоже ущипнуть, обвинить. —Спроси, —говорит так просто и равнодушно словно они обсуждают прогноз погоды, а не его бывшую девушку, —Спроси, и я отвечу. Но ты же никогда не спрашиваешь. — Ты...ты был в неё влюблён? — тихо спрашивает и на самом деле опасается услышать ответ. Пока не спросила даже никогда не думала об этом. И теперь понимает его немного больше. — О боже конечно нет. Все с кем-то встречались в старшей школе, и я тоже. Не был влюблен в нее, но влю... Она понимает, что он хочет сказать, и снова как и несколько раз до этого оказывается не готова к его признанию и к тому, что в ответ ей тоже придётся что-то говорить, поэтому просто прижимается на мгновение к его губам своими губами, заглушая его слова. — Ладно, — кивает он, когда она отстраняется. Тео вообще в основном быстро все понимает. Быстрее чем она во всяком случае. — Я вёл себя как мудак, — выдыхает ей в самые губы. — Да, — шепчет Дениз, даже не пытаясь спорить. — Да? Ну да, — он едва заметно, самокритично кивает сам себе, не выпуская её волос из пальцев. — Просто когда я вижу тебя рядом с ним... у меня сносит крышу к херам. На её губах вдруг появляется слабая, мягкая улыбка. Настоящая. Без яда, без защитных колючек, без привычного желания уколоть в ответ. — А я думала, у тебя её с рождения нет, — тихо шутит она, и её глаза на секунду загораются тем самым тёплым светом от которого у него вутри всё мгновенно теплеет, спиралью разростается от солнечного сплетения.—Знаешь, ты совсем не экологичный мужчина. —Я сдавал мусор в разделяйку в пятом классе. — Это не похоже на тебя.—продолжает открыто улыбаться и ему в ответ тоже хочется. — Это был проект по экологии. Ты же тогда сделала русалку с хвостом из разноцветных осколков бутылок и это было по-настоящему охуенно. –Ты запомнил? —спрашивает удивлённо и почему-то от такой мелочи у неё поджимаются кончики пальцев на ногах. — Я помню всё, что связано с тобой, — заправляет прядь её волос за ухо. И это абсолютная правда, а не попытка залезть ей под юбку. Хотя и это тоже. — Мне нравится твоё платье, — глухо произносит, и это звучит как его полная, безоговорочная капитуляция и прекращение конфликта. Склоняет голову набок, его горячее дыхание обжигает её висок. — Рассказать, что я хочу с тобой сделать? Прямо сейчас, в этом платье? О чём я думал весь выпускной? Например, я никогда не замечал, вот эти родинки. — обводит пальцами, а затем целует, едва касаясь губами, маленькие пятнышки под левой ключицей. — А ещё оказывается у тебя, —на этот раз немного нагибается, пальцы скользят вдоль бедра и ложатся на внутреннюю часть колена, — здесь есть детская ямочка, а вот здесь, —пальцы касаются рубца чуть выше колена,— есть маленький шрамик. Ты падала? Вопросительно смотрит на неё немного снизу вверх. Дениз замедленно кивает, потому что его рука на её ноге и это чертовски правильно, но было бы ещё правильнее, если бы на месте его руки были бы его губы. — Спасибо твоему короткому фейскому платью и тому, что ты меня весь вечер игнорила за то, что я смог рассматривать и представлять тебя в разных позах. Рассказать каких? — Нет, — с трудом выталкивает она из себя, но пальцы её рук уже сжимают ткань на его боках. Цепляясь за него. Сминая ткань, отчаянно пытаясь добраться до кожи, что под ней. — Тогда не буду говорить, — теперь улыбается уже он. — И лучше покажу. В этой улыбке вся его привычная, порочная и немного высокомерная натура. В потемневших зрачках плещется адский котёл, полный чертей. Он медленно опускает голову, и его подбородок соскальзывает вниз по её щеке, утыкаясь в чувствительную ямку между шеей и ключицей. Она издаёт тихий, непроизвольный звук: рваный, влажный полувздох, который сама не смогла бы объяснить. Тео ведёт носом по её нежной коже, впитывая запах её тела, а затем губами нащупывает мочку её уха и мягко, дразняще прикусывает её. Этот лёгкий укол зубов прошивает её насквозь. Все её оголённые нервные окончания звенят. Дениз