disgusting mirror

      В комнате было темно. Не просто сумерки или выключенный свет — а та вязкая темнота, которая бывает, когда задергиваешь шторы в три часа дня, потому что солнечный свет вызывает физическое отвращение. Пахло пылью и застоявшимся кондиционером для белья, который когда-то, наверное, приятно пах на одежде, но теперь просто висел в воздухе чем-то приторным, тошнотворным, как сироп от кашля, который пьешь, когда уже всё равно. Нечего терять.       Рюджин лежала на кровати, свернувшись в тот самый калачик, который, как ей казалось со стороны, делал ее похожей на креветку. Мягкую, беззащитную, отвратительную креветку. Футболка задралась, обнажая полоску живота, и она машинально одернула её, хотя в комнате никого не было. Не было никого, кто мог бы увидеть эту складку на боку — не то чтобы жир, просто кожу, просто то, как тело собирается в морщины, когда ты сгибаешься пополам. Но сам факт существования этой складки, осознание того, что она есть, что она часть неё, вызывал приступ глухой, горячей ненависти, которая поднималась откуда-то из солнечного сплетения и оседала на языке металлическим привкусом.       Дело было не только в теле...       Тело было лишь верхушкой, самой очевидной, самой простой для идентификации частью всего этого дерьма. Ненависть к телу была почти комфортной — у неё были конкретные очертания, конкретные претензии. Она могла перечислять их, как мантру, стоя перед зеркалом в ванной, старательно отводя взгляд от собственных глаз: линия подбородка, которая казалась недостаточно острой, даже когда она худела до головокружения; плечи — не широкие, но какие-то непропорциональные, как будто их слепили отдельно от всего остального; щиколотки, слишком толстые для ее роста, из-за чего все брюки сидели неправильно; и руки. Руки она ненавидела особенно, непонятно за что. Просто смотрела на тыльную сторону ладони, на выступающие костяшки и вены, и чувствовала брезгливость, как будто это были не её руки, а конечности какого-то незнакомого, неприятного существа, которое поселилось в её квартире и притворяется ею.       Но хуже, бесконечно хуже тела было то, что внутри. Характер. Личность. Душа — называйте как хотите, для Шин это называлось «вот эта вся херня, которая заставляет меня быть мной». Эгоистичная. Вспыльчивая. Вечно недовольная, вечно уставшая, вечно срывающаяся на тех, кто пытается приблизиться, а потом корящая себя за это часами, лежа в кровати и прокручивая в голове диалог, придумывая идеальные ответы, которые нужно было сказать, но она не сказала, потому что она тупая, бестактная, грубая скотина. Она могла нагрубить стилисту, который всего лишь предложил расчесать ей волосы, а потом увидеть в зеркале его расстроенное, недоумевающее лицо — и вместо того, чтобы извиниться, просто замкнуться и молчать, делая вид, что так и надо, хотя на самом деле внутри всё скручивало от стыда. Но извиниться — значило бы показать, что она была неправа, что она уязвима, что она вообще что-то чувствует.       Она ненавидела свой смех. Он был слишком громким, лающим, «лошадиным» — это слово прилипло к ней ещё в школе, и с тех пор каждый раз, когда она смеялась искренне, на середине звука её как будто обрывало изнутри: «заткнись, ты звучишь отвратительно». Она ненавидела свой голос, когда говорила серьезно — он становился низким и монотонным, «как у робота», и она видела, как люди теряют интерес к разговору уже на середине её фразы. Она ненавидела, как она ест, как она ходит, как она чешет нос, когда нервничает, как гладит живот, когда стесняется, как она зависает в телефоне, когда нужно быть вовлеченной в разговор, как она не может поддержать светскую беседу, не скатившись в неловкое молчание или тупую шутку, над которой никто не смеётся.       