warten bis man schwarz wird

      Марк знает, что побег от проблем не решает их, а лишь откладывает неизбежное, но всё равно покупает билеты в другую страну, когда заканчивает университет с оценками хуже планируемых. Он также знает, что родители будут разочарованы: вложиться в образование сына, чтобы на выходе получить полнейшее разочарование, которое привело в дом женщину на тринадцать лет старше, а теперь сбегает в маленький городок в Германии, лишь бы не сталкиваться с реальностью. Образование, как и расставание с Энн, — не конец жизни, и всё-таки в двадцать шесть лет оказаться полным неудачником слегка удручающе.       Может, работать параллельно с учёбой было не лучшей идеей, зато теперь у него есть деньги по крайней мере на пару месяцев проживания в Хеппенхайме, куда он направляется, и на обратные билеты. Марк прекрасно понимает, что слишком долго не сможет задержаться там, так что планирует законные девяносто дней провести на грани между неофициальной работой и отдыхом, чтобы затем вернуться в Австралию, где точно так же сбежит — просто в другой город, а не страну.       Мама звонит ему двадцать три раза.       Отец — пятнадцать.       Марк в это время уже разбирает вещи в новом доме: город настолько маленький и старый, что многоэтажки практически отсутствуют, а найти жилье в аренду по приличной цене — ещё та морока, когда сдаются только частные дома, поэтому он выбирал жить под одной крышей с семьёй Феттелей, которые, если верить объявлению, принимали у себя не больше двух человек и требовали за это соблюдение тишины и порядка.       Не так уж плохо, если рассудить.       Марк как раз пытается решить, стоит ли ему пройтись по городу или лечь спать после долгой дороги, когда в его комнату осторожно стучатся.       — Входите, — произносит он в надежде, что по-английски здесь говорит не только Хайке, встретившая его на пороге, но и остальные жители.       Дверь открывается, а за ней стоит мальчишка со стопкой тканей в руках. Большие глаза с бесстыдным любопытством разглядывают Марка. Мальчику на вид не дашь больше шестнадцати; его нелепая стрижка наталкивает Марка на воспоминания о собственных подростковых годах, а прыщи на лице вызывают почти умиление.       — Mutter просила передать вам это, — тянет мальчишка, переводя взгляд на комнату, которая не вызывает столько же восторга. Марк справедливо решает, что это по той лишь причине, что комнату мальчишка видел и раньше, но в его взгляде всё-таки скользит какое-то разочарование, будто он действительно ждал увидеть что-то новое. — Постельное бельё. Марк кивает и берёт пахнущие свежестью и чистотой простыни.       — Спасибо. Как тебя зовут?       — Себастьян, — отзывается мальчишка и улыбается во весь рот, оголяя брекеты, — хотя лучше просто Себ.              — Приятно познакомиться, Себ, — усмехается Марк и протягивает руку, которая тут же оказывается сжата в слабом подобии настоящего рукопожатия, — неловко спрашивать у тебя такое, но не знаешь, надо ли платить за это постельное бельё? Себ отвечает не сразу, и Марк замечает его заворожённый взгляд, вцепившийся в их руки. Это смущает его достаточно, чтобы неловко вырвать ладонь, зато Себ, кажется, ни на йоту не раскаивается в открытом интересе и лишь беззаботно пожимает плечами.       — Не-а, но маменька заставит платить, если вы его испортите, — отвечает он, — хотя я не представляю, как можно испортить что-то такое. Кстати, а для чего вы приехали сюда? То есть, хах, это же глушь, даже если красивая.       Марк обескуражен потоком информации, который льётся из этого подростка, и не успевает осмыслить и половину, когда грозный женский голос, принадлежащий Хайке, окрикивает Себастьяна. Он тут же вздрагивает и неловко улыбается, наконец-то смутившись хоть чему-то.       — Пойду-ка я. Ещё увидимся, großer Mann!       Марк не знает немецкий настолько хорошо, чтобы понять последние два слова, но ответа от него и не требуют: Себ сбегает, оставляя за собой открытую дверь и недоумение на лице Марка, который привык сталкиваться с куда более классическим типом немцев — замкнутыми и слегка серьёзными ребятами, не впускающими в свою голову раньше положенного. Не то чтобы он верит в стереотипы, но само по себе странно, что у Хайке, которая вела себя вежливо и сдержанно, такой взбалмошный сын.       — Ах, ещё кое-что, — Себ возвращается спустя полминуты, выглядя ещё более раскрасневшимся от бега, — mutter приглашает вас на ужин в восемь!       Марк снова не успевает ответить.       Он не уверен, что это нормальное поведение даже для подростков.

***

      Марк спускается к назначенному времени, чувствуя себя смущённым и слегка чужим: в это время уже вернулся Норберт Феттель, который успел пожать ему руку в знак приветствия, а остальные дети начали бродить по дому, но только от Себа веяло хаосом.              Марк замирает посреди кухни, наблюдая, как Себ спорит с сёстрами на немецком, при этом и Стефани, и Мелани — Марк не успел научиться отличать их, зато запомнил имена — не выглядят впечатлёнными, а маленький Фабиан носится за Хайке.       — Неприлично разговаривать при иностранцах на языке, который они не знают, — делает замечание одна из сестёр, Марк точно не может сказать, кто именно это, — здравствуйте. Марк вежливо кивает.       — Твоя сестра права, Себастьян, прояви уважение, — строго соглашается Норберт, — извините, он единственный у нас проказник.       Марк оказывается окутан грубоватым немецким акцентом и домашним уютом, когда Хайке кивает на его место и ставит на стол картофельные клецки с мясом. Себ тут же берет себе порцию, пока остальные дети ждут старших, и Норберт качает головой, а Хайке вздыхает. Марк не привык оказываться в окружении стольких людей, поэтому продолжает вежливо улыбаться, хотя ему действительно нравится то, что он видит. У него нет братьев или сестёр, так что всё это довольно ново.       — Не стесняйтесь, — подталкивает его Хайке, — мы частенько приглашаем жильцов за стол, а первый совместный ужин — это уже традиция.       — Спасибо, — кивает Марк, — выглядит очень аппетитно. Я особо не пробовал другую кухню, кроме австралийской.       — Так вы из Австралии? — спрашивает Норберт. — Здесь по делам или просто отдохнуть? — Я уже спрашивал großer Mann об этом, но он молчит, — встревает Себ, набивая полный рот, — geheimnisvoller Herr.       — Не то чтобы у меня было время ответить, — замечает Марк с улыбкой.       Стефани — или Мелани — шлёпает Себа по руке с явным недовольством, на что в ответ получает высунутый язык; Марк искренне смеётся, но тут же затихает, смущённый собственной реакцией, что, впрочем, легко забывается, когда Хайке тоже начинает смеяться. Десятилетний Фабиан повторяет за мамой, и это веселит остальных.       — Если не хотите делиться, то всё в порядке, — добавляет Хайке, чей безмятежный характер передался, видимо, всем, кроме Себастьяна, — просто знайте, что мы всегда рады выслушать гостей.       Марк качает головой и оттягивает время, пока жуёт. Надо отдать должное: еда вкусная не только на вид.       — Мне нужен небольшой отдых, — отвечает Марк обтекаемо, потому что не хочет видеть разочарование в глазах этих людей, как и не хочет утаивать причину, по которой сорвался в другую страну. Феттели кажутся милыми, поэтому Марк отнюдь не горит желанием портить их взаимоотношения неуместной скрытностью. — После университета захотел увидеть что-то, кроме родного города. Я решил, что столицы не покажут мне то, как выглядит культура на самом деле.       Норберт кивает с серьёзным видом.       — Это верно, мы раньше возили Себа на картинговые соревнования, пока денег хватало, и настоящая жизнь начиналась далеко не в центрах.       — Papa! Erzähle das nicht diesem großen Mann!       Марк не знает, что говорит Себ, но вряд ли там что-то приятное.       — Не нравится, когда в личное лезут? — поднимает брови Норберт, возвращая дующемуся Себу его навязчивые вопросы.       — Я тоже занимался картингом, даже принимал участие в Формуле-3, но так и не пробился дальше, — пытается исправить Марк беседу, резко ставшую чуть мрачнее из-за обиженного выражения лица Себастьяна.       Это срабатывает, но, пожалуй, слишком хорошо, потому что чужие глаза вдруг загораются почти маниакально, и Марк даже начинает сомневаться в том, что сказал что-то правильное: Себ и так ведёт себя весьма навязчиво, а теперь, когда у них оказалась точка соприкосновения, резко возрастает шанс получить ещё больше непрошеного внимания. Не то чтобы Марк ненавидит детей, но ему меньше всего хочется оказаться под прицелом подросткового максимализма и навязчивых вопросов.       — Ну всё-всё, давайте не начинать снова про гонки, иначе Себ точно не успокоится, — осаживает всех Хайке, — и прекрати уже говорить на немецком, пакостник.       — Я знаю имена всех чемпионов Формулы-1 в хронологическом порядке! — игнорирует Себ наставления матери.       Марк бросает сожалеющий взгляд на Хайке и Норберта, но они только качают головой.       — Ты доиграешься и großen Mann перестанет приходить на ужины, — замечает Мелани (или Стефани).       Марк за пару часов услышал это обращение в свой адрес так много раз, что теперь задаётся вопросом, насколько вежливо будет уточнить, что же оно означает, но по крайней мере, если девочки тоже используют его, а родители не одёргивают, то вряд ли это что-то плохое.       — Молчу, — бубнит Себ, — извините, Марк. Приятного аппетита! Я действительно не хотел вам докучать, просто очень люблю гонки.       Марк выдавливает из себя добрую улыбку.       — Я тоже был твоего возраста, не переживай. Вряд ли это остановит меня от того, чтобы ужинать с вами, если уж кормят настолько вкусно.       — Вы должны понимать, молодой человек, что если делите с нами стол, то будете вкладываться. Покупать некоторые продукты и носить пакеты, — кивает Норберт, делая глоток белого вина.       — Конечно-конечно, без проблем. Это меньшее, что я могу сделать.       Норберт выглядит так, будто одобряет слова Марка, и это успокаивает его до самого конца.