невольно подаётся всем телом ещё ближе к нему, практически вжимаясь в его торс. Тихо, утробно смеётся над тем, как послушно и жадно отзывается её тело на его близость. И эта глубокая вибрация его смеха, заставляет её вздрогнуть в его руках. Он подхватывает её под задницу, слишком собственнически, будто берёт то, что давно его. Приподнимает выше, и она встаёт носочками кед на его туфли, чувствуя, как резиновая подошва скользит по гладкой кожаной поверхности. Их бёдра сталкиваются, у неё перехватывает дыхание. Насмешка в его голосе уступает место низкому, грудному стону, который дрожит где-то внутри неё, отзываясь в каждой косточке. А когда он прижимается к её бедру сквозь тонкую ткань юбки, она закусывает губу до боли, чтобы не застонать в ответ. Эта пульсация в её животе удваивается. Утраивается. Превращается в глухой, настойчивый ритм, который отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в том самом месте, где она вдруг ощущает ноющую, тягучую пустоту будто тело само знает, чего хочет, и требует ее заполнить. Его чёлка щекочет ей лоб. Ручка двери впивается в поясницу, и ей приходится сдвинуться на пару миллиметров правее, но он так крепко держит её в своих руках, что даже это крошечное движение даётся с трудом. Он тёплый. Сильный. И только её. Это все распирает грудь, заполняет горло, и ей кажется, что она сейчас лопнет от этих переполняющих ее чувств. И не хватает только одного. Самого главного. Самого необходимого. Последней детали. Она прикрывает глаза. И он даёт ей это сразу. Его губы на её губах. И каждый раз, каждый чёртов раз она, оказывается не готова к тому как внутри все переворачивается. К тому, как мир сужается до точки соприкосновения. К тому, что в ее голове ничего не остается кроме: «ближе, ещё ближе». Она отвечает, вкладывает в поцелуй все эмоции, которые переролняют ее. Сжимает в кулаках ткань его футболки, натягивая её до предела. Его язык медленно, изучающе проходит по изгибу её нижней губы. Ладонь запутывается в ее волосах. И Дениз захлёбывается воздухом, потому что в этот момент забывает, как дышать. Его язык скользит внутрь, и она выдыхает ему в рот, потому что это единственное, что ей остаётся, когда весь воздух из лёгких выбит одним этим движением. Он сразу углубляет поцелуй. И она отвечает тем же — кусает его нижнюю губу, чуть сильнее, чем следовало бы, и он мычит ей прямо в губы, низко, гортанно, и этот звук заставляет её колени дрожать. Она тянет его футболку вверх, ткань поддаётся с глухим шорохом, пальцы находят горячую кожу поясницы, и она впивается ногтями, не заботясь о том, останутся ли следы. Он вздрагивает, напрягается весь, от плеч до бёдер, и в ответ прижимает её к двери так, что ручка снова врезается в позвоночник уже по-настоящему: больно, остро, отрезвляюще. Но ей всё равно. Она хочет больше. Их поцелуй сбивается, рвётся, они отрываются друг от друга на секунду, чтобы глотнуть воздуха, и в эту микроскопическую паузу он смотрит на неё. Сверху вниз — она всё ещё стоит на цыпочках, но он держит её так крепко, что ноги, кажется, вот-вот откажут. Его губы блестят и припухли, заставляя её кончиком языка облизать собственные губы, на которых до сих пор его вкус. Его ресницы бросают тень, глаза потемнели до черноты, зрачки расширены так, что коричневой радужки почти не видно. Он сглатывает, кадык дёргается под кожей, и она чувствует, как его пальцы сжимаются на её бедре сильнее. — Ещё, — шепчет она, не узнавая собственный голос, он кажется слишком хриплым, осипшим, чужим. Он криво усмехается одними уголками губ и снова целует. Но теперь по-другому: медленно, мучительно медленно, будто пробует на вкус. Язык скользит по контуру её губ: верхняя, нижняя, влажная дорожка, от которой перехватывает дыхание. Чуть надавливает в уголке, там, где кожа особенно нежная, и Дениз вжимается и трется об него всем телом, как будто пытается в нем раствориться. Тео разрывает поцелуй, губами касается её скул, прихватывает