И самое паршивое — она ненавидела то, как сильно она хочет, чтобы её любили, и как яростно, осознанно она отталкивает любую любовь, проверяя её на прочность, пока она не треснет. «Ну давай, разочаруйся во мне, я же знаю, что ты это сделаешь, давай быстрее, не тяни. Времени нет». И люди разочаровывались. Конечно. Потому что она делала для этого всё.       Сегодня был выходной. Редкий, драгоценный выходной, который планировалось потратить на «отдых и восстановление», на «время для себя». Время для себя обернулось десятью часами в постели, залипанием в потолок и тремя паническими атаками. Во время первой она просто плакала — беззвучно, слезы текли по вискам в волосы, мокрые пряди прилипали к щекам. Вторая случилась в душе. Она стояла под горячей водой и вдруг поняла, что не может вдохнуть, как будто легкие залило цементом, а сердце колотилось где-то в горле. Она опустилась на корточки прямо там, в мыльной воде, обхватив колени руками, и просидела так, пока вода не начала остывать. Третья — после того, как она случайно включила фронтальную камеру на телефоне. Не неудачный ракурс, не плохое освещение. Просто она. Её лицо. Её глаза, которые смотрели на неё в ответ — пустые, заплаканные, с красными прожилками на белках.       Вот тогда это и пришло.       Не как мысль. Как ощущение. Холодное, спокойное, почти умиротворяющее. «А что, если просто перестать?» Не в смысле «умереть», нет. Она не думала о смерти, как о чем-то драматичном, с кровью, с запиской, с трагической музыкой на заднем плане. Она думала о выключении. Как выключаешь шумный вентилятор в душной комнате, и наступает тишина. Просто тишина. Никаких больше мыслей о том, какое ты ничтожество. Никакого больше скрежета в голове. Никаких больше попыток соответствовать, никаких больше взвешиваний по утрам, никакого отвращения при взгляде в зеркало. Просто — ничего. Черный экран. Конец трансляции.       Она села на кровати. Движение было резким, механическим, как будто кто-то дернул марионетку за ниточку. Сердце больше не колотилось. Оно билось медленно, размеренно, очень громко. Она встала. Пол был холодным, она не заметила. Прошла босиком на кухню. Включила свет — и тут же выключила, потому что яркий свет резанул по глазам, заставив поморщиться. В полумраке, просачивающемся из-за штор, она открыла ящик.       То, что она искала, лежало на месте. Острое. Простое. Безопасное, если знать, как им пользоваться, и смертельное — если знать, куда нажать.       Она взяла ножик в руку. Металл был холодным и каким-то честным. Металл не притворялся, не лгал, не делал вид, что она хорошая. Металл просто был. И он мог сделать то, что она не могла сделать сама — заставить всё это замолчать.       Рюджин поднесла лезвие к запястью. Не резать. Она не собиралась резать — вены это грязно, больно и ненадежно. Она читала где-то, что это долго и мучительно. Нет, она просто хотела почувствовать... Холод. Возможность. Она прижала плоскую сторону лезвия к коже, туда, где под тонкой кожей бился пульс и закрыла глаза.       И в этот момент раздался звонок в дверь.       Не стук. Не деликатное царапанье. А длинный, настойчивый, требовательный звонок, за которым последовала серия коротких, истеричных — дзынь-дзынь-дзынь, — как будто тот, кто стоял за дверью, давил на кнопку всем весом.       Шин вздрогнула. Лезвие выпало из пальцев и звякнуло о плитку. Звук был резким, как пощёчина, и вывел её из транса. Она замерла, глядя на нож на полу, на свою руку, теперь сжимающую пустоту, и её начал бить озноб. Мелкая, противная дрожь, от которой зуб на зуб не попадал. Что она делает? Что она, чёрт возьми, делает?       Звонок не умолкал. Теперь к нему добавился стук кулаком в дверь и приглушенный голос:       — Рюджин! Я знаю, что ты дома. Открой. Я серьезно, не заставляй меня звонить менеджеру и говорить, что ты не отвечаешь. Ты же знаешь, я сделаю это. Рюджин!       