***

      Не сказать, что в Хеппенхайме его принимают с огромным радушием, учитывая слишком уж низкий уровень владения немецким и депрессивный вид, который Марк не может скрыть, как бы ни пытался, но благодаря Норберту он находит общий язык с местным владельцем автосервиса, куда устраивается за копейки, зато с удовольствием.       Марк как раз проверяет гараж, прежде чем покинуть рабочее место, когда слышит знакомый голос — слишком высокий и звонкий, но всё равно приятный, — который раздаётся где-то у зоны с мотоциклами. За последние пару недель Марк так и не стал сильно лучше в немецком, так что он не может разобрать, что конкретно Себ обсуждает с седым матёрым механиком, и всё же идёт ему навстречу, ведомый воспоминаниями о том, насколько Себ пытался все это время привлечь его внимание.       — Er ist ein fröhlicher, guter Mensch, er hilft uns im Haushalt und versucht, sich nicht einzumischen, — активно объясняет что-то Себ после прозвучавшего вопроса, который Марк тоже не смог бы понять при всём желании.       — Я на сегодня закончил, — Марк дожидается, когда Себ закончит говорить, и даёт понять, что он рядом, оповещая о своём уходе, как делал каждый раз до этого, желая быть вежливым.       — О, großen Mann, — зелёные глаза загораются, — привет! А я тоже собирался домой! Механик кивает — устало, слегка с раздражением, потому что он вряд ли в восторге от компании прыщавого подростка, с которым поддерживает общение из холодного уважения к его родителям, пока сам Себ искренне убежден, что каждый житель в восторге от него.       — Забери мальчишку с собой, иначе беседа затянется, — с более выраженным акцентом просит он, избегая признания в том, что Себ слегка надоедлив.       Марк угукает и кладёт руку на плечо Себа, который окончательно забывает о том, что пришёл болтать с совершенно другим человеком.       — Сёстры наверняка скучают по тебе, — улыбается Марк.       — Na klar, — он демонстративно закатывает глаза, и даже без знания языка Марк считывает сарказм в голосе, который веселит, напоминая о том, каким колючим мог быть он сам в подростковые годы, — они вместе с mutter выгнали меня прогуляться, потому что я мешал на кухне, так что ещё минимум час надо побродить где-то.       — Хочешь, вместе погуляем? — предлагает Марк.       Он вообще-то давно хочет чуть лучше изучить Хеппенхайм, но делать это в одиночестве привлечёт излишнее внимание со стороны местных, а если рядом будет хоть кто-то знакомый им, то Марк хотя бы будет чувствовать себя спокойнее. Ему и так приходится смущённо объясняться перед клиентами автосервиса, если те имеют достаточно смелости, чтобы спросить, как и почему он сюда попал, а косые взгляды из окон домов и вовсе будут ощущать куда хуже, хотя сам город слишком красивый, чтобы вот так просто упустить шанс прогуляться по улочкам.       Себ активно кивает.       — Я покажу тебе самые крутые места! — Марк не обращает внимание на то, как легко Себ перестаёт быть формальным в общении с ним, хотя регулярно слышит ворчание Норберта по этому поводу.       — Ну, вперед тогда, — Марк следует за ним к выходу из автосервиса под очередной усталый вздох механика.       — Просто чтоб ты знал! — весело щебечет Себ, довольный тем, что Марк доверчиво продолжает идти рядом, не задавая лишних вопросов. — У нас есть заповедник с невыговариваемым названием, и он очень крутой, но его главное преимущество в том, сколько там воды. То есть, Flüsse und Seen. Эм.       — Извини, приятель, я вряд ли пойму, — смеется Марк, с каждым разом всё больше отмечая, насколько забавно слышать речь Себа, от волнения переходящую в немецкую.       — Scheiße, я забыл на английском! Ну, знаешь, вода, — размахивает руками он и оборачивается на Марка.       Лицо Себа, и без того красное от прыщей, наливается кровью ещё больше из-за смущения, и Марк знает, что не должен играть с огнём, потому что подростки могут быть непредсказуемыми, но рядом с Себастьяном лишние тревоги отпускают, поэтому он позволяет себе расслабиться, с удовольствием принимая атмосферу, которая возникает благодаря чужой беспечности и наивности. Марк давно не испытывал чего-то подобного, а Себ сам лезет, навязывая свою компанию, так что вряд ли есть что-то плохое в том, чтобы слегка пользоваться этим, не переходя границ и давая ему столько внимания, сколько сочтёт необходимым.       — Озеро, река, водоём? — перечисляет Марк, стараясь избегать шуток.       — Всё это! Да! — кивает Себ. — Видишь, ты понял меня.       — А, кстати, — Марк слегка затихает, не уверенный в том, скажут ли ему правду, — то, как вы все называете меня… Боюсь повторять, потому что точно ошибусь, но просто из любопытства хотелось бы узнать, что это значит.       Себастьян фыркает, отодвигая ветки деревьев, сквозь которые они начинают пробираться, наталкивая Марка на подозрения о том, что они либо уже в заповеднике, либо Себ на самом деле маленький немецкий психопат, который убьёт несчастного туриста в незнакомом лесу. Эта мысль вызывает улыбку. Себ действительно маленький, действительно немец и действительно иногда ещё тот злодей, но он выглядит слишком хорошим человеком — просто где-то глубоко внутри, под слоями подросткового максимализма и бесконечного сарказма.       — Так я тебе и сказал всю правду, господин Марк, großen Mann, — лукаво дразнится Себ, — хотя и клянусь, что ничего плохого это точно не значит.       Ну, этого следовало ожидать.       — Ты такой несносный, как одноклассники вообще терпят тебя? — спрашивает Марк, когда они доходят до той самой воды, которую так нахваливал Себ.       Ветки хрустят под ногами, а ступни слегка проваливаются в мягкую землю, стоит только подойти к речке поближе. Себ уже сидит там, на самом берегу, опустившись на корточки и засунув руку прямо в медленное течение.       — Не то чтобы им приходится меня терпеть, — задумчиво отвечает он, — я в принципе не очень лажу с ребятами из школы.       Марк с любопытством наблюдает, как Себастьян выпрямляется и сбрасывает разношенные кроссовки вместе с носками, а затем закатывает джинсы, чтобы ступить в воду. Он стоит в три четверти к Марку, пока лучи закатного солнца, пробиваясь через густые кроны деревьев, отбрасывают на его округлое лицо свет. В таких мелочах он находит утешение, потому что в Австралии всё совершенно иначе, хотя, казалось бы, солнце светит для всех одно и то же. Себ просто стоит, не двигаясь и не пытаясь сказать больше, а ведь обычно его хлебом не корми — дай поговорить, и Марк понимает, что наткнулся на болезненную тему.       — Если они плохо обращаются с тобой… — осторожно пытается он, но оказывается перебит.       — Нет-нет, никаких окунаний головой в унитаз, просто… Они другие. Я другой. Не хочу притворяться, будто понимаю их, чтобы влиться в коллектив, который всё равно мне не по душе. Многие из них не хотят покидать даже этот город, а я уверен, что стану чемпионом мира Формулы-1.       Это звучит так по-подростковому, что Марк не решается рушить чужую веру в лучшее; да и знает, что это бесполезно — в таком возрасте тебя штормит из крайности в крайность, поэтому Себ ещё успеет разочароваться в себе и в жизни, а затем успеет заново поверить в успех, чтобы прийти к чему-то более стабильному, чем слепая уверенность.       — Я бы хотел видеть тебя там хотя бы для того, чтобы всем с гордостью заявлять, что мы познакомились, когда ты ещё был прыщавым задротом с брекетами, — улыбается Марк. Это мгновенно вызывает негодование у Себа, который склоняется к реке, чтобы зачерпнуть воды и плеснуть в него. Марк продолжает улыбаться, ощущая, как ткань рабочей футболки местами прилипает к телу.       — Vater хочет продать наш дом и перебраться на участок поменьше, как скопим денег со сдачи комнат, чтобы я снова мог участвовать в картинге, — уже куда тише говорит Себ, и его голос сплетается со звуками леса, — он готов ночевать в машине, если так мы будем экономить на отелях. Я не могу не стать Weltmeister. Плевать на издёвки одноклассников — я сделаю это, как только получу свой шанс.       Такой максимализм даже вызывает зависть: Марк задумывается, смог бы оказаться выше, чем есть сейчас, верь он в себя так же сильно, как делает это Себ? Пустые рассуждения никогда не приводят к чему-то хорошему, в основном, Марк просто начинает корить себя ещё больше, но сейчас, глядя на расслабленного Себа, который активно отстаивает своё право на веру во что-то, Марк чувствует внутри тепло, которого так не хватало.       — Тогда я рад, что вкладываюсь в будущего чемпиона, — искренне отвечает Марк.       И, может, именно это становится точкой невозврата в их взаимоотношениях.

***

      Марк, конечно, не сразу замечает изменения: он занят то на работе, то прогулкой в заповеднике, путь к которому показал Себ, то придумыванием оправданий для родителей. Иногда Хайке отправляет его в магазин со списком всех необходимых продуктов, а иногда Норберт просит помочь с машиной — это действительно напоминает семейную идиллию, которой не смогли дать Марку настоящие родители, но до конца избавиться от чувства неловкости он так и не смог.       За последние пару недель он всё чаще слышит замечания на немецком в сторону Себа от Мелани и видит подозрительные прищуры — уже от Стефани. Они обе периодически шлепают его по рукам, когда вся семья вместе с Марком проводят время на кухне или в гостиной, но это происходит мимолётом, будто обычная сестринская вредность. Не то чтобы Марк много знает о сестрах.       Всё дело в том, как Себ смотрит на него и насколько чаще пытается навязать свою компанию.       Марк как раз хочет пострадать в одиночестве на своей уютной одноместной кровати, обдумывая перспективы на жизнь, когда раздаются привычные стуки в дверь, которые он уже научился отличать — так делает только Себ, когда взволнованно требует внимания к своей важной персоне, а требует внимания он всё больше и больше. Марк с тяжёлым вздохом встаёт, пытаясь сформулировать как можно более мягкий отказ, но слова застревают в глотке, когда он видит Себастьяна: влажные от слёз щёки, дрожащие губы, припухшие веки и слипшиеся ресницы — всё это выдаёт его слабость, впрочем, Себ не то чтобы пытается скрывать слёзы, которые катятся по лицу.       — Что… — смущённо шепчет Марк, делая шаг назад и неосознанно пуская его в комнату.       Себ тут же бросается к нему и обнимает, утыкаясь носом в грудную клетку. Футболка становится влажной, а конечности — ватными: Марк не привык успокаивать подростков, но теперь не может придумать ни одной причины выгнать Себа, особенно когда он в таком уязвимом состоянии.       Марк неловко кладёт ладони на чужую спину и чувствует, как Себ вжимается ещё сильнее и начинает хныкать только громче.       — Ну-ну, тихо, — он не очень хорош в том, чтобы успокаивать людей, потому что сам обычно впадал не в уныние, а в гнев, который унять можно разве что в одиночестве, разрушая всё вокруг, — Себ, что случилось?       Дверь в комнату всё ещё приоткрыта, так что Марк не без изумления замечает Мелани, которая впивается в него взглядом и хмурится так сильно, что морщинки грозятся застыть на её белом лице до конца жизни. Сложно дать определение эмоции: может, разочарование вперемешку со злостью, а может, прямое осуждение — но вот только на кого направлено это осуждение? Марк не разрывает зрительного контакта с ней, продолжая поглаживать спину Себа и ощущая в этом удовлетворение.       Мелани делает шаг назад и скрывается, так что Марк пользуется моментом, чтобы отстраниться и прикрыть дверь. Он нервно сглатывает комок в горле, прежде чем обернуться к Себу, чьё лицо продолжает выражать отчаяние.       — Немного поссорился с сёстрами, — шмыгая, поясняет Себ, хотя не добавляет никаких подробностей.       Это, конечно, объясняет Мелани, наблюдавшую за ними, но в остальном не делает ситуацию яснее.       — Разве это немного? Ты плачешь. Может, стоит сказать им, что конкретно тебя задело?       — В этом и проблема! — Себ плюхается на его кровать и берется за ворот своей футболки, чтобы оттянуть его и вытереть влагу со щёк. — Они считают, что я ребёнок, хотя сами в двадцать лет живут с родителями! А я уже выигрывал чемпионат по картингу!       Марк осторожно садится рядом, стараясь соблюдать дистанцию, но Себ всё равно двигается к нему так, чтобы их плечи соприкасались. Это всё ещё неловко, и тем не менее Марк позволяет ему быть настолько близко, ведь, кажется, только это и успокаивает Себастьяна.       — Я понимаю, что ты расстроен и зол, но это вовсе не причина оскорблять своих близких, — мягко говорит Марк, поджимая губы, — с их стороны не очень красиво держать тебя за ребёнка, но всё-таки тебе шестнадцать и, может, они просто так проявляют беспокойство, ведь были в твоём возрасте.       Марк не говорит, что и сам считает Себа ребёнком, иначе рискует получить новую волну истерики, и при этом старается быть достаточно доходчивым, не желая потом стать виновным в чужих семейных склоках.       — Ты тоже считаешь, что я маленький и глупый, да? — шёпотом спрашивает Себ, поднимая голову.       Из-за этого их лица оказываются слишком близко, ведь Марку пришлось склониться, чтобы расслышать чужой голос, а теперь его нос практически касался носа Себа.       — Я считаю, что ты миленький и умненький, — поправляет Марк с улыбкой, — хотя ещё та заноза в заднице.       — Das Problem ist, dass ich dir gerne auf die Nerven gehe, — отвечает Себ полностью на немецком.       — Эм, я разобрал только «проблема» и, кажется, «нервы», — Марк отодвигается, радуясь, что Себ не стал допрашивать его ещё больше.       — Это неважно, — вздыхает Себ, — спасибо, что впустил. Можно… можно я останусь? Bitte? И разве мог Марк отказать ему в таком уязвимом состоянии?       — Тебе повезло, что я запомнил, как будет «пожалуйста» на немецком, — улыбнулся Марк краешком губ, — оставайся.       Себ угукнул и развалился на постели окончательно, сворачиваясь в комочек у стены; Марк выжидает пятнадцать минут, наблюдая, как стрелка настенных часов лениво облизывает циферблат, и лишь удостоверившись, что чужое дыхание окончательно выравнивается и переходит в сонное сопение, он тихо выходит из комнаты. В планах нет ничего грандиозного, Марк даже не пытается целенаправленно пойти в другие комнаты, чтобы разобраться с этой непонятной ссорой внутри семьи, которая всё ещё не приходится ему родной, но Мелани находит его сама — на кухне, с кружкой крепкого кофе и погружённым в раздумия.       Она даёт о себе знать, специально отодвигая стул, чтобы создать шум, который выводит Марка из пучин сознания, и садится напротив. Её волосы практически того же светло-русого цвета, что и у Себа, зато черты лица менее округлые, что придаёт ей серьезный вид.       — Это хотела сделать Стефани, потому что она самая старшая из нас, — произносит Мелани таким тоном, который Марк не может до конца прочесть, как было тогда с выражением её лица.       Это злость? Тревога? Точно не что-то положительное.       — Но она может быть вспыльчивой, когда дело касается младших, — продолжает Мелани, пока Марк с волнением пытается понять, к чему весь этот разговор, — и мы даже думали сказать маме, но пока решили, что будет лучше просто предупредить вас, großen Mann.       Невзначай брошенное прозвище даёт понять, что конкретно к Марку нет никаких претензий, и это вызывает облегчение, несмотря на то, как серьёзно настроена Мелани.       — Вам не стоит давать Себастьяну находиться так близко и не стоит позволять ему всё это, — Мелани неопределённо машет рукой, потому что, кажется, не может подобрать подходящих слов на английском, — schäkerei… Koketterie.?       — Кокетство? — удивлённо переспрашивает Марк, различив в немецком акценте знакомый корень.       — Ja, именно оно, спасибо, — кивает Мелани.       — Но я не думаю, что он заигрывал…       — Вы не только groß, но ещё и guter Mensch, — перебивает она, — поэтому не замечаете. Извините, у меня с английским чуть похуже. Мы со Стеф знаем Себа с самого его рождения и знаем, насколько он verwundbar… Эмоциональный.? Если можно так сказать. А сейчас он в таком возрасте, когда влюбляется во всех подряд. Мы с сестрой беспокоимся, что это навредит ему, а также, конечно, не можем позволить человеку, которого знаем не так хорошо, всё время проводить рядом с нашим младшим братом, который влюблен в него. Verstehst du?       Пазл из недопониманий этого дня начинает складываться.       Ссора, слёзы, вопрос о том, держит ли Марк его за ребёнка, просьба остаться… А до этого попытки Себа сблизиться, которые становились всё более навязчивыми с момента их разговора в заповеднике, хотя раньше Себ вёл себя просто странно — слегка хаотично, но терпимо, если делать скидку на его возраст.       Марк чувствует себя так, словно из лёгких выкачали весь кислород, а в горло запихнули вату: ему не доводилось раньше иметь дел с влюблёнными в него детьми, да даже его первые серьёзные отношения были с Энн, чья симпатия выражалась куда более прямо и спокойно. Марк беспокоится о том, что своим молчаливым разрешением быть рядом и обыкновенной вежливостью мог дать Себу повод думать, будто его чувства взаимные, но от одной мысли о подобном начинает подкатывать тошнота.       Что он должен говорить?       Мелани сверлит его настойчивым строгим взглядом, полным ожидания, и Марк правда хочет уже прервать затянувшуюся тишину, но его мозг не до конца осознаёт реальность происходящего, поэтому ещё какое-то время он молчит, пытаясь подобрать верные слова.       — Хорошо, — выдавливает из себя Марк, — я действительно не замечал, но теперь… Эм. Спасибо, что рассказала. Я постараюсь ограничить наше общение.       Мелани вдруг расслабляется. Её веки опускаются вместе с плечами.              — Danke, Марк, — тихо отвечает она, — вы действительно хороший человек.       Что ж, хочется в это верить.