зубами подбородок. Опускает руку. Кончики пальцев едва касаются её ноги, первое прикосновение почти невесомое, и она вздрагивает, кожа под его пальцами отзывается мгновенно, покрывается мурашками, бегущими стайками вверх по бедру. Пальцы поглаживают нежно, едва-едва, дразняще: сначала чуть ниже, потом чуть выше. Кожа под его ладонью — нежная, горячая, шелковистая— и он чувствует, как она дрожит. Или, может быть, дрожит он сам. Пальцы сменяются ладонью. Кладёт руку на её ногу целиком, его крупная, широкая, горячая ладонь обхватывает бедро, и он медленно ведёт вверх. Под край юбки, туда, где кожа ещё нежнее, ещё горячее, почти обжигает его пальцы. Ладонь скользит по внутренней стороне бедра. Чувствует, как мышцы напрягаются под его прикосновением, как она чуть качается назад, и он ловит её, притягивая ближе. Её пальцы впиваются ему в спину, оставляя красные полумесяцы, и он выдыхает ей в шею горячо, прерывисто, и от этого дыхания по её позвоночнику пробегает новая волна дрожи. Ладонь движется выше к самой ягодице и сжимает почти грубо, с силой, притягивая её ещё ближе, вжимая бедром в его член. Она чувствует его сквозь ткань джинсов, чувствует, как он пульсирует под её давлением, и из ее горла вырывается короткий, сдавленный звук: что-то между стоном и вздохом. Они оба тяжело дышат. Воздух между ними спёртый, горячий. Пульс грохочет где-то в висках. Его ладонь прослеживает внешний край ее белья, но не идет дальше, он ждёт, пока она начнёт извиваться и Дениз не заставляет себя долго ждать. Весь воздух быстро покидает её лёгкие, спина выгибается, а тело рефлекторно прижимается к нему в поисках большего. Его пальцы подцепляют край её нижнего белья и тянут его вниз по ее бедрам. Когда ткань достигает коленей, она помогает ему, переступая. Тёмный хлопок остаётся лежать на полу. И Тео сглатывает, потому что понимает: под этой юбкой теперь ничего нет. Абсолютно ничего. Она тянется к его ремню. Пальцы скользят, не попадают: дрожат или торопятся, он не знает. Видит, как она кусает губу, сосредоточенно хмурится, и где-то в груди у него разливается тепло, густое и тяжёлое. Ему хочется сказать ей, что она блядь так прекрасна в этой спешке и этой неуемной жажде узнавать собственное тело, узнавать его и он каждый раз до сих пор этому удивляется, потому что в остальное время она закрыта и чопорна. Но он молчит. Потому что знает её. Потому что один неверный звук. И она вспыхнет, ощетинится, уйдёт, оставив его один на один с его стояком. И это не предположение. Это то что уже случалось. Поэтому просто накрывает её пальцы своими. Большими, горячими, чуть шершавыми; и она замирает. Ведёт её руку, показывая, как повернуть пряжку, как нажать на язычок. Шипение металла, и ремень растегивается. Ширинка. Следом. Она дышит часто, рвано. Тео слышит это, потому что её рот почти у его шеи и дыхание шпарит кожу. И когда их бёдра сталкиваются, когда она подаётся вперёд и трётся о него, даже сквозь джинсы и сквозь боксеры, выдыхает ей прямо в ухо. Горячо. Влажно. Так, что по её шее бегут мурашки, и она вздрагивает всем телом прижимаясь сильнее. — Пиздец. Никого, как тебя, не хотел. Отстраняется, чтобы заглянуть в ее глаза. Но она не смотрит в его лицо. Ее внимание приковано кажется к его шее, и там не действительно не может быть чего-то интересного. Его пальцы ложатся ей на подбородок, сжимают не больно, но ощутимо, так, что ей приходится запрокинуть голову. Смотрит на неё сверху вниз и видит: зрачки расширены, губы припухли, дыхание сбито. Ведёт большим пальцем по её нижней губе медленно, нежно. — Скажи мне, что тоже меня хочешь. Это не совсем то, что хочет услышать. Ему бы подошло больше "влюблена" или "люблю" , но у нее на эти слова какой-то бетонный барьер, но ему нужно хоть что-то услышать, потому что её в его руках до сих пор недостаточно. — Хочешь поболтать? — её шёпот стелется по его шее, горячий и неровный. Она чувствует, как под её пальцами бьётся