Именинник

Он, на самом деле, терпеть не может тыквенный сок. Его гадкий рыжий цвет и мутные разводы на внутренней части скатана; сладкий, мерзкий запах. Драко ненавидит тыквенный сок почти так же, как Рона Уизли, который шепчет что-то Грейнджер на ухо. Она, спасибо Салазару, не смеется — отклоняет голову от веснушчатого лица рыжего и качает ей из стороны в сторону, поджимая губы. Малфой позволяет уголкам губ мимолетно дёрнуться вверх от того, что Уизли, — впрочем как обычно, — не сказал ничего умного. Бедняжка Грейнджер, наверное, сходит с ума от скуки. — Малфой, — Блейз знающе наклоняется ближе, — в честь твоего Дня Рождения я добыл огневиски. Отметим в Астрономической башне ночью? Пэнси устроит закуску. Огневиски — лучше, чем жижа цветом волос Уизела, который снова, — когда ты прекратишь, — говорит что-то Грейнжер. В свой День Рождения Драко позволяет себе смотреть на неё. И ему не особо нравится, что он видит — было бы лучше, не вертись возле неё дружки-придурки.

***

Он немного пьян и толком не понимает, когда настал тот гадкий момент, в который ему захотелось увидеть Грейнджер. Может, ему хотелось увидеть её всегда, но огневиски сделал это желание почти физически ощутимым — покалыванием в теле и энергией, которая разгонялась по венам, чтобы он делал хоть что-то. Ночью пробраться к грифам — не его тактика. Это глупо, это совершенно неоправданный риск. Есть методы хитрее (ему кажется, что они хитрее, но он пьян и безрассуден), поэтому он просит разбудить её девочку с младшего курса, которой не повезло оказаться в коридоре и попасться ему на глаза. Гермиона выглядит сонной — в дурацких пижамных штанах в красную клетку и обычной бежевой футболке; волосы, эта нелепая мягкая грива, собраны в слабый хвост. Она переминается с ноги на ногу, хмурит брови и что-то ему говорит. Малфой перестал слушать в самом начале. Он хотел её видеть, а не слышать. Это разное. Потому что можно притвориться, что она сотрясает воздух не просто так, что в её речи что-то кроме недовольства и поучений. Моралистка. Драко фыркает. — Мерлин, ты же совсем пьян. Он закатывает глаза, вдруг приваливаясь с глухим хлопком к каменной стене плечом. Грейнджер скрещивает руки. — У меня День Рождения. Она молчит, губы приоткрываются, выпуская воздух. От неё пахнет лавандой и первым походом в магазин сладостей — что-то родное и теплое, почти фантомное, едва ухватишь. — Поздравляю? — звучит вопросом, и Драко жмет плечами, будто сбрасывая её слова. Он ощущает себя неприлично храбрым и глупым почти как гриф. Почти, но не совсем. У него есть чувство собственного достоинства. Наверное, к лучшему, что Блейз и Пэнс его сейчас не видят. — Даже не спросишь, какое желание я загадал? Он подается чуть вперед, в сантиметрах от того, чтобы нависнуть над ней. Грейнджер вздыхает, но упрямо не двигается с места. — Драко, тебе нужно отоспаться. Это завуалированная просьба уйти. Малфой двигается ещё ближе, почти ощущая её дыхание и глядя одной секундой на её губы. Замечает, как расширяются её зрачки, а после резко отходит. — Ты не можешь мне говорить, что делать. Её плечи расслабляются. Твою же, откуда в нём только взялось это желание — видеть её. Она же противна, абсолютная зазнайка. Он уходит молча, неожиданно ощущая, как эффект огневиски слабеет. Грейнджер бросает что-то ему в спину. Малфой перестал слушать ещё в начале — право, он знает наперед, что она может сказать. Он надеется, что завтра не вспомнит эту ночь. С Днём, мать его, Рождения, придурок.