***

      Марк реже выходит из своей комнаты и старается проводить время вне дома Феттелей, хотя и не позволяет себе пропускать совместные ужины — просто из уважения к труду Хайке, которая каждый божий вечер готовит что-то настолько вкусное, что у Марка слюни текут от одного запаха. Хозяин автомастерской начинает доверять ему больше, а это открывает новые возможности: начальник Марка рассказывает некоторым знакомым о нём, так что теперь Марк ощущает меньше недоверчивых взглядов, когда ходит по уютным улочкам и заглядывает в разные магазины, пекарни или пивные пабы.       И он как раз пробует новый для себя десерт в кофейне в центре Хеппенхайма, когда висящий на двери колокольчик оповещает о новом посетителе. Марк инстинктивно поворачивает голову и тут же жалеет, потому что это оказывается Себ с Фабианом, которого держит за ручку. В последние дни он стал куда печальнее, но старался не показывать этого и продолжал язвить сёстрам на каждом шагу, пока Марк старательно избегал любых взаимодействий наедине.       Их взгляды пересекаются, потому что пространство кофейни само по себе довольно тесное, и теперь Марк не может сделать вид, будто не заметил знакомые лица. Он улыбается, наблюдая за тем, как Фабиан дёргает Себа и просится к Марку, пока сам Себ в нерешительности кусает губы. Очевидно, он понял, что Марк стал чуть холоднее, но раз уж всё равно не наедине и в публичном месте, Марк не видит ничего плохого в том, чтобы кивнуть на свободные места за его столиком. Фабиан вырывает руку из ладони Себа и первый несётся к нему. За полтора месяца Марк привык к тому, что дети, оказывается, имеют свойство липнуть к взрослым, которым доверяют, поэтому нет ничего удивительного в том, как маленькие пальчики Фабиана дёргают его штанину.       Марк улыбается и треплет его темные волосы.       — Привет, — тихонько здоровается Себ и осторожно отодвигает стул напротив, чтобы усадить сначала Фабиана, а затем уже устроиться на втором месте самому, — не знал, что ты сюда ходишь.       Марк пожимает плечами и делает глоток горячего кофе, чтобы дать себе время придумать ответ.       — В последнее время стараюсь изучить город, — говорит он, — скоро ведь уезжать.       Лицо Себа искажается на пару секунд.       — Точно, — кивает он, — ну а Фабиан очень хотел Baumkuchen, так что я решил сводить его сюда. Vater похвалил меня, когда я отказался от его денег и сказал, что заплачу со своих карманных.       Знать последнее Марку не так уж обязательно, поэтому он быстро улавливает, что сказанное Себом — просто нелепая и слишком очевидная попытка впечатлить его, будто взрослого парня действительно мог бы поразить подросток, который тратит карманные деньги на младшего брата.       Конечно, это мило, но впечатляюще? Марк не уверен.       — Ты молодец, — подтверждает Марк, не пытаясь сказать ничего больше.       Официантка принимает заказ; Себ общается с ней исключительно на немецком, искоса поглядывая на Марка, будто с опаской.       — Я заплачу, — Марк выжидает момент, когда они закончат диалог, и только тогда вклинивается. Официантка пару раз моргает, видимо, пытаясь перестроиться с одного языка на другой, а затем кивает и просит ожидать уже на английском. Себ растерянно смотрит ей вслед. — Пускай это будет ещё одним моим вкладом в твоё будущее чемпионство.       Фабиан неуклюже играется с салфеткой, пока Себастьян продолжает выглядеть сбитым с толку, и Марк тут же хочет стукнуть себя.       На секунду он позабыл о том, что говорили Мелани и Стефани, а теперь вынужден признать горькую правду: щеки Себа становятся красными отнюдь не из-за следов акне, да и чувства его можно прочитать по сияющим от восторга глазам. Раньше Марк не особо задумывался, но теперь… Теперь ему неловко.       — Спасибо, Марк, — тихонько шепчет Себ, кажется, всего второй или третий раз за эти пару месяцев обращаясь к нему по имени, — я очень ценю это.       Марк отводит взгляд в сторону и пожимает плечами, намеренно делая холодный вид, хотя отчаянно жаждет улыбнуться Себу в ответ — хотя бы в знак поддержки и искренней веры.

***

      Момент наступает неожиданно. В одну секунду Марк просто сидит в гостиной и смотрит какое-то немецкое кино с надеждой, что это поможет выучить язык, а в следующую — Себ запрыгивает на диван так близко, что их бёдра соприкасаются, и это чертовски плохо, как отмечает про себя Марк, но он не успевает придумать, что бы сделать с происходящим, когда Себастьян залезает прямо на его колени. Так резко. Без повода. Просто… делает это.       Марк выдыхает и пытается спихнуть, но Себ упирается, а затем хватает его за лицо и просто вжимается губами. Марк застывает — разве можно винить его в этом, когда Себастьян делает что-то настолько непредсказуемое? — и пару мгновений просто позволяет поцелую продолжаться, хотя он и остаётся односторонним, и лишь после прихода осознания он уже куда более грубо отталкивает Себа, едва не роняя его прямо на пол.       Глаза Себа большие и влажные, а нижняя губа выпячивается, выдавая чужую обиду, хотя Марк понятия не имеет, с чего Себ вдруг решил, будто он ответит взаимностью. По-хорошему, надо что-то сказать. Дать понять, что Марк не испытывает того же. Донести, что чувства Себа — просто подростковый период.       Вместо этого Марк делает то, что делал всегда.       Он не дышит, когда делает осторожный шаг от Себа, не дышит, когда движется в сторону лестницы, и не дышит, когда Себ бросается за ним, зато начинает с паникой глотать воздух, пока бежит в свою — или уже не очень свою — комнату, чтобы запереться там, как маленький ребёнок, и приняться сбрасывать вещи в чемодан. Норберт и Хайке на работе, сестры забрали Фабиана на вечернюю прогулку, так что у Марка даже нет возможности поговорить об этом с кем-то ещё, дать понять семье Себа, что необходимо помочь этому несчастному подростку и провести серьезный разговор. Хаос мыслей не даёт ему сосредоточиться на поспешном сборе, поэтому даже такое малое количество одежды и техники едва умещается, но Марк игнорирует то, как сложно застегивать чемодан, будучи слишком поглощённым паникой.       Вдруг он сам виноват, что дал мальчишке ложную надежду? Вдруг всё могло пойти иначе? Вдруг Себастьян пойдёт прыгать с крыши после такого резкого и прямого отказа? Будет ли семья Феттелей осуждать его, если узнает? Является ли Марк теперь… педофилом? Ему нужно самому прийти в полицию и сдаться, чтобы отправиться на лечение? Если не было приятно или взаимно, почему Марк сразу не оттолкнул? Что он сделал, черт возьми, не так?       Вопросы продолжают забирать его рассудок, а тоскливый голос Себа, молящий поговорить, ни капли не помогает.       Хочется прямо сейчас выбежать с тяжёлым чемоданом и помчаться к вокзалу, где он бы взял билеты на поезд, но Марк знает, что может не устоять перед несчастными глазами Себастьяна, поэтому просто садится на кровать и устало проводит ладонями по лицу. Он сидит так, может, пару минут, а может, пару часов, но в конце концов сестры Феттель возвращаются домой, так что у Себа не остаётся других вариантов, кроме как шаркающими шагами удалиться в сторону своей комнаты. Марк вслушивается в каждый звук, чтобы выгадать момент, когда он сможет незаметно выбраться.       Может, надо объясниться, но Марк слишком боится.       И он уходит как можно тише, оставляя после себя прощальную записку и половину из того, что заработал в автосервисе. Это бы произошло в любом случае, а произошедшее стало лишь катализатором, но не основной причиной — так оправдывается перед собой Марк.

***

      Загвоздка в том, что побег от Феттелей не избавляет его от разговора с родителями, — и Марк, пристыженный резкими словами отца вместе с осуждением матери, поступает на магистратуру инженером, на этот раз выбирая университет и направление куда более осознанно, и съезжает в общежитие. По сути, он снова сбегает, но это хотя бы имеет чуть больше пользы, в отличие от бессмысленного скитания по мелкому городку в Германии.

***

Это занимает годы, зато в конце концов Марк занимает место гоночного инженера для Кими Райкконена в Ред Булл, чей холодный талант очевиден даже слепым.       И всё идёт хорошо вплоть до декабря две тысячи девятого года.