жилка на его шее — часто, сильно, в унисон её собственному пульсу, наклоняется и проводит языком по этому месту, ощущая соленоватый привкус. — Хочу, — повторяет он. Его пальцы на её подбородке сжимаются чуть крепче. Он подаётся вперёд, почти касаясь её губ, и ведёт бёдрами медленно, намеренно, так что ткань джинсов приподнимает подол ее платья и трётся о её оголённую кожу, и она чувствует жар, исходящий от него. Она прикусывает его нижнюю губу, несильно, пробуя на вкус, и выдыхает: — Да. Пытается качнуться вперёд, чтобы поцеловать его по-настоящему, чтобы соеденить свои губы с его в мокром, глубоком поцелуе но его хватка держит её на грани. Он вскидывает бровь и прижимается носом к её носу. — Что да? — его голос низкий, рокочущий, проникает под кожу. — Хочу, — шепчет она, и это слово вырывается вместе с полустоном, когда он наконец ослабляет хватку и даёт ей возможность открыть рот. Его язык проскальзывает внутрь влажно, глубоко, пошло и у неё подкашиваются колени. Ей приходится ухватиться за его плечи, чтобы не осесть на пол. Он отрывается первым, оставляя её задыхающейся, с влажными губами и мутным взглядом. — Что или кого хочешь? — шепчет он, почти не разжимая губ. Его ладони ложатся ей на бёдра, пальцы сжимают её кожу, заставляя развести ноги шире. Она покорно подчиняется и и издаёт приглушённый стон, когда чувствует, как его пальцы перебираются на внутреннюю сторону бедра, гладя, дразня, приближаясь. — Если ты не заткнёшься, я открою дверь и уйду, — выдыхает, и её голос звучит почти жалко, а не грозно. — Просто скажи, что я хочу услышать, — качает головой и снова целует её на этот раз мягче, почти нежно. Её щеки горят, колени подкашиваются, но все равно не делает то, что он просит. Тео проводит ладонью по её животу , по чуть горячей влажной коже, затем еще ниже. Указательный и средний пальцы касаются ее самой чувствительной точки, чертят какие-то только ему понятные узоры, перед тем как наконец войти до самой костяшки. Дениз сначала вжимается бёдрами в дверь и встаёт на носочки, привыкая к ощущению, и только после этого подается навстречу. Вся прижимается к нему и всхлипывает прямо в его рот, когда он делает плавное движение, выходит из неё, а затем добавляет второй палец. Звук проникает в него через губы, через язык, через нёбо, и отзывается вибрацией в груди, в паху, в кончиках пальцев, которые внутри неё. О боже, о боже, — стучит в ее висках. Это оказывается именно тем, что ей сейчас так необходимо. Она ведёт бёдрами, прижимается к его руке, дергает к себе за плечи, пытаясь почувствовать его еще глубже, но он резко убирает руку, оставляя ее пустой и дрожащей. — Я слушаю. — Его голос теперь тише, почти мягкий, но требовательный. Она вздыхает, касается носом его носа, закрывает глаза. В темноте под веками — только его запах: смесь пота, кожи и терпкого одеколона. Её голос звучит хрипло, совсем его не узнаёт: — Иди нахуй. Он утробно смеётся прямо в её губы. Его смех перкатывается по ее позвоночнику и оседает где-то в животе. Также резко как и начался обрывается. —Кажется, это ты пойдёшь. И она бы сказала, всё что о нем думает, но дыхание спирает, слова застревают в горле, а в вместо них сквозь губы выходит лишь надсадный горячий выдох, потому что он спускает брюки вместе с бельём одним нетерпеливым движением, слышится только шорох ткани и его такой же как ее резкий выдох. Его руки наконец снова возвращаются к ней, задирают ее платье. Ткань соскальзывает с её кожи, оставляя дорожку крупных мурашек. Он закидывает одну её ногу на свои ягодицы, ладонь скользит по внутренней стороне бедра, горячая, чуть шершавая, и она вздрагивает от этого касания. Другой рукой, влажной от прикосновения к ней, обхватывает член. Упирается головкой в неё. Не входит. Не сразу. Сначала ведёт вверх неторлпливо, слишком медленно к клитору, смешивая её смазку с капелькой, выступившей на головке. Это игра на грани: он чувствует, как она подается навстречу, её