Йеджи.       Голос Хван, её коллеги, её... Кого? Подруги? Кого-то большего? Девушка сама не знала. Между ними всегда было что-то, чему она не могла — или боялась — дать определение. Йеджи была единственной, кто смотрел на неё не так, как другие. Не оценивающе, не настороженно, не с тем затаенным разочарованием, которое Шин привыкла видеть в глазах окружающих. Старшая смотрела на неё — и видела её. Ту Рюджин, которую сама Рюджин ненавидела до дрожи, до тошноты, до желания исчезнуть. Хван смотрела на всё это — и не отворачивалась. И это бесило, потому что младшая не могла понять, в чем подвох.       Она медленно, на негнущихся ногах подошла к двери. Помедлила. Посмотрела в глазок. Йеджи стояла прямо напротив двери, почти вплотную, как будто пыталась прожечь её взглядом. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни грамма косметики, в руках — пластиковый пакет из круглосуточного магазина. Выражение лица — смесь тревоги и раздражения, то самое, которое бывает у человека, который волнуется и пытается скрыть это за напускной строгостью.       Шин открыла дверь.       Старшая шагнула внутрь без приглашения, сразу, одним быстрым движением, как будто боялась, что дверь захлопнется перед её носом. Пакет был небрежно брошен на тумбочку в прихожей, и Хван, не разуваясь — в уличных кроссовках на чистый пол, что само по себе было тревожным знаком, потому что Йеджи была помешана на чистоте, — схватила Рюджин за плечи.       Не крепко. Не жестко. Её ладони легли на плечи Шин с той особенной, уверенной мягкостью, которая бывает у людей, умеющих обращаться с хрупкими вещами. Младшая замерла, опустив взгляд. Она не могла смотреть на подругу. Не сейчас. Сейчас, когда внутри всё ещё звенело эхо того холодного, спокойного решения, когда её рука всё ещё помнила тяжесть ножа, когда вены на запястье всё ещё горели от прикосновения металла.       — Ты не отвечала на сообщения, — голос Хван был низким, напряженным. — С самого утра. Я написала тебе двенадцать раз. Ты прочитала и не ответила.       Рюджин молчала. Её взгляд был прикован к кроссовкам Хван — белым, с грязными разводами от уличной слякоти. Она думала о том, что пол теперь придётся мыть. Глупая, бессмысленная мысль.       — Подними взгляд, — потребовала Йеджи. — Рюджин.       Она не могла. Если она посмотрит — старшая увидит. Увидит красные глаза, опухшие веки. Увидит это выражение — затравленное, пустое, мёртвое. Увидит и поймет. Поймет, какое Шин ничтожество. Поймет, что зря тратила на неё время. И это будет правильно, так и должно быть, но почему-то мысль об этом причиняла почти физическую боль — острее, чем всё самоуничижение, вместе взятое.       Хван не стала ждать. Её пальцы — тонкие, сильные пальцы танцора — коснулись подбородка младшей и мягко, но настойчиво приподняли его.       Их взгляды встретились.       Йеджи ничего не сказала. Просто посмотрела. Её глаза — тёмные, серьёзные, с припухшими веками — всматривались в лицо подруги с такой интенсивностью, что та почувствовала себя голой. Не физически — душевно. Как будто с неё содрали всю защитную броню, всю колючую оболочку, весь этот тщательно выстроенный фасад, и оставили только её саму — сырую, кровоточащую, тупую, отвратительную.       — Боже, — выдохнула Хван. В её голосе не было ни осуждения, ни жалости — только боль. — Боже, Рюджин. Что с тобой?       И вот тут Шин сломалась.       Не заплакала — слёзы кончились ещё в душе, — а просто сломалась. Её плечи, напряженные до этого, вдруг обмякли. Лицо, которое она изо всех сил старалась держать бесстрастным, сморщилось в жалкую, детскую гримасу. Губы задрожали.       — Я не могу, — прошептала она, и ее голос был чужим — хриплым, сломанным, тихим. — Йеджи, я больше не могу.       — Что не можешь? — старшая не отпустила её лицо. Её пальцы переместились с подбородка на щёку, гладили скулу медленными, успокаивающими движениями. — Скажи мне. Что именно?       — Ничего. Всё. Я... — Девушка судорожно вдохнула, и воздух застрял у неё в горле. — Я ненавижу себя, Йеджи. Я так сильно себя ненавижу, что это... Это физически. У меня всё болит от этой ненависти. Я смотрю в зеркало — и мне хочется разбить его, разбить своё лицо, потому что оно омерзительно. Я не могу есть без того, чтобы не чувствовать вину. Я не могу смеяться без того, чтобы не думать, как отвратительно я звучу. Я не могу существовать, не извиняясь за то, что я дышу чей-то воздух. Я ничтожество. Я эгоистичная, грубая, тупая, бесполезная...       — Замолчи.       Хван произнесла это тихо, но в ее голосе было столько стали, что младшая замолкла на полуслове.       — Просто... Замолчи сейчас. Пожалуйста.       Йеджи убрала руку с её щеки — Рюджин чуть не заскулила от потери тепла, — и взяла её за руку. За ту самую руку, на запястье которой всё ещё горел след от холодного металла. Её пальцы нащупали пульс — тот самый пульс, который Шин, возможно, хотела остановить, — и прижались к нему. Не давя, просто ощущая.       — Ты мне нужна, — сказала старшая.       Рюджин дёрнулась, попыталась вырвать руку, но Хван держала крепко.       — Не говори этого. Ты не понимаешь.       — Я понимаю, — Йеджи говорила медленно, четко, чеканя каждое слово, как будто забивала гвозди в крышку гроба, в котором лежала вся ложь, которую Рюджин сама себе рассказывала. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Может быть, не до конца. Может быть, я не могу залезть к тебе в голову и увидеть всё то дерьмо, которое там творится. Но я понимаю достаточно. Достаточно, чтобы знать: это неправда. Всё, что ты сейчас сказала о себе — неправда. Это твой мозг врёт тебе, Рюджин. Твой мозг болен, и он врет, а ты веришь, потому что он — это ты, и как тут не поверить. Но это не делает его правдой.       — Ты просто не знаешь, какая я на самом деле, — глухо пробормотала девушка, глядя в пол. — Ты видишь то, что я показываю.       — Я вижу тебя дольше и глубже, чем кто-либо, кроме, может быть, твоей мамы. Я сплю с тобой в одной комнате на гастролях. Я видела тебя с утра, без макияжа, злую, с похмелья, больную, плачущую, кричащую. Я видела, как ты срываешься на стафф, а потом сидишь в углу с таким лицом, как будто ты убила человека. Я видела, как ты отдала свою единственную бутылку воды младшей стафф-девушке, которая забыла свою, и сделала вид, что тебе не хочется пить, хотя у тебя губы пересохли. Я видела, как ты часами сидела с Черен, когда у неё болела спина, и просто держала её за руку, ничего не говоря. Я видела, как ты трепетно относишься к Юне и Джису. Да и в принципе, к своим друзьям. Ты думаешь, я не знаю, какая ты? — Хван горько усмехнулась. — Да я знаю тебя лучше, чем ты сама. Потому что ты смотришь на себя через кривое зеркало, а я — нет.       Рюджин сглотнула. В горле стоял ком, твёрдый и горячий. Ей хотелось верить. Так отчаянно хотелось верить словам старшей, как утопающий хочет верить в спасательный круг. Но этот проклятый голос в голове — её собственный голос — шипел: «Она просто жалеет тебя. Она говорит это, потому что она хороший человек и хороший лидер. Это её работа — заботиться о таких, как ты. Не слушай».       Йеджи как будто прочитала её мысли.       — Это не жалость, — сказала она, и её голос дрогнул, впервые за всё время. — Если бы ты могла увидеть себя моими глазами... Если бы ты знала... — Она замолчала, прикусив губу, и Шин увидела, как в уголках её глаз собираются слёзы. — Ты даже не представляешь, Рюджин. Ты ходишь и думаешь, что ты какое-то чудовище, что все тебя терпят через силу, а на самом деле... На самом деле ты — причина, по которой я встаю по утрам, когда сил нет вообще. Ты — человек, ради которого я готова пройти через весь город пешком в час ночи, хотя завтра у нас выступление, и мне надо спать. Ты — единственная, с кем я могу молчать и не чувствовать себя неловко. Ты — моя... — она запнулась, подбирая слово, и выдохнула его почти шепотом: — Ты — моя. Понимаешь? Моя. И я не позволю тебе... Не позволю этому...       Она не договорила. Вместо этого она подалась вперёд и обняла младшую. Крепко. Отчаянно. Так, как обнимают человека, которого чуть не потеряли — хотя, технически, она ещё не знала, насколько близка была к потере. Она не знала о ноже на полу кухни. Она не знала о том, как девушка стояла в темноте, прижимая лезвие к запястью. Она просто чувствовала — каким-то звериным, интуитивным чутьем, которое вырабатывается у людей, которые любят кого-то слишком сильно, — что сегодня случилось что-то страшное. Что-то, о чем она боялась даже думать.       Рюджин замерла в её объятиях. Она не обняла в ответ — не могла, руки не слушались, висели плетьми вдоль тела. Но она и не отстранилась. Она просто стояла, уткнувшись носом в плечо Йеджи, вдыхая запах её духов — что-то цветочное, легкое, смешанное с запахом уличного воздуха и хлопка её толстовки. И впервые за этот бесконечный, чёрный день она почувствовала что-то, отдаленно похожее на тепло.       — Я чуть не... — начала она, но Хван перебила ее.       — Не говори. Пока не говори. Просто постой так. Просто дай мне подержать тебя, хорошо?       И она держала. Минуту, две, пять, десять — время потеряло всякий смысл. Она держала её, как держат тонущего — крепко, отчаянно, изо всех сил, не давая уйти под воду. Её руки гладили спину младшей, её дыхание — тёплое, немного влажное — щекотало шею, её сердце билось так близко, что Шин чувствовала его удары своей грудной клеткой. Они стояли в тёмной прихожей, посреди грязных следов от кроссовок, рядом с забытым пакетом из магазина, и это было самое безопасное место на земле.       — Ты устала, — прошептала Йеджи, когда Рюджин немного обмякла в её руках, перестав быть похожей на натянутую струну. — Ты просто очень, очень устала. Твой мозг переутомился и начал выдавать ошибки. Как сломанный компьютер. Это не ты. Это усталость. Это стресс. Это болезнь. Но это не ты.       — Я не знаю, где заканчивается болезнь и начинаюсь я, — глухо ответила девушка в ткань её толстовки. — Может быть, болезни нет. Может быть, я просто вот такая.       — Нет, — старшая чуть отстранилась, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты не такая. Я знаю тебя настоящую. И я буду повторять тебе это столько раз, сколько потребуется. Я буду приходить сюда каждый день и говорить это, пока ты не поверишь. Я буду звонить тебе по сто раз на дню, даже если ты будешь сбрасывать. Я буду держать тебя за руку, даже если ты будешь вырываться. Я не отпущу. Слышишь? Я. Не. Отпущу.       Она сделала паузу, и её лицо — прекрасное, уставшее, решительное — смягчилось.       — И давай договоримся: никакого одиночества. Когда накрывает — ты звонишь мне. Не думаешь «ой, я её побеспокою, у нее свои дела». Ты. Звонишь. Мне. В три ночи — звонишь. Во время записи — звонишь. Если я на другом конце света — звонишь. Я всегда отвечу. Даже если не смогу говорить, я просто буду слушать, как ты дышишь в трубку. Поняла?       Шин кивнула — слабо, почти незаметно.       — Словами, — потребовала Йеджи.       — Поняла, — прохрипела Рюджин.       — И еще кое-что, — Хван взяла её лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. — То, что ты ненавидишь в себе... Эти все штуки. Твой смех, твой голос, твоё лицо, твоя фигура, твой характер — всё это. Я люблю это. Не «несмотря на». Не «принимаю таким, какое есть». Я люблю это. Твой смех — он единственный, который заставляет меня смеяться в ответ, даже когда у меня дерьмовое настроение. Твой голос — я узнаю его из тысячи, он успокаивает меня, когда мне тревожно. Твое лицо — я могу смотреть на него часами, и мне не надоедает. Твоя фигура — ты вообще себя со стороны видела? Ты невероятно красивая, и я готова драться с каждым, кто скажет иначе, включая тебя саму. А твой характер... — она мягко улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности, что у Шин перехватило дыхание. — Твой характер — это причина, по которой я в тебя влюбилась. Не в твою внешность, не в твой талант. В твой дурацкий, сложный, колючий, но такой преданный и глубокий характер. Ты — цельная личность, Рюджин. Ты — не набор недостатков. Ты — человек, которого я выбрала.       Девушка смотрела на неё и не могла дышать.       — Ты... — начала она, но слова застряли.       — Я люблю тебя, — просто сказала Йеджи, как будто это было самой очевидной вещью в мире. Как будто не было ни ночного такси, ни панического двенадцатикратного «ты где», ни ножа на полу кухни, ни всего того ужаса, который чуть не случился. — Я люблю тебя уже три года. И я молчала, потому что думала, что тебе это не нужно, что ты не готова, что это разрушит группу, что ты не воспримешь меня всерьез. Но сегодня... — она судорожно выдохнула, и её голос сорвался. — Сегодня я поняла, что могу потерять тебя. Не как партнера по группе. А тебя. Совсем. И я больше не буду молчать. Потому что, может быть, если бы я сказала раньше, ты бы не сидела здесь одна в темноте с этими мыслями.       Шин всхлипнула. Этот звук был полон такого облегчения и такой боли одновременно, что старшая снова прижала её к себе, крепко-крепко.       — Я не знаю, как перестать ненавидеть себя, — прошептала Рюджин куда-то в изгиб её шеи. — Я не знаю, как поверить тебе. Я очень хочу. Но что-то внутри меня не верит.       — Это нормально, — прошептала Хван в ответ, гладя её по волосам. — Это не вылечится за один вечер. Но мы найдем помощь. Хорошего специалиста, который умеет работать с такими вещами. Мы будем работать над этим вместе. И в те дни, когда ты не сможешь любить себя, я буду любить тебя за двоих. Я буду твоим зеркалом, пока твое собственное не починится. Хорошо?       — Это звучит... Несправедливо по отношению к тебе.       — Это не тебе решать, что для меня справедливо, а что нет, — отрезала Йеджи, и в ее голосе снова прорезалась та самая сталь. — Я взрослый человек. Я знаю, на что иду. И я иду на это с открытыми глазами. С тобой. Только с тобой.       Они простояли в прихожей еще какое-то время. Потом Хван заставила её выпить воды, съесть пару ложек риса из принесенного контейнера, почистить зубы и лечь в кровать. Нормальную кровать, с подушкой и одеялом, а не тот скрученный кокон, в котором Шин пролежала весь день. Йеджи легла рядом, не спрашивая разрешения — просто отодвинула одеяло и забралась под него, как будто это было её собственное место. И, наверное, так и было.       — Я сегодня не уйду, — сказала она, укладываясь на бок лицом к Рюджин. — И завтра тоже. И послезавтра. Привыкай.       Младшая лежала на спине и смотрела в потолок. Темнота больше не казалась такой вязкой и страшной. Она всё ещё была там — и ненависть к себе никуда не делась, и усталость, и боль. Но теперь рядом с ними появилось что-то ещё. Тёплое. Живое. Размеренно дышащее в двадцати сантиметрах от неё.       — Я попробую, — наконец сказала она. — Попробую... Поверить.       — Это всё, о чем я прошу, — ответила Йеджи. И, поколебавшись мгновение, протянула руку и накрыла ладонь Шин.       На этот раз Рюджин не отдёрнула руку. Она переплела свои пальцы с пальцами Хван и впервые за весь день закрыла глаза без страха перед тем, что увидит завтра. Завтра будет трудно. Завтра будет больно. Но завтра она будет не одна.