***

      Кристиан вызывает его в свой кабинет, что не предвещает ровно ничего хорошего, и всё же Марк научился не бежать от проблем, так что он принимает судьбу и идёт по главному офису команды так, будто не переживает о потере такого хорошего места. Да, он так и не стал пилотом, зато сумел знаниями пробиться сначала в механики — затем и выше — Торо Россо, откуда его взяли прямиком в Ред Булл, и оказалось, что быть по ту сторону экрана не менее увлекательно: Марк отслеживал данные, помогал своим пилотам и принимал решения, от которых часто зависел исход гонки, в свою очередь даже слегка отстранённый Кими доверял ему настолько, чтобы не ослушиваться приказов, потому что работа в команде позволяла брать подиум за подиумом, чего оказалось мало, но Марк всё-таки верит в победу. Потому-то он и боится потерять своё место.       Хочется быть рядом с Кими, когда он возьмёт титул, хочется участвовать в этом даже через наушник и хочется просто наблюдать.       Кристиан сидит за столом и даже не поднимает взгляд, когда Марк случайно хлопает дверью. Бумаги в его руках весьма угрожающие, а ещё на диване виднеется светлая макушка, которую Марк не узнает. Он расправляет плечи и движется вперед.       — Добрый день, — кивает он Кристиану, после чего поворачивает голову в сторону неизвестного человека.       Крупные округлые черты лица кажутся смутно знакомыми, но Марк не может вспомнить никого из команды, кто выглядел бы так, и даже начинает предполагать, что на его место взяли кого-то из Феррари или, может, Уильямс, или ещё откуда-то, но мальчишка на вид слишком молод для такой работы. Только это утешает Марка, когда он занимает своё место.       — Это Себастьян Феттель, — произносит Кристиан.       Марку требуется несколько секунд, чтобы прокрутить имя в голове, и становится понятно, откуда взялось дежавю: несколько лет назад именно семья Феттелей приняла его в свой дом за скромную сумму, позволив ненадолго ощутить атмосферу уюта, которая была нарушена всего одним неловким поцелуем от подростка. И теперь этот подросток — уже не совсем вообще-то — сидит рядом, нервно ёрзая по дивану и каждый раз задевая бедро Марка, из-за чего сам же и вздрагивает.       — Феррари хотели подписать его, но Себ отказался от контракта, потому что требовал, чтобы именно ты был его гоночным инженером, — у Кристина нет привычки церемониться, так что он вываливает информацию на Марка, который до сих пор пытается прийти в себя после воспоминаний, казавшихся такими далёкими, — и я знаю, что вы с Кими отлично сработались вместе, но Кими согласился, скажем так, продать тебя, если ты не будешь против.       — Теперь я личный раб Ред Булл? — нервно усмехается Марк и поворачивает лицо к Себу. Он определённо повзрослел за эти четыре года, но не утратил тех черт, которые легко подметил бы каждый и благодаря которым Марк сумел узнать его до того, как Кристиан произнёс имя. — Не думаю, что есть причины отказываться, если Кими продал меня.       Себ улыбается, оголяя зубы, в которых — что логично — больше нет железяк, делавших его милым и забавным ребенком.       Кристиан удовлетворённо кивает, и Марк замечает это лишь краем глаза, потому что его внимание всё ещё сосредоточено на Себастьяне, который с каждой секундой нахождения здесь нервничает всё меньше, хотя, если память не подводит, всего несколько лет назад он бы уже весь извелся и раскраснелся, а в попытке скрыть это сделал бы только хуже своей болтовнёй.       — Я предполагал, что разговор пройдёт дольше и хуже, но ты не подвёл, Марк. Спасибо, — приходится вернуть взгляд на Кристиана, который двигает к краю стола скрепленные степлером бумажки. Марк берет их, чтобы прочитать новый договор о перезаключении на работу, и цифра в графе зарплаты не может не удивлять. Кристиан пожимает плечами, когда видит его поднятые вверх брови. — Ты заслужил.       — Я лично настоял, — встревает Себ.       — Кто бы сомневался, — хмыкает под нос Марк в надежде, что Кристиан не услышит тихий комментарий, который выдаст их с Себом давнее знакомство, — я изучу это и принесу через пару дней.       — Нам стоит познакомиться поближе, раз ты теперь мой гоночный инженер, — переводит тему Себ, хватая Марка за плечо обеими руками. Хитрая улыбка не оставляет сомнений в том, что фраза была невинной и абсолютно без подтекста, поэтому Марк осторожно ведёт плечом, избавляясь от чужих ладоней.       — Пожалуй, — соглашается Марк.       Они выходят из кабинета пять минут спустя, когда ответы на все основные вопросы оказываются получены, и Марк ждёт, пока они не отойдут на приличное расстояние, куда-то, где нет лишний ушей, прежде чем он остановит Себастьяна короткой фразой.       — Ты действительно сделал это, — произносит Марк полушёпотом, — попал в Формулу-1, я имею в виду.       — А всё-таки ты помнишь меня, großen Mann, — смеется Себ, — приятно знать.       — Такое сложно забыть, — туманно отзывается Марк, — но почему ты хотел именно меня на роль гоночного инженера? Мог попросить кого-то более опытного.       — Все эти годы я регулярно ходил в школьную библиотеку, потому что это единственное место, где был компьютер, и вбивал в строку запроса твоё имя, — легко заметить, насколько лучше стал английский Себа, но и акцент не пропадает совсем, — потом, когда сёстры съехали, отец продал дом и купил квартиру в городе побольше, а оставшиеся деньги вложил в меня. И вот я здесь.       Марк кивает.       Ему интересно, как там Мелани и Стефани, насколько вырос Фабиан и продолжает ли Хайке готовить так же вкусно, как четыре года назад, но ни один вопрос не остаётся озвучен, кроме самого главного.       — Что же во мне такого особенного, раз ты не захотел работать ни с кем другим?       Себ опускает голову и молчит какое-то время. Раньше он бы тут же ляпнул невпопад что-то глупое, лишь бы заткнуть тишину, но теперь становится очевидно, что время повлияло не только на внешность: характером Себ, кажется, так и остался слегка взбалмошным, просто теперь это было скорее показушно, просто игра на камеры, ведь в такие моменты — серьёзные и наполненные интимностью — он позволял себе проявить искренность. Марку нравятся эти изменения, он на физическом уровне ощущает, насколько повзрослел Себастьян, ведь в нем сложно видеть теперь чувствительного ребёнка, о котором хочется заботиться.       — Ты был первым не из семьи, кто действительно поддержал меня, — отвечает он спустя пару минут. — Помнишь, я говорил о том, что в школе у меня не самые лучшие взаимоотношения с одноклассниками?       Марк кивает, хотя не может вспомнить конкретный разговор: только смутные эпизоды у реки и вечерние посиделки перед телевизором — нельзя быть уверенным в том, когда Себ делился этим.       — В начальной школе я принёс кубок, который они разбили. Потом и учителя стали относиться ко мне с пренебрежением, потому что оценки были так себе. И каждый раз, когда надо мной смеялись, я думал только о том, что в мире существует человек, который поверил в меня достаточно, чтобы поддержать. Ты заплатил за десерт в кофейне и сказал, что это вклад в моё чемпионство. Только моя семья делала это раньше.       — А если бы я не стал связывать карьеру с гонками? — спрашивает Марк, затаив дыхание от честного признания.       Себ пожимает плечами и снова поднимает голову.       — Я откуда-то знал, что мы ещё пересечемся, — шепчет он, хотя вокруг всё так же не наблюдается людей, — это было весьма самонадеянно, но отец говорил, что благодаря своему упрямству я смогу достичь всего. И я почти достиг. Осталось взять пару чемпионских титулов.       — Всего пару? Маловато для тебя, — смеется Марк.       — Ну, может, пару десятков, — вторит ему Себ.       — Теперь я точно узнаю Себастьяна Феттеля, которого встретил четыре года назад.       Они не говорят о том, что Марк сбежал, или о том, почему Себ тогда поцеловал его, потому что это убьёт всю лёгкость момента, но Марк ловит себя на мысли, что хотел бы обсудить все недопонимания, возникшие тогда.       И они обязательно обсудят — просто чуть позже.

***

      Первые попытки совместной работы слегка неловкие, и Кими даже позволяет себе посмеиваться над ними, когда слушает жалобы Себа на то, что Марк бурчит каждый раз, когда он говорит что-то глупое по связи, но к началу сезона удаётся выстроить куда более удачную связь: Себ, конечно, продолжает быть мелким засранцем, который шутит во время серьёзных моментов, но Марк привыкает и начинает понимать, что такое поведение расслабляет его собственный нервный характер.       Это не мешает ему почувствовать желание стукнуться головой об стену, когда Себ получает свой первый штраф.       — Поздравляю, — Марк говорит в микрофон со смесью разочарования и веселья, — ты вошёл в историю как пилот, получивший штраф за первые несколько секунд дебюта в Формуле-1.       — Не забывай, что ты разговариваешь с человеком, который едет на скорости трёхсот километров в час, scheiße! — пылко отвечает Себ, вызывая у него смешок. — Будь чуть более краток, пожалуйста!       — Это не мешает тебе помнить английский, — продолжает веселиться Марк, — я говорю, что ты идиот и получил штраф.       Себ не удосуживается выключить связь, когда отчаянно стонет, но его горечь быстро сменяется смехом: видимо, осознание настигает эту блондинистую голову, потому что вряд ли кто-то ещё за всё время существования гонок — или по крайней мере конкретно Формулы-1 — получал штраф так же быстро. В этом есть и плюсы, потому что теперь хотя бы можно утверждать, что Себ по-настоящему владеет скоростью, пускай пока и пользуется своим талантом не по назначению. Нельзя назвать это неудачной гонкой, потому что Кими оказывается на подиуме, но даже если бы Себ приехал на последнем месте, Марк всё равно нашёл бы его, чтобы поздравить, — именно это он делает, когда все достигают финиша и приходит время встретить пилотов. Кристиан первым хлопает Себа по спине и говорит что-то в ухо, когда тот снимает балаклаву, а затем Марк замечает, что среди толпы чужие светлые глаза бегают в поиске кого-то конкретного и останавливаются лишь в тот момент, когда находят его взгляд. Марк кивает с улыбкой и салютует двумя пальцами, а Себ, кажется, расценивает это как намёк: он отмахивается от внимания Кристиана и идёт сразу к Марку, всё ещё держа шлем в руках.       — Наш уважаемый мистер Хорнер, strenger Mann, настаивает на вечеринке, — улыбка на его лице всё такая же широкая, как четыре года назад, а щеки краснеют, но теперь не от смущения, а от жара после гонки, — Кими шутит, что это не в честь его второго места, а в честь моего штрафа.       — Разве фишка с немецкими прозвищами не была только для меня? — Марк цепляется за незнакомое слово и делает наигранно обиженное лицо, хотя выходит весьма скверно, учитывая его сомнительные актёрские данные. Это заставляет Себастьяна улыбнуться только шире.       — А что, ревнуешь, großen Mann?       Марк пожимает плечами и не находит в себе ревности, потому что знает, насколько сильно Себ хотел именно его в качестве гоночного инженера, а это всяко дороже любых прозвищ.       — Знаешь, я долгое время ломал голову, что же означает это твоё, — он вращает ладонью и криво повторяет то самое «großen Mann» с сильным акцентом, — и как же я разочаровался, когда узнал, что почти вся семья Феттелей называла меня просто высоким человеком.       — Ну, ты действительно высокий, — отвечает Себ, даже не думая смеяться над тем, как нелепо звучит чужой немецкий, — и, вроде как, человек. Всё сходится. В любом случае… я хотел спросить, будешь ли ты, ну, на вечеринке?       — Хотелось бы. А ты?       — Конечно! Я что, идиот?       Марк поднимает брови.       — Ещё какой.       В ответ на это он получает закатанные глаза и высунутый язык — напоминание о том, что Себ не до конца вышел из того возраста, когда подобные жесты ещё уместны, но теперь его дурачество выглядит не как детское баловство, а скорее как настоящая уверенность. Сейчас Себ точно уверен в себе — и это даже не маска, за которой прячутся подростковые комплексы, — так что не боится совершаемых ошибок и не боится показаться полным идиотом, ведь знает себе цену. Марк сожалеет, что не мог наблюдать за его взрослением, ведь тогда, быть может, в нем не начали зарождаться чувства, подозрительно похожие на симпатию более глубокую, чем просто привязанность к человеку, которому он помогает выживать на трассе.