бедра инстинктивно ищут упора, отчаянно пытаясь заполнить ту пустоту внутрии неё. Когда он наконец медленно входит в неё, она издает короткий, прерывистый звук, в котором жжение от того, как он растягивает её, сплетается с чем-то куда более глубоким. Чувствует каждую грань его тела, каждый дюйм, входящий в неё, и это ощущение настолько острое и яркое, что у нее перехватывает дыхание. Ощущает каждую пульсацию своего тела, сжимающегося вокруг него, и пытается расслабиться, сделать вдох, позволить ему заполнить себя. Он делает толчок и замирает на мгновение, чтобы дать ей привыкнуть, и в этот момент его шея напряжена до предела, мышцы перекатываются под кожей, жилка бьётся у ключицы, а она чувствует себя настолько наполненной, что кажется не может дышать. Дениз ударяется затылком о дверь, глухой стук, искры перед глазами, и эта резкая боль на короткий миг смещает внимание с ощущения давления. Затем это чувство возвращается, но уже мягче и в нем помимо дискомфорта ещё так много всего. Он издаёт какой-то звук: низкий, гортанный и одновременно с ним стон и упирается лбом в её висок. Его лоб горячий, влажный от испарины, и она чувствует, как капелька пота скатывается по его виску и падает ей на щеку. — Оххх, — хрипит он и замирает. —Ты как? Остается только дрожь его мышц и пульс, бьющийся глубоко в ней. Дениз подаётся вперёд и упирается лбом в его лоб. Горячим. Влажным. Их дыхание смешивается: её сбитое, его хриплое. Он чувствует, как её волосы касаются его виска, как ресницы дрожат у самой его щеки, а потом он закрывает глаза и слышит только их дыхание. Неровное. Сбитое. Общее. — Нормально... давай..— шепчет, потому что он не двигается. Не заботится об этой пульсации и зуде внутри нее, которые нужно заглушить. Его руки дрожат. Они проскальзывают по покрытой мурашками голой коже её бедер, затем забираются под ткань её платья, чтобы схватиться за ягодицы. Его пальцы впиваются в неё, наверняка оставляя следы на нежной коже. И медленно, слишком медленно, начинает двигать её. Сначала это просто покачивание. Он направляет её бёдра, ладонь на ягодице, мягкий толчок вперёд. Каждое медленное, тягучее движение вырывает из неё тихие, прерывистые вдохи. Она встречает его, подаваясь ему навстречу, пока не находит трение у основания его члена. Её глаза закатываются, когда он сильнее прижимается к ней. Ей хочется снять платье, содрать с него футболку и потереться голой чувствительной грудью о его грудь, прижаться животом к его животу. Кожа к коже. Ближе. Чтобы он был везде: снаружи, внутри. Забывает о том что хотела и издаёт какой-то нечленораздельный звук. Он вырывается из горла сам, помимо её воли, помимо её сознания. Может быть, это какое-то слово. Или это ничего не значит. Она не знает. Всё, что чувствует — это давление. Какое-то правильное и нужное давление на ту единственную точку внутри неё, которую он задевает. Каждый толчок расходится по всему животу, по позвоночнику, по кончикам пальцев. Это приятно до дрожи, до слёз, до того, как мир сужается до пульсации между её бёдер. Но до сих пор недостаточно. Этой мысли хватает мгновения, чтобы раствориться где-то в глубине её черепа. Она не уверена, сказала ли это вслух. Может быть, он залез в её голову, потому что стоило ей об этом подумать как он меняет ритм. Толчки становятся глубже, жестче. Каждый до самого основания, до границы, где её тело начинает выгибаться дугой, а с губ срывается то ли всхлип, то ли стон. Его губы касаются её шеи, подбородка, ключиц, целуют, обводят языком и втягивают тонкую кожу. Она кусает губу до солоноватого привкуса крови, но даже это он у неё отбирает, ведёт языком по челюсти и вовлекает её в поцелуй, проходясь по прикушенной губе, слизывая капельку крови. Его поцелуй мягче, чем резкие толчки его члена, и это ей тоже подходит. Вкус металла и соли на языке и его дыхание, горячее, сбившееся, заполняющее её лёгкие. Она позволяет своим рукам следовать по линиям его груди до