Virus

«…Вся его философия умещается в холодной бухгалтерии преступления:

„Убито до 1 марта: 10. После 1 марта: 20. Схвачено: 16.

Итого: 46“…»

***

             — Как ты… оказался здесь? — Костями трещали угли. Уже несколько дней они сидели в Деревне новичков; Провидец душевно подвернул ногу у вояк на блокпосте, отчего запасы их скромного чердачка неумолимо летели в никуда.       — Также, как и ты, — Снорк тоскливо, явно скучая, ковырял догорающий костёр палкой, — Из отличий я шёл пешкариком с грузом на горбу, а ты ехал «эксклюзив плюс комфорт», — Он осклабился, глянул исподлобья на мужчину.       «Дурак», — Мелькнуло в мыслях, и Сашка хлопнул себя по коленке. Вокруг — непроглядная ночь. Обиженная тучами Луна и бледный огонь. В последнем издыхании искр Снорк походил на дикого волка; рваный оскал, мутные глаза в мешках синяков, блеск углей в хвойном лесу… Так Снорк смеялся над ним, над глупыми вопросами, которые мужчина, будучи старше на семь лет, слишком часто задавал ему. Он проследил, как импровизированная кочерга улетела в пустоту ночи, как парень после, кряхтя, поднял к себе армейский рюкзак и фокусником достал оттуда чекушку — Провидец знал, что там её не могло быть.       — Ну извини, — Мужчина всплеснул руками, — Кто старое помянет, тому глаз вон, Влад.       — Тогда не спрашивай.       Они посмотрели друг на друга. Сашка понимал; Снорк прекрасно осознавал суть вопроса, и вредил, как ему положено, заместо нормального диалога. Глушь проглотила сочное «чпок!» — парень, удовлетворённо сощурившись, неспеша сделал пару глотков. Неужели «там» всё настолько плохо, что говорить об этом — как смертная казнь? Сашка знал; будь у Снорка возможность, исполняй Монолит желания… Он обнулил бы всё, в первую очередь себя. Почему?       Влад смотрел на него сверху вниз. Оскал подрагивал, жевал фантом левой щеки и скрипел; так бывало, когда парень начинал тосковать. Со стороны Периметра пели псевдопсы, а мужчине казалось: выла его совесть, ни в чём неповинное желание знать, кто спит под боком сырыми отрывками дня.       — Ты, — Снорк отпил ещё немного, отставил бутылку и вытащил из нагрудного кармана сигареты, — Ты точно хочешь знать?       Провидец кивнул. Потом ещё раз, на немой вопрос «есть ли зажигалка?», протягивая в мозолистой руке блеклый пластик; странно, куда он опять дел свою…       — Я никому не рассказывал, — Заморосило. Ввысь, навстречу холоду дождя, нёсся дым его сигареты, — Я… не считаю это важным, этот вчерашний день.

***

      Мне было всего двадцать, когда я попал в Зону Отчуждения. Тогда она звалась ещё так, длинно, уродливо, специфично; зелёный парень отправился за зелёными бумажками, ведь платили за экспедицию много, а деньги, когда на дворе шестой год и мать больна, очень нужны.       Дело простое, «как два пальца обоссать» — опушка Рыжего леса, подземная лаборатория, вывези все документы, которые только найдёшь, — так было сказано отряду из пятнадцати человек, где один другого морщинистей, хуже и трусливее. Каждый знал, что-то там накрылось несколько лет назад, но что — крепко умалчивали. Сели в пять утра, к полночи были на полпути от места назначения, к трём утра виднелась сбитая башня старого танка, по которой стало понятно; мы на месте.       Тогда я ещё хотел служить науке… даже не верится. Сука, а я чуял, чуял, блять, подписывая сраные бумажки о командировочных: это конечная, я выйду не на той станции жизни и не вернусь. …Когда небо грохнуло в первый раз, улыбались все, кроме меня. Я смотрел безумными глазами, как потолок, стены, всё грёбанное пространство становится всмятку и те, кто только что копошился крысами, стали ими взаправду. Крякнуло ещё раз, потом ещё и ещё, завертелось, блять, что твоя «Воронка» Семецкого засасывает в тысячный раз… А потом стихло. Не помню что было, на деле, меня отшвырнуло в стену и я потерял сознание, кажется, минут на десять.       Мы нашли достаточно, чтобы убраться отсюда. Достаточно, чтобы выплатили больше половины суммы от заявленного и жить, припеваюче, как минимум полгода. Всё схлопнулось. Я очнулся в коридоре, под завалами всякого говна и бетона. Еле выполз, чувствую — ноге кранты, спасибо хоть, медикаменты какие-никакие были при себе в сумке. Сделал всё что мог и стал звать: «люди добрые, ау, помогите, кто живой есть?». Никто.

***

      — Но как так? Тебя зажало, выплюнуло, — Провидец болтал чекушку в руке, водка весело плескалась в потной бутылке, — По сути, скорее, тебя должно было хлопнуть…       — Там зародилась «Карусель», Саш, — Влад бросил бычок в потухшие угли и тяжело поднялся на ноги, — Блять, не знаю как, Сашка…       — Ё, то есть…

***

      Всё, что было раньше людьми, размазало по остаткам стен. Потолок и вовсе был сожран пространством, и в месте, где зияла ослепительная дыра, на арматуре бетона свисала окровавленная штанина. Меня вывернуло в ту же секунду. Отдышаться, что-то понять, делать дальше — слишком туманно. Как выбрался оттуда не помню, в голове лишь моменты как еле бреду с чьим-то автоматом прочь, подальше от грёбанного места.       Глубоко внутри я понимал; произошло нечто ужасное, нечто, что изменило структуры Зоны, и, скорее всего, границы размыты. Может, теперь всё, что я любил и мог полюбить, разорвано на куски? А меня, сучка, оставила страдать