***

      Веселье можно ощутить даже в воздухе: вся команда празднует первую победу в сезоне, пока Кими, привычно отмахиваясь от поздравлений, методично напивается. Марк уже наблюдал за этим, так что имеет представление, с чем предстоит работать, и именно он оказывается тем, кто насильно запихивает Кими в такси. Не самая худшая обязанность, но стоит признать, что и не лучшая. Марк возвращается к остальным, чтобы ещё немного расслабиться за счёт Ред Булла, раз уж есть такая возможность, и вместе с бокалом символичного шампанского выходит на пустующий балкон. Хочется верить, что это выглядит скорее загадочно, чем жалко: одинокий гоночный инженер юного таланта, курящий в полном одиночестве с алкоголем в руках, — но Марк не строит надежд, радуясь, что по крайней мере его никто не видит.       Или не видел — до этой секунды.       Чужие тихие шаги тяжело уловить из-за шума толпы, и Марк понимает, что рядом есть кто-то ещё, когда низкий силуэт уже опирается спиной на перегородку балкона. Марк не вздрагивает, краем глаза узнавая светлые волосы Себа.       — Не знал, что ты куришь, — тянущиеся гласные и слегка невнятное произношение, в котором отчётливо слышно немецкий акцент, намекают на то, что кое-кто слегка перебрал, и Марк со смешком делает глоток из бокала.       — Не знал, что у тебя есть привычка следить за людьми, — парирует он.       — Просто хотел поговорить, — голос Себа становится тихим и серьёзным, поэтому Марк кивает, не пытаясь больше отшучиваться. Приятно знать, что теперь нет нужды искать подход в разговоре с нервным подростком, который прикрывает свои слабости за гиперактивностью.       — Извини за то, что было четыре года назад, — после недолгого молчания говорит Себ, медленно подбирая слова. Марк решает, что в таком состоянии его английский становится чуть хуже, но он так хочет донести свою мысль, что готов потратить время. — До сих пор помню, как… Ну. Я тогда подумал, что ты пробыл у нас почти два месяца. Скоро ты бы уехал, а я мог остаться ни с чем. Позже дошло, что для тебя это было странно. Так что. Да. Ага. Извини.       Марк задумчиво курит.       Какое-то время его действительно беспокоила вся эта ситуация, но нельзя сказать, что она глобально повлияла на жизнь, не считая того, что пришлось уезжать из Германии раньше, чем планировалось, поэтому спустя всего полгода Марк смог выкинуть из головы тот самый момент, который нарушил хрупкий баланс в его голове. Выходит, Себастьяну особо и не за что извиняться, и всё же приятно получить эти слова, так что Марк кивает.       — Отчасти ты мне помог, потому что без всего этого, — он делает неопределённый жест рукой, — недоразумения я, наверное, потратил бы ещё больше времени на то, чтобы вернуться в Формулу кем-то, кроме пилота.       — Но ты сбежал, а это было больно, — бурчит Себ.       — Знаю, — Марк удерживается от печального вздоха, который станет лишним в их интимном разговоре, и лишь пожимает плечами, поворачивая голову, чтобы иметь возможность посмотреть в чужие глаза, — раньше я постоянно сбегал, в этом и была проблема. Ещё в Хеппенхайме я восхищался тем, как ты не боишься идти вперед, и именно благодаря тому, что я увидел, как какой-то мелкий пацан может решиться на поцелуй со взрослым мужчиной, я решил хотя бы попытаться больше не сбегать. И вот мы здесь, разговариваем. Ты всё такой же назойливый, но повзрослевший, а я всё такой же нудный, но переставший бежать.       — Думаю, для гоночного инженера быть нудным — это даже плюс, — губ Себа трогает кривая пьяная ухмылка. — Я рад, что мы обсудили это.       — Мы не обсудили то, что ты чувствуешь сейчас, — решается сказать Марк.       Он не дурак, а по прошествии лет научился распознавать неоднозначность во взаимоотношениях ещё лучше; в конце концов, свет клином не сошёлся на Энн, так что у него было время попробовать отношения с другими людьми, но всё это приводило к неудачам — пришлось принять свою судьбу и уйти с головой в работу, а теперь Себ стоит здесь, после первого гран-при в сезоне, весь такой красивый и слегка пьяный, позволяя себе ещё больше, чем позволяет в обычном состоянии. Марк слышит в его интонациях отголоски тех старых чувств, что однажды испортили всю их странную дружбу, пока сам не может до конца разобрать, какого рода симпатию испытывает к Себастьяну.       — Я не собираюсь накидываться на тебя с поцелуями, — фыркает Себ и утыкается лбом в его плечо с тихим смехом, — но не хочу врать, что это магическим образом испарилось. Я думал, что за четыре года успел отойти, но затем мы встретились лично. Это будто увидеть тебя новыми глазами. Verstehen?       Неловко признаваться, что Марк точно понимает, о чем говорит Себ.       Их диалог сходит на нет, потому что продолжать тему не имеет никакого смысла, раз уж Себ сам сказал, что не собирается снова поступать так же глупо и опрометчиво, как несколько лет назад, но они всё равно продолжают стоять на балконе — и стоят непозволительно близко друг к другу.

***

      Не то чтобы они избегают друг друга, но с того разговора проходит месяц, в течение которого Марк не получил ни одного сообщения от Себа, хотя раньше он назойливо докучал бесконечным спамом, тратя на смс слишком много денег. Их отношения остаются на уровне коллег, и Марк ценит это, но временами скучает по пустой весёлой болтовне и по дурацкой улыбке Себа, которая оголяет его зубы, ставшие ровными после брекетов. Еще хуже то, что он сближается с Кими, чей образ жизни был лёгким и слегка хаотичным, а в перспективе это может повлиять на состояние организма и будущий титул, но Себ клянется Кристиану, что не выпивает вместе с Кими, а лишь наблюдает за общим весельем.       В пятницу они вдвоём корректируют настройки болида, в субботу — Себ берет поул, а в воскресенье получает DNS из-за неожиданных проблем с двигателем, который ещё вчера был в полном порядке. Он выглядит злым и разочарованным, когда вылезает из кокпита, наблюдая, как маршалы толкают махину в боксы, пока остальные готовятся заново стартовать — нормально стартовать.       Марк снимает наушники: ему больше нечего делать в этом месте, раз Себ не смог стартовать, — и выходит прямо навстречу к сидящему за ограждениями силуэту. Кристиан никак не комментирует это, но молча кивает в знак одобрения; ему всё ещё необходимо следить за прогрессом Кими, поэтому спасать Себа сейчас является задачей Марка.       Довольно тяжело втиснуться в узкий проход, ещё и маневрировать между волонтёрами, которые следят за трибунами, но в итоге Марк оказывается в той самой безопасной зоне, где Себ всё ещё ковыряет пальцами траву и буравит взглядом свой шлем, будто тот даст все ответы. Наплевав на внимание зрителей и камер, Марк садится рядом, потому что знает: разговор всё равно останется только между ними — разве что, может, кто-то из смотрящих умеет читать по губам, но это вряд ли.       — Раз уж гоночный инженер тебе сегодня не нужен, могу побыть гоночным психологом, — Марк пытается начать диалог полушуткой, но веселее Себ не становится, а это уже проблема, — эй? Серьёзно, можем поговорить об этом.       — Zum Teufel! — по одной только интонации можно сделать вывод, что это вряд ли какое-то приличное выражение или согласие на неловкую попытку почти публичного сеанса психотерапии. — Это просто нечестно.       — Даже спорт не всегда бывает честным, — философски замечает Марк, — но впереди две трети сезона, а ты на третьем месте по очкам, хотя это только первый год в Формуле. Чего-то оно точно стоит, а?       Себ шмыгает носом, и это не звучит как грусть — больше похоже на злость, которую он не спешит скрыть.       — Хочу уйти отсюда, — заявление слишком громкое и уверенное для того, кто ещё в детстве так яро доказывал, что станет чемпионом, — и ещё хочу штрудель.       Диетолог вряд ли будет в восторге.       Марк поднимается с земли и подаёт руку Себу, который, ни секунды не раздумывая, принимает помощь и тоже выпрямляется, и вряд ли есть в мире хоть что-то лучше, чем абсолютное безразличие Себа к всеобщему вниманию, которое прямо сейчас точно обращено на них. Марк замечает эту разницу между ним и Кими: разговоры с журналистами, интервью и съёмки для Кими являются неприятной частью работы, которую он не выполняет, потому что предпочтет лишний штраф за несоблюдение договора наигранным откровениям перед камерой, в то же время Себ не против светить мордашкой, но готов делать это исключительно в своём стиле — флиртуя с бедными репортёршами и отшучиваясь на любые вопросы. И то, что сейчас Себ уходит вместе с ним под тысячей взоров, является не актом протеста или частью образа, а просто им самим.       Как самый (или лучше сказать: единственный) рациональный человек из них двоих, Марк находит Кристиана, чтобы предупредить об уходе до конца гонки, и почти за шкирку тащит Себа в моторхоум, заставляя его переодеться, пока запах пота не впитался в огнеупорный костюм намертво. Не то чтобы смена одежды делает ситуацию лучше, но они всё равно идут прямо за пределы паддока, чтобы отыскать ближайшее заведение, в котором могут предложить сносный штрудель. Марк с нежностью вспоминает, как Хайке время от времени выпекала его с домашними яблоками, угощая не только семью и Марка, а ещё соседей и знакомых. Уставшая официантка, к счастью, не узнает в Себастьяне новичка из Формулы, и Марк выдыхает с таким облегчением, будто является ещё и его личным пиар-менеджером, который должен следить за всеми попадаемыми в интернет заголовками.       Хочется списать это на былую привязанность — и не получается.       — Может, лучше прямо сейчас свалить отсюда и начать жить на отшибе, ухаживая за пчёлами, — Себ задумчиво ковыряет свой штрудель, пока Марк делает глоток кофе. Они поменялись местами в каком-то смысле, потому что теперь о побеге от проблем размышляет именно Себ. — Всегда любил пчёл.       — Ты и гонки всегда любил, — напоминает Марк, — а пчёлы вообще-то могут ужалить. То есть… Не то чтобы у меня хорошо с метафорами, но я пытаюсь сказать, что в любом деле так или иначе будут проблемы. Уж ты-то знаешь, что я сталкивался с подобным, верно? И являясь куда более опытным в этом вопросе, могу точно сказать, что пчеловодство не лишит твою жизнь трудностей.       — Говоришь так, будто я всё ещё просто ребенок, — Себ пихает прямо за щёку кусочек десерта и щурит глаза.       — Ты никогда не был просто ребёнком.       — Четыре года назад ты говорил что-то похожее, — ауч, это действительно серьёзное обвинение, ещё и весьма точное. Марк хмурится, но в основном из-за злости на себя.       — Снова возвращаемся в прошлое? — не то чтобы это плохо, потому что теперь есть, с кем обсудить тот короткий эпизод, который похоронен на задворках памяти, а Марк просто человек, которому тоже хочется понимания. — Себ… То, что ты был ребенком, не значит, что ты не мог быть особенным.       — Сейчас я не ребёнок, — он немного склоняет голову с любопытством.       — Сейчас ты мой подопечный, если позволишь.       — Но ты не говоришь, что всё происходящее невзаимно.       От нервов болезненно скручивает в животе, и Марк снова хмурится, ставя чашку на блюдце. Ради всего святого: ради Кристиана, команды, Кими, ради чемпионства и кубка конструкторов — он должен сейчас же пресечь на корню эти чувства, даже если потребуется врать Себу о том, что это игра в одни ворота. И всё же что-то не даёт сделать этого — не даёт солгать.       — Я не могу точно сказать, взаимно это или нет, — вздыхает Марк, — ты… волнуешь меня. Но у нас общая цель, которая слегка мешает любой романтике.       — Разве мешает?       — Себ, да.       — Я годами был влюблен в человека, которого знал пару месяцев. Как видишь, это не помешало мне прорваться сюда.       Кажется, у Марка начинает дёргаться глаз.       — Ты не должен быть таким откровенным, — строго отвечает он.       — А ты не должен говорить слово «волнуешь» таким голосом, — Себ двигает опустевшую тарелку на край стола, чтобы занять свободное теперь место локтями и склониться лицом ближе к Марку. Он упирает подбородок в ладони и щурится, как от летнего солнца. — Потому что теперь это волнует меня.       — С тобой так сложно, — признается Марк, на секунду затаив дыхание от красоты чужих глаз.       — Зато весело.       — Надо вернуться в гаражи к концу гонки. Нам обоим ещё предстоит разобраться с машиной, а Кристиан точно уже готов убивать, — резкое смещение фокуса на другую тему неприятно бьёт по ушам и сердцу, но нет никакого смысла загонять себя в ещё большую ловушку разговором, который потенциально может привести его к согласию. Согласию на двусмысленные переглядки, регулярные касания и поцелуи. Черт возьми, то, что было четыре года назад, — неловко, невзаимно и странно, а происходящее сейчас трепетом отзывается внутри, воздух почти искрит между ними, и Марку даже интересно ощутить вес Себа на своих коленях.       Себ считывает это, но не настаивает. Он отстраняется и встаёт из-за стола.       — Платишь ты. Вложение в моё чемпионство, ага?       Глаз определённо дёргается.