шеи. Его волосы слишком коротко подстрижены сзади, чтобы она могла запустить в них пальцы, поэтому ищет более мягкие локоны у его макушки. На ощупь они ощущаются влажными, шелковистыми. И почти одновременно с этим его пальцы впиваются в кожу бедер сильнее, а потом меняют её ногу, заменняя опору на левую и она только сейчас понимает, что правая ее уже почти не держала. Поднимает ее ногу выше, куда-то вбок, проникая ещё глубже после смены угла. Её ногти царапают кожу его головы и она чувствует, как под ними натягивается кожа, как он вздрагивает от этой боли, как его толчки становятся судорожными, рваными. Их разрозненные стоны сплетаются в воздухе: его низкий, гортанный рокот и её высокий, прерывистый вскрик разносятся по комнате, ударяясь о стены, возвращаясь к ним эхом и смешивается с пошлым откровенным звуком соединения двух влажных тел. Она едва не разваливается от глубины проникновения. С устлием отрывается от его губ. На мгновение её взгляд проясняется, и она ловит его лицо: расслабленное, почти беззащитное, с полуприкрытыми веками и влажными, припухшими губами. В этом лице нет напряжения – только чистое, откровенное наслаждение, и она хочет впитать его в себя, запомнить до мельчайшей чёрточки: тень ресниц, капельку пота на виске, испарину над верхней пухлой губой, лёгкую кривую улыбку, которую он не контролирует. Но он не даёт ей долго смотреть. Его пальцы скользят вниз, туда, где их тела соединены, и находят какую-то нужную точку. Одновременно толкается бёдрами ещё глубже и целует в острую плечевую косточку. Мир гаснет. Перед глазами взрываются тёмные мушки. Они кружат, множатся, затягивают всё в чёрную, пульсирующую воронку. Она слышит собственный стон: громкий, сорванный, и не узнаёт свой голос. Её тело выгибается, прижимаясь к нему, вжимаясь в его пальцы, насаживаясь на его член, как будто пытаясь раствориться в нём без остатка. Наслаждение растекается откуда-то изнутри — горячее, всепоглощающее. Оно проникает в позвоночник и заполняет каждую клетку: кончики пальцев немеют, колени дрожат, и ему приходится удерживать её, чтобы она не упала. Она чувствует, как её мышцы ритмично сжимаются вокруг него, пульсируя в такт сердцу, которое колотится где-то в горле. Мгновение, и он с тихим, хриплым стоном выходит из неё, лишая её тело заполняющей изнутри теплоты. Тео перехватывает себя ладонью и несколькими быстрыми движениями по члену доводит себя, кончая на белый кафель у своих ног. Он запрокидывает голову назад, упираясь затылком в стену и зажмуриваясь от обрушившейся на него разрядки. Кадык на его напряжённой шее судорожно ходит вверх-вниз, ловя ртом воздух, а пульсирующие вены на сильных руках мгновенно натягиваются и вздуваются, проступая под влажной кожей. Дениз смотрит на него практически без дыхания, сквозь пелену собственного рваного пульса. И ей кажется, что это зрелище самое привлекательное из того, что видела в своей жизни. Лишившись его поддержки медленно, бессильно стекает по стене прямо на пол. Ледяной кафель резким контрастом бьёт по разгорячённой, влажной коже, заставляя её зябко поежиться от холода и быстрее прийти в себя. Ей хочется не думать, ни о чем не думать, но невольно в голове возникает вопрос, о том как она умудрилась докатиться до жизни такой? Как это возможно? Как то, что ощущается настолько правильным, одновременно может быть настолько разрушительным и неправильным? Как человек, который ей так подходит, умудряется оставаться самым худшим, самым катастрофически неверным выбором из всех возможных? — О чём думаешь? Он натягивает бельё и брюки, оставляя их небрежно расстёгнутыми на бёдрах, и опускается на пол рядом с ней. Его широкое горячее надёжное плечо касается её плеча. Дениз позволяет себе на секунду сдаться и опереться на него, а после короткого колебания утыкается лбом в его ключицу, вдыхая знакомый запах. — Я думаю о том, что тебе придётся взять тряпку и вытереть здесь пол, — шепчет, пытаясь скрыть