***

      Во время двухнедельного перерыва Марк обещает себе заняться подготовкой к предстоящему уикэнду: может, тренироваться ему и не надо, а вот тщательно анализировать записи с гонками Себа — ещё как необходимо. Конечно, это не делает ситуацию лучше, но что поделать. Он записывает каждую деталь в блокнот, останавливая видео и фиксируя недочёты, которые мог бы исправить, когда на телефон приходит сообщение. Со времен работы с Кими — которые казались такими далёкими — закрепилась традиция ставить отдельный звук для подопечного, и теперь Марк мгновенно понимает, кто именно написал. В чате валяется сообщение с фото семьи Феттелей и подписью: «они были бы рады увидеть тебя».       Марк вглядывается в пиксели. Фабиан заметно вырос, а Мелани и Стефани стали выглядеть солиднее, в то время как старшие Феттели будто застыли во времени: мягкая улыбка на лице Хайке и сеточка морщин под глазами Норберта не изменились. Знают ли Стефани и Мелани о том, кому Себ отправил фото? Как Хайке и Норберт относятся к Марку после побега? Нравятся ли Фабиану гонки так же сильно, как Себу?       Это иррационально — быть привязанным к семье, которая годы назад на пару месяцев приютила его за скромные деньги, но Марк учится принимать нелогичность в себе, поэтому пытается не осуждать за тёплые чувства, которые рождаются при виде фото.       Он не отвечает, не принимает приглашение и не собирается тут же сорваться по первому зову Себа, но всё равно сохраняет изображение на телефон.

***

      Посреди ночи ему звонит пьяный Кими, который признается в любви — абсолютно братско-наставнической, безусловно платонической — и просит вызвать ему такси, потому что он «проебал эти ебаные деньги, понимаешь?»       Марк понимает и вздыхает. Просит назвать адрес, а затем садится в свою машину, чтобы выехать прямо туда, где пьяным оказывается не только Кими, но и Себ.       — Споил всё же, — ровно произносит Марк, видя их на обочине у бара, — завтра практика, если что.       Кими пожимает плечами, пока Себастьян хихикает — и это так нелепо, что Марку бы самому улыбнуться, молча развести их по отелям и вернуться к себе, чтобы лечь спать, но он не улыбается. Открывает двери своей машины? Да. Довозит Кими? Да. Довозит Себа? Технически — да, но вообще-то он оказывается в доме Марка, посреди австралийских ловушек от насекомых и лёгкой жары, потому что сейчас гран-при Мельбурна, а Марк слишком слаб, чтобы отказать себе в возможности просто посмотреть, впишется ли Себ в его дом. Вписывается, будто назло.       — Почему сюда? — интересуется Себ, сбрасывая кроссовки.       Несколько раз промахивается, пока носком одной ноги пытается поддеть заднюю часть второй.       — Потому что я устал, — врет Марк. Затем передумывает. — И потому что ты меня волнуешь.       — Приятно знать, — Себ справляется с обувью и тут же виснет на нем, обнимая за шею, будто невеста на выданье. От него пахнет виски и какими-то фруктами, Марк не хочет спрашивать, откуда взялся аромат фруктов, но хочет докопаться до той части себя, которую привлекает этот запах, чтобы навсегда от неё избавиться. Он не пытается отлепить Себя, но уворачивается каждый раз, когда большие мягкие губы пытаются впиться в его рот. В итоге поцелуи остаются на щеке. — Ну пожалуйста…       — Не стоит портить рабочие взаимоотношения, — Марк мягко отстраняет его и ведёт к своей кровати.       Как бы сильно ни хотелось лечь рядом, он уже знает, что завалится на диван: в конце концов, это Себ работает телом и это ему надо проснуться хотя бы в относительном порядке, без болей в спине по крайней мере, а Марку будет достаточно того, что он соображает.       — Разве это испортит?       — Может.       — Мне нужна мотивация для завтрашней rennen.       Тяжело признавать, но немецкий понемногу начинает возбуждать.       Марк помогает снять кроссовки и верхнюю одежду, прежде чем уложить Себа на простыни.       — Твоей мотивацией должен быть титул.       — В последнее время всё стало сложнее, — мычит Себ и дёргает его, чтобы заставить сесть на край. Приходится подчиниться. Что ещё делать, когда Себастьян такой раскрасневшийся, глупый и навязчивый? — Конечно, титул всё ещё… Всё ещё моя мотивация, но я бы хотел знать, что буду получать belohnen после каждой победы не только в виде трофея. Всё равно домой позволяют забирать только копии, а не, ну, настоящие. Я хочу что-то настоящее. Хочу знать, что ты гордишься мной, что для тебя эти победы так же важны.       Неловкие пьяные запинки в произнесенных, которые Марк знает слишком хорошо благодаря Кими, почти отсутствуют, и он начинает подозревать, что не так уж Себ и напился, если способен настолько чётко говорить на чужом языке. Это может быть отличным поводом прогнать его, отправить в отель хотя бы назло, но ничего не происходит.       — Просто поцелуй. Пожалуйста, Марк.       Большие зелёные глаза смотрят с такой жаждой, которую сложно описать: это не то инстинктивное желание выпить как можно больше воды после долгой засухи и не то, как люди смотрят на еду после голодовки, — что-то большее есть в расширившихся зрачках Себа, и Марку не нужно зеркало, чтобы знать, насколько похож его собственный взгляд. Где-то в груди неприятно тянет от чувства вины. Марк касается его волос и нежно сдвигает налипшие пряди со лба — невозможно удержаться. Себ ловит его ладонь, перемещая руку себе на щёку, и льнет к этому касанию.       — Пиарщики не будут в восторге. Я почти уверен, что наши рабочие договоры предусматривают штраф за такое.       — Мне плевать на СМИ, договоры или ещё какую чушь, — понемногу голос начинает снижаться, давая понять, что Себ скоро уснёт. Марк гладит кожу большим пальцем, ощущая трепет. — Ты единственный человек, который мотивирует меня настолько сильно. Не считая vater, конечно же. Не знаю, какими ещё словами я должен объяснить, что liebe dich.       — Спи, — отвечает Марк и последний раз позволяет себе погладить щёку.       Себ, наполовину прикрывший веки, тут же начинает сопеть, будто ему нужно было услышать разрешение, чтобы окончательно провалиться в сон. Марк ещё пару минут наблюдает за тем, как поднимается и опускается чужая грудь, просто чтобы удостовериться, что завтра Себастьян не будет слишком уставшим, а затем отправляется на диван в гостиной, где ещё какое-то время просто пялится в потолок, пытаясь понять, не послышалось ли ему.       Liebe — то слово, которое часто можно услышать, когда дело доходит о красивых признаниях на других языках.

***

      Практика проходит удачно, есть пара проблем с балансом, но Марк собирает данные, чтобы настроить болид, пока Себ каждые пару кругов включает радио, чтобы сказать какую-нибудь глупость, не относящуюся к делу. В нем то и дело скользит легкая тревожность, особенно хорошо это ощущалось сегодня утром, когда они вместе отправлялись в паддок. Себ тогда сказал, что понимает: команда ставит в приоритет Кими как более опытного пилота, даже если ему самому всё равно на победу. Эта мысль преследует Марка до сих пор.       — Уже чувствуешь мотивацию? — спрашивает он по радио без тени иронии в последние секунды.       Себ не успевает ответить.       В итоге они встречаются лишь ближе к ночи, когда журналисты отстают с вопросами, а фанаты — с просьбами о фото или автографе.       — Ты так и не ответил, согласен ли на поцелуй, — произносит Себ.       Точно — не таким уж и пьяным он был.       — Это ведь будет не ради мотивации, — Марк поднимает брови и оглядывается в страхе, что такой интимный разговор могут подслушать, — а если начнётся, то не закончится.       — Это всё ещё не отказ.       — Потому что мне не хочется отказывать.       — Марк. Не сбегай, хорошо?       — Если возьмёшь поул, я… Я бы хотел поцеловать тебя. Я бы хотел поцеловать тебя прямо сейчас, но какой тогда смысл? Пускай ты пересечешь флаг первым, зная, что я хочу этого.       — А если в воскресенье одержу победу?       — Я… — в горле пересыхает. — Мы можем пойти дальше. Но после этого пути обратно не будет. Тебе нужна мотивация — вот она, но после мы не сможем оторваться друг от друга, это уже не сработает.       — Для меня будет работать.       Они смотрят друг на друга, пока кто-то из инженеров не зовёт Себа.       Это будут долгие, очень долгие дни.

***

      Себ берет поул, Кими — р3.       Команда хочет вытянуть их в небольшое празднование, но Себастьян оправдывается отдыхом перед настоящей гонкой, а Марк молча следует за ним, зная, что внимание переключится на Кими и никто не заметит, что они сели в одну машину.       — Было бы достаточно зайти в мужской туалет, знаешь, — нервно усмехается Марк.       — Фу, нет. Наш первый поцелуй не будет в туалете. Спасибо большое.       — Вообще-то не первый, — напоминает он. Себ смущённо прячет покрасневшие уши плечами, утопая в сидении авто, и отворачивает голову к окну, где мелькают редкие горящие окна в домах Мельбурна.       — Всё равно хочу переночевать у тебя, — тихое признание заставляет Марка крепче сжать руль, будто он и так не ожидал этого, — мне так спокойнее.       — Я всё ещё собираюсь лечь на диване, — предупреждение звучит глупо.       — Как хочешь. В воскресенье не останется выбора.       — Смотрю, ты уже уверен в победе. Это хорошо.       Себ хмыкает.       Весь путь до дома они проводят в уютной — даже не неловкой — тишине, пока Марк не отстегивает ремень безопасности. Приходится постараться из-за дрожащих рук, и Себастьян с его громким сбившимся дыханием вообще не помогает. На пороге они мирно снимают обувь, будто ничего такого не происходит, а затем Марк уходит на кухню заваривать зеленый чай, пока Себ изучает дом, который вчера не успел осмотреть. Он трогает каждое фото в рамке и проводит пальцами по пыли на телевизоре. В ответ на немой вопрос Марк пожимает плечами: большую часть времени он проводит в разъездах, так что это место пустеет, а убираться некому. Последний раз, когда родители приезжали сюда, это закончилось ссорой, так что Марк больше не пробовал налаживать эту часть своей жизни. А отношения у него никогда не были достаточно длительными.       Может, в этот раз повезёт, если уж Себ хранил свои чувства целых четыре года, а Марк смог увидеть его настоящим и влюбиться достаточно, чтобы игнорировать определённые моральные установки.       Марк отворачивается обратно к кухонной стойке, чтобы найти нужную упаковку, и именно в это время Себ срывается: широкими шагами пересекает пространство, заставляя его обернуться, и дёргает за ворот футболки. Память услужливо стёрла то неловкое столкновение губ много лет назад, так что Марк не может сравнить, насколько поцелуй отличается от первого, зато может с уверенностью заявить: Себ не очень хорошо целуется. Он слюняво лезет сразу в рот и стукается своими зубами об его, недовольно мычит, когда Марк пытается перехватить инициативу, а ещё лезет руками туда, куда лезть — хотя бы сегодня — точно не стоит. Марк не выдирает его руки из-под футболки, но разрывает поцелуй с уставшим вздохом.       — Тебе ещё учиться и учиться, чемпион, — улыбается он, касаясь ладонью мягкой щеки. Себ снова льнет к прикосновению, будто ласковый щенок.       — Если с тобой, то я только рад, — на лице нет ни капли обиды за прямое замечание.       Марк любит это в нем.       Он не может утверждать наверняка, любит ли Себа целиком, без остатка и до самых кончиков пальцев, но есть черты, которые невозможно не полюбить, — и это одна из таких.       — Попробуй не быть таким жадным, — советует Марк и теперь первый накрывает его губы.       Поначалу Себастьян удивлённо хнычет, а затем вливается в новые правила. Не пытается пробраться языком, чтобы запихнуть его поглубже, и не лижет, как — о боже, опять это сравнение — собака. Он двигается в том же темпе, что и Марк, принимая и отдавая ровно столько, сколько нужно.       — Способный ученик, — шёпотом хвалит Марк, когда нехотя отрывается и прислоняется своим лбом к его.       — Люблю похвалу, — отвечает Себ.       — Иначе быть и не могло.       — Только у тебя щетина колется, я завтра весь красный буду от раздражения, сделай с этим что-нибудь.       — Маленький командир.       Себ довольно урчит.       Они продолжают целоваться: делают это по пути к дивану, делают, почти не отрываясь, когда включают телевизор, делают перед сном, когда Себу приходится чуть ли не приказывать идти в кровать, потому что он никак не хочет отлипать. Марк гладит его красивое лицо и перебирает волосы, сидя на краю кровати, пока в голове противным звоном раздаются сомнения. Конечно, являясь частью внутреннего мира Формулы, Марк знал ситуации, в которых гонщики спали друг с другом (что никогда не закончилось счастливо), но ему не доводилось сталкиваться с чем-то подобным. В смысле… Наверное, Марк должен быть кем-то вроде наставника, если угодно. Он старше, опытнее, пускай так и не получил лицензию и не взял своё здесь, а Себ — дерзкий новичок, желающий перевернуть мир. Идеальное сочетание. Наверное, даже слишком.       — Du denkst so laut, Liebes, — сквозь сон бормочет Себастьян.       — Не оговорись завтра по радио, пожалуйста, — в ответ на тёплую хрипотцу в голосе не остаётся ничего, кроме как защищаться заботливым замечанием, — и я всё равно не понял ничего, кроме того, что ты назвал меня «дорогой».       — Ну, ты и правда Liebes для меня.       Напоследок Марк целует его лоб, отодвигая волосы.       Нервы немного отступают.

***

      За пару часов до гонки паникующий Себ забегает в гараж Ред Булл, где Марк в сотый раз изучает данные телеметрии вчерашней практики; поначалу он даже не замечает мелькающий комок нервов где-то позади себя, но игнорировать это становится сложнее, когда спину снова и снова задевают чьи-то шаги. Марк оборачивается и видит, как Себ размахивает руками в споре с Кристианом. Их взгляды встречаются, и Себ становится ещё более тревожным. Марк дожидается окончания разговора и тянет почти за шкирку прямиком в моторхоум, чтобы запереться в комнате Себа.       — Что происходит?       — Эм, — Себ неловко тупит в стену, — семья захотела устроить сюрприз, они приехали сюда и попросили Кристиана не говорить…              — Господи, — Марк начинает смеяться и хватается за чужое плечо, — я думал, там что-то серьёзное! Почему ты так переживаешь?       — Боялся, что тебя это смутит, — признается Себастьян, краснея до шеи.       Марк двигает ладонь прямо к тому месту, которое отчётливо меняет цвет, и чертит круги большим пальцем рядом с кадыком. Нежная улыбка касается его губ при мысли о том, что Себ действительно беспокоится из-за реакции Марка и что он понимает, насколько события прошлого были неловкими.       — Я пережил это, — отвечает Марк, продолжая ласкать шею, — конечно, будет странновато, но я уже представлял, как рано или поздно столкнусь с ними, поэтому тебе нет смысла бояться. Лишнее беспокойство сейчас сделает только хуже. Большие глаза наконец-то глядят на лицо Марка; проходит меньше пяти секунд, прежде чем они снова начинают целоваться — это становится зависимостью.       — Твои близкие сейчас там, поэтому иди к ним, — отрываясь, шепчет Марк, — я подойду чуть позже.       — Могу ли я им сказать, что… — Себ сглатывает. — Что мы с тобой, ну… Scheiße! К черту, к черту. Мы же вместе, да? Теперь? Можно им сказать?       — Это точно хорошая идея? — Марк сводит брови.       Не то чтобы он против, но эти отношения начались буквально вчера, пускай их история длится куда больше, и никто не знает, что будет дальше: может, Себ поймёт, насколько Марк ему не подходит, может, Марк очнется и вспомнит, что это опасно, может, ещё что-то. Может, Мелани и Стефани уговорят брата отказаться от него. Или Хайке разочаруется. Много вариантов.       — Не знаю, но я так сильно хочу. Будет больно скрывать настолько важную часть моей жизни.       И если раньше у Марка был выбор, то теперь, когда он слышит отчаяние в этой просьбе, нет никакой возможности отказать.       — Тогда сделай это. И дай знать, если они захотят меня, не знаю, избить.       Себ смеётся, отпуская страхи.       Этого должно хватить.

***

      Времени на то, чтобы пересечься надолго, нет, а Себ молчит насчёт разговора с семьёй, так что Марк старается не загадывать наперёд и не пытаться предугадать, что же означает его молчание, вместо этого сосредоточившись на гонке. Поул-позиция и самый мягкий комплект шин обеспечивает быстрый старт, а план по распределению пит-стопов практически безупречен; на горизонте не предвещаются ни дождь, ни машины безопасности, ни отвлекающие факторы, и даже Кими, чей опыт позволяет играть по-грязному, оставляет их борьбу честной. После смены шин приходится воевать за позицию с Дженсоном какое-то время, но свежие шины обеспечивают андеркат, так что Себ приезжает первым.       Заработанные очки двигают его с третьего места в чемпионате прямиком на второе, а во время немецкого гимна Себастьян улыбается так широко, что Марк заряжается этой энергией. Много времени уходит на церемонию награждения и интервью, а к моменту окончания официальной части Себ вылавливая его среди общей толпы, чтобы повести прямиком к семье.       Норберт первым тянется пожать его руку — вряд ли плохой знак, верно?       — Приятно снова встретиться, Марк, — он кивает.       Хайке, не желая церемониться, и вовсе обнимает, будто родного сына, пока Мелани и Стефани, держа повзрослевшего Фабиана за плечи, коротко кивают — почти синхронно.       — Я… Да. Мне тоже очень приятно, — он сглатывает, делая шаг назад, и Себ вертит головой туда-сюда, будто не зная, к кому обратиться первым делом.       — Мы же не будем делать вид, что я не встречаюсь с Марком, да? — спрашивает он. Атмосфера становится неловко — и это ещё мягко сказано, зато Себ сияет так, словно не замечает заминки сестёр.       — Я помню, как вы купили мне пирог! — прерывает Фабиан молчание, напоминая своей шумностью Себастьяна, и обстановка снова становится более непринуждённой, потому что все начинают смеяться. Мелани треплет его по волосам.       — Ты хотя бы не стал одержим großen Mann и не выслеживал каждый его шаг, — саркастично замечает Стефани, вряд ли до конца одобряющая их отношения, но по крайней мере она не делает никаких комментариев на этот счёт.       Себ говорит что-то на немецком и хватает Марка за предплечье.       — Вы не против, если сегодня я проведу время с Марком?       Стефани хмурится, зато Хайке добродушно кивает.       — Очень надеюсь, что ты не увлечёшься слишком сильно, — отвечает Норберт.       — А если я хочу присоединиться? Вы ведь будете праздновать? А я теперь тоже гонщик! — в хитром прищуре Фабиана отчётливо читается желание подразнить их.       Все переглядываются.       — Тебе ещё рано, — переводит тему Мелани, — в смысле, для вечеринок. Сбор команды в честь двойного подиума и всё такое, да?       И, конечно, она прекрасно понимает, что никакого общего сбора не будет, но Марк благодарен за сглаживание углов, хотя и стыдится того, что будет делать с их братом и сыном этой ночью.       — Конечно. Ага. Мы пойдём, уже пора!       Себ обнимается с ними на прощание, пока Марк пытается не представлять то, что уже представил.       Он определённо попадёт в ад.