дрожь в голосе за иронией. — Иначе у вашей домработницы утром возникнет слишком много вопросов. Тео тихо, утробно фыркает ей в макушку, и это теплое дыхание приятно щекочет кожу. Его рука ложится на её талию, притягивая ближе, подгребая под себя. — Оставайся на ночь. — Я всё равно не буду помогать тебе с уборкой, — снова пытается отшутиться, но он не поддаётся. Наоборот, прижимает её к себе ещё крепче, лишая пространства для манёвра. — Я серьёзно, Дениз. Оставайся. Я сейчас спущусь, разгоню всю эту толпу. Мне кажется, мы не до конца оценили потенциал этого платья. Я не рассмотрел как оно выглядит сзади...—его пальцы пробегают по цепочке ее позвонков, по пояснице, —И знаешь у нас есть джакузи и домашний кинотеатр. Клубника, вино, роллы и куча всего. Есть даже рыба и шашлык, которые можно пожарить на мангале. А ещё ты точно не спала на таком охуенном ортопедическом матрасе как у моей кровати. — Не стоит, — её млеющее тело постепенно деревенеет, мышцы напрягаются, возвращая её в привычное состочние. Пытается убрать его тяжёлую ладонь со своего бедра и встать. Ей почти удаётся высвободиться из этого тёплого кокона, но Тео резко перехватывает её за руку и дёргает на себя. Она теряет равновесие и падает обратно, прямо на его колени. — А если стоит? — тихо, прямо ей в губы выдыхает он. — Ты вообще представляешь, что будет, если твоя мать застанет меня здесь? — Дениз медленно проводит подушечками пальцев по его чётко очерченной челюсти, улавливая пальцами лёгкую, колкую щетину. —Родителей не будет до понедельника. Да даже если и вернутся. Отцу похуй на мою жизнь. Мать поорёт и перестанет. Я сам с ней поговорю и всё решу, — Тео откидывается затылком на холодную стену, прикрывая глаза и откровенно нежась под её пальцами и невесомыми прикосновениями. — Всё это... Ты. Я. Мы сможем сохранить это в целости, только при одном условии... — шепчет она, и в её голосе снова проступает эта липкая тревога. — Пока никто не узнает, — договаривает он за неё фразу, которая уже въелась ему под рёбра, пропитала кровь и осточертела до зубной боли. — Хорошо, что ты всё осознаёшь, — Дениз слабо улыбается, оставляет короткий, невесомый поцелуй в уголке его губ и медленно поднимается с его коленей. Растерянно оглядывается по сторонам в поисках раскиданных вещей. Наклоняется, находит своё бельё и торопливо натягивает его на себя, целомудренно отвернувшись к стене словно в её теле ещё осталось хоть что-то, чего он не видел, не трогал и не целовал. Она подходит к раковине, включает кран и долго умывает руки, а затем брызгает в лицо ледяной водой. Промаргивается, вытирает лицо салфеткой и смотрит в зеркало. И тут её взгляд застывает. Он падает на её собственную шею и ключицы. На бледной, нежной коже отчётливо, яркими багровыми цветами проступают свежие, налитые кровью пятна. — Что это?.. — её голос мгновенно падает до хриплого шепота. Она медленно проводит дрожащими пальцами по этим отметинам, хмурясь, а затем резко, дико оборачивается к нему. — Что они, блядь, здесь делают, Теоман Аккая?! Он даже не шевелится. Продолжает сидеть на полу, лениво вытянув ноги, и с вызовом смотрит на неё снизу вверх. — Обычно в народе их называют засосами, — ровно произносит он, склонив голову набок. — Но если хочешь, мы можем открыть медицинский справочник и найти более энциклопедическое название. Гематома, например. — Ты думаешь, это смешно?! — в её глазах вспыхивает настоящая паника. Она судорожно тычет пальцами в собственную шею, понимая, что спрятать такое под вырезом платья просто невозможно. Если мать увидит это... это конец. — Ты понимаешь, что ты сделал?! Зачем?! Тео медленно поднимается во весь рост. Он делает шаг к ней, и в его потемневших глазах загорается упрямый огонь. — Я думаю, Дениз, что меня до тошноты затрахало твоё грёбаное правило, — тихо, но отчетливо произносит он, заставляя её замолчать. — И может быть... может быть, наконец настало время, что бы все обо всём узнали?