***

      Ощущение реальности покидает Марка примерно в тот же миг, когда они вместе переступают порог дома; уходит какое-то время на то, чтобы прийти в себя, пока Себ запирается в ванной на добрый час, и к тому моменту за окном так темно, что Марк догадывается о близости рассвета. Он бы с удовольствием застрял в душевой кабинке с мелким подлецом так же надолго, если бы был уверен в том, что сдержится, а пока остаётся только ждать его, нервно поправляя постельное белье, будто в этом есть хоть какой-то смысл.       Себ раскрывает двери, выпуская за собой клубы пара. На нем только полотенце, низко завязанное на бёдрах, и ухмылка, говорящая сама за себя.       — В следующий раз я хочу, чтобы от тебя пахло шампанским, — признается Марк, утягивая Себастьяна на колени.       Полотенце падает — под ним оказывается целое ничего. Спасибо большое. Можно уходить.       — Будет сложновато устроить, но я попробую, — хихикает Себ, стягивая с него футболку.       Марк поднимает руки, позволяя сделать это, а затем переворачивает их — опрокидывает худое тело на одеяло, чтобы залезть сверху. Дыхание Себа утяжеляется, а зрачки становятся шире, настолько шире, что издалека его зелёные глаза можно с лёгкостью принять за карие, и Марк проводит широкой ладонью по раскрасневшейся от горячей воды груди. Светлые короткие волоски кажутся такими милыми, и впервые Марк вообще считает волоски на чьём-то теле милыми. Раньше всегда было без разницы, сколько бы женщин или мужчин ни побывало под ним, а теперь это Себастьян Феттель, чья упёртость взяла верх.       — Долго смотреть будешь? — нотки юмора в его голосе не совсем уместны, так что Марк, как бы ни любил этот прелестный смех, специально проводит большими пальцами обеих рук по розовым соскам.       Действует именно так, как и планировалось: Себ теряет весь свой самоуверенный насмешливый вид и стонет, пытаясь выгнуться навстречу касаниям, но Марк не даёт этого сделать, опуская одну ладонь на талию и прижимая тело обратно. Со всеми этими тренировками Себ всегда балансировал на грани, чтобы поддерживать худобу, благодаря которой общий вес нагрузки уменьшался, а теперь Марк, чьё свободное время разбавляется предоставляемым командой спортзалом, так легко стискивает узкие бока. Отпечатки пальцев могут остаться наутро — более того: Марк собирается убедиться в том, чтобы они остались. Распаренная кожа кажется ещё нежнее, чем помнилось, и Марк оставляет поцелуй на щеке, перемещаясь к губам, а затем — очень быстро — к шее. Засосы на открытых местах оставлять нельзя, но он пользуется тем, что впереди целых две недели свободного времени, и слегка прикусывает выпирающую ключицу. Руки Себа тянут за волосы, но он не отстраняется, потому что хочет кусаться снова и снова — возможно, даже хочет съесть эти сладкие участки без остатка.       — Bitte, Марк…       Стон звучит умоляюще, и Марк опускается ниже — к рёбрам, которые тоже вызывают острое желание облизать, покусать и расцеловать, чем он и занимается. Твёрдый член Себа мажет прямо по ширинке джинсов, вызывая уже знакомое грязное ругательство на немецком, которое Марк точно так же хочет поглотить. С самого начала их сотрудничества он игнорировал свою чрезмерную симпатию к тому, как звучит Себ, когда переходит на родной язык, а теперь просто невозможно скрыть собственную реакцию: Марк с удовлетворением стонет, пока изучает языком каждую выпирающую кость рёбер.       — Тебе нравится это, правда? — задыхаясь, спрашивает Себ. — Нравится, когда я говорю по-немецки. Mein Gott, уверен, тебя сводит это с ума.       — Меня сводит с ума мысль, что ты перестаёшь контролировать свой рот, — отвечает Марк, спускаясь к пупку. — Что забываешь сначала английский, затем — немецкий, и остаются только мольбы. Хочу довести тебя до состояния, в котором ты забудешь всё, кроме моего имени. Себ хнычет и сильнее сжимает пальцы в его волосах.       — Du bist nah dran, — говорит он. И не надо знать точный перевод, чтобы понять: Себ уже начинает понемногу растекаться и забываться от ласк, которые дарит Марк.       — Как думаешь, сколько раз подряд ты сможешь кончить?       — Scheiße, чёрт, чёрт, — задыхается Себ, когда губы Марка достигают основания члена, — не уверен, zwei, vielleicht drei. То есть, ах!       — Давай, малыш, попробуй сказать, — Марк лижет особенно выделяющуюся венку и сжимает в ладони яички, из-за чего Себастьян снова громко хнычет.       — Наверное, три, — выдавливает он, — Марк… Bitte…       — Я только начал, а ты уже готов кончить, — с хмыканьем замечает Марк.       Язык касается уздечки, собирая солоноватый предэякулят, и Себ пытается оттянуть его голову, при этом инстинктивно толкается бёдрами, будто не может определиться, чего хочет больше. Марк берет в рот головку, прежде чем заглатывает до середины — этого оказывается достаточно, чтобы Себ, крупно вздрогнув, излился внутрь. Марк отстраняется, понимая, что у него нет выбора, кроме как сглотнуть, но тут же обнаруживает, что на вкус не так уж и плохо. По крайней мере точно лучше, чем у прошлых одноразовых интрижек, которые могли уговорить его на то, чтобы глотать сперму.              — Это первый, — говорит Марк, вытирая подбородок, по которому тянется влага.       Черт, ладно, может, ему и нравится глотать, но только если это Себ.       — Я уже не так уверен, в своих силах, — шепчет раскрасневшийся и разленившийся Себ, конечности которого теперь бесполезно валяются по кровати.       Марк не даёт ему времени прийти в себя: почти сразу снова втягивает мягкий член в рот, зная, насколько болезненной может быть стимуляция после оргазма. Он протягивает руки, чтобы стиснуть соски, и туго сжимает губы, насаживаясь теперь до основания, потому что так гораздо проще взять целиком, чем когда стояк упирается прямо в глотку. Себ беспомощно начинает метаться по постели, и его ноги, до этого слишком расслабленные, сжимают голову Марка. Член медленно твердеет прямо во рту — чудеса юного организма. Марк отстраняется, когда чувствует, что может задохнуться или подавиться, и перемещается к внутренней стороне бёдер, чтобы оставить там пару куда более ярких засосов. Кожа здесь чувствительнее и нежнее, значит, эти укусы первые несколько дней ещё будут тревожить Себа.       Приходится оторваться: смазка валяется где-то тут, уходит некоторое — непозволительно долгое — время на то, чтобы отыскать её, и Марк сам готов рыдать от нетерпения, когда тюбик оказывается в руках. Себ изводится в жалких плаксивых звуках, когда Марк льёт смазку ему на задницу и себе — на пальцы. Дырочка уже слегка приоткрыта, манящая и горячая, не надо быть гением, чтобы знать, почему Себ так надолго застрял в душе и чем там занимался, но Марк всё равно приятно удивляется, когда с лёгкостью проскальзывает первой фалангой. Дальше идёт сложнее, но это не беда. Ему нравится, как тугие стеночки сжимаются вокруг пальца и как Себ снова рассыпается в мольбах на немецком, хотя кончил всего минут пять назад.       Приходится балансировать на грани: Марк держит во рту красную чувствительную головку, не опускаясь ниже, чтобы не дать кончить раньше времени, и растягивает Себа внутри, пытаясь найти простату. В такой позе это затруднительно, но Себу — пока что — хорошо и так, если судить по тому, как он снова и снова повторяет «bitte». Марк готов поверить, что это не простое вежливлое слово, а настоящая мантра.       — Сможешь вот так? Если я перестану трогать член? — спрашивает Марк, добавляя уже третий палец.       — Ах! Nein! Марк, nein-nein-nein, bitte! Не надо, пожалуйста…       — Я могу остановиться прямо сейчас и трахнуть тебя или продолжить, — более ласково говорит Марк, вынимая пальцы, чтобы поцеловать медленно сжимающийся вокруг пустоты ободок мышц.       — Weitermachen, — выдыхает Себ уже спокойнее, — второе, Марк, второе. Продолжай, даже если я начну плакать, хорошо?       — Ты уже плачешь, малыш, — тихонько смеется Марк, — и это очень горячо, блядь.       Себ больше ничего не говорит, возвращаясь в то самое состояние, когда не может быть достаточно мыслящим для того, чтобы связать слова в предложения.       На этот раз Марк использует язык, отмечая, насколько на самом деле «съедобная смазка» оказывается несъедобной, потому что отчётливый химозный привкус портит весь момент, но, в конце концов, он погружается в ощущения горячей тесноты достаточно, чтобы игнорировать это. С прикрытыми глазами и такой отдачей сложно следить за Себом и его действиями, но откуда-то Марк точно знает, что он даже не пытается самостоятельно дрочить себе: как минимум, его руки едва ли способны на что-то, кроме как цепляться за простыни, — так что Марк не церемонится, толкаясь к бугорку простаты и раздвигая чужие ягодицы ровно настолько, чтобы проникнуть ещё глубже. Смазка смешивается со слюной, влажные звуки становятся всё более развратными к тому моменту, как Себ стискивает его лицо бёдрами, а следующий оргазм накрывает даже быстрее прошлого. Марк чувствует это по дрожанию ног, которые всё ещё сжимаются, и по резким сокращениям мышц.       — Второй, — кивает он, отстраняясь и вытирая с подбородка влагу.       Себ смотрит на него отчаянно: глаза слегка покраснели от слёз, а ресницы слиплись, становясь ещё длиннее, но весь его вид так и кричит — «мне хорошо». Приходится потратить время, чтобы снять джинсы окончательно, и Марк жалеет, что не дал Себу сделать этого ещё в тот момент, когда они только начали, но есть особое удовольствие в том, чтобы наблюдать за тем, как Себастьян молит затуманенным взглядом в ожидании, когда Марк разденется.       Шуршание фольги презерватива напоминает о том, насколько они близки к моменту, когда наступит кульминация этой долгой истории — прошло уже четыре с половиной года, в течение которых вся жизнь сводилась к той точке, где они будут вместе, и Марк, забираясь обратно на кровать, не сдерживает порыва нависнуть над Себом И глубоко поцеловать его. Нежность, которую он вкладывает, любовь и жажда — всё это собрано вместе, и Себастьян даже в таком беспомощном состоянии улавливает интимность, поддаваясь порыву.       — Ich liebe dich wirklich, — шепчет он, прикрывая глаза.       Марк может не понимать точный перевод, но это не мешает ему быть уверенным в том, что сказал Себ.       Он приподнимает чужие бёдра и осторожно направляет головку.       — Всё ещё уверен? Мы можем остановиться на двух, — вопрос осторожный, совсем не в тон тому, как он вёл себя, когда доводил Себа до полного изнеможения.       — Давай уже, großer Mann, — улыбка у Себастьяна дрожащая.       И гореть Марку в аду за то, что он так слаб перед ним.       Движения плавные, медленные — чувствительное после двух оргазмов тело и так уже на грани, и Марк не хочет переборщить, но если Себ обещает, что справится, то нет смысла не верить ему. Держа одну руку для опоры, второй Марк касается взмокшей грудной клетки, чтобы добраться до соска. Будет сложно заставить возбудиться Себа снова, и всё же Марк готов постараться: он гладит влажную кожу и целует каждый участок лица, до которого способен добраться, пока входит по самое основание. Себастьян хнычет, цепляется за его плечи и поддаётся бёдрами навстречу сквозь боль сверхтимуляции. Его слёзы на вкус, несмотря на соль, кажутся самым сладким угощением. Марк застывает, давая время привыкнуть, и оставляет нежный поцелуй на мочке уха.       — Марк, — собственное имя звучит так хорошо, что невозможно оставить это без внимания, — Bewege dich. Продолжай, пожалуйста. Я готов.       Марк чувствует, как по правой щеке катится слеза — одинокая и не от боли или удовольствия, а от вида того, насколько Себ отчаянно хочет этого. Он качает бёдрами, чтобы выйти, а затем снова толкнуться вперед, и Себ начинает поддаваться в ответ, пока его член постепенно твердеет снова. Их тела тесно прижаты друг к другу, и Марк ощущает, как в низ живота утыкается головка члена. Он постепенно наращивает темп и продолжает целовать Себа, потому что в мире не остаётся ничего, кроме этого, а чужие ногти царапают спину так сильно, что нет ни единого шанса остаться без исполосованной наутро кожи, но это приятно.Марк дарит особенно глубокий поцелуй, а затем отстраняется и выпрямляется — руки Себа при этом беспомощно сползают с него и падают обратно на простыни, — чтобы схватиться за его бедро, приподнять, прижимая к своему боку, и уже в новой позе двигается жёстче. Вторая рука занята членом Себа: весь влажный и в сперме, но теперь не такой сочащийся, будто Себ выжал из себя всё что мог, но хватает и редких капель предъэякулята, чтобы скользить по стволу в темпе с толчками. Марк теряет самообладание медленно, но неотвратимо, его толчки сбиваются, а Себастьян стонет громче, захлёбываясь слезами и просьбами о большем.       Марк даёт это — попадает по простате, улавливая каждое дрожание тела под собой, и засаживается по самое основание. Шлепки яиц о кожу грязные, развратные, именно такие, как надо, но они не могут быть громче, чем их стоны, которые слышали бы соседи, не живи Марк в отдалении от других домов. Он рад, потому что эгоистично хочет оставить все стоны себе.       Проходит, наверное, не больше десяти минут, прежде чем Марк понимает, что вот-вот кончит. Это своего рода рекорд со времен подростковой жизни, но сейчас оно и к лучшему, потому что Себ начинает сходить с ума по-настоящему, значит, и его финал близко. Марк делает последние три толчка, погружаясь, кажется, ещё глубже, чем раньше — хотя куда уж там — и делает быстрые движения кулаком на члене Себа. Нельзя сказать, что это сухой оргазм, но, если сравнивать с тем, как много он выдал в первый раз, это просто выстрел в пустоту. Марк озвучивает свою мысль, когда отстраняется и стягивает полный презерватив.       — Scheißkerl, — бормочет Себ слабым голосом.       Вряд ли это что-то лестное.       Хочется точно так же завалиться в кровать и отрубиться, но Марк, пересиливая лень, встаёт с кровати и идёт прямиком в ванную, где выкидывает презерватив и мочит край полотенца, чтобы, вернувшись, осторожно вытереть все следы спермы с живота Себастьяна, который каждый раз болезненно стонет, стоит прохладной ткани немного коснуться кожи. На это уходит слишком много времени, и Марк с удовольствием бы закончил сразу, однако он трезво оценивает состояние постели и вздыхает.       — Придётся спать на диване, если не хочешь ждать, пока я буду возиться с новым бельём, — говорит он.       — Мне без разницы, — голос едва различимый, сонный и слабый, зато сытый, — это ведь ты будешь таскать меня туда-сюда в обоих случаях.       Марк закатывает глаза: диван — так диван.

***

      Кими очень долго смотрит на то, как Себ чересчур яростно доказывает, что стратегию надо полностью поменять, и Марк, поймав этот взгляд, поднимает брови. Себ замечает.       — У тебя что-то вот здесь, — Кими тыкает себе куда-то в район шеи, а затем трогает челюсть, — а у тебя — тут.       Себ тут же закрывает шею — с неправильной стороны — и вспыхивает, пока Марк трёт челюсть. У него-то там порез от недавнего бриться, спасибо большое, Себастьян не даёт покоя со своим вечным нытьём о том, что щетина колется, а на шее Себа заживший, едва-едва заметный, но всё-таки засос.       Не успел зажить.       Жаль ли Марку? Отчасти.       Всё равно только Кими достаточно внимательный для такой чуши.       — Ты знал! — настигает осознание Себа, который тут же пихает Марка в плечо. — Придурок.       — Ну, ты не особо возмущался пару дней назад.       — Я прощаю это только потому, что люблю тебя, — ворчит он достаточно тихо и лишь в тот момент, когда Кими понимающе удаляется.       — Я чаще слышу это на немецком, уже и забыл, что ты можешь признаваться в любви на английском, — смеется Марк и взъерошивает его волосы, — Ich liebe dich auch.       Австралийский акцент ломает всю конструкцию и должен портить романтику момента, но Себу плевать: он расплывается в счастливой улыбке, напрочь забывая и о стратегии (слава богу, потому что его план был абсолютно безумен, хотя Марк уже пытается придумать, как совместить их виденье гонки), и о засосе.       Осталось три последних гран-при, а Себастьян Феттель лидирует в чемпионате, и будь Марк трижды проклят, если не сделает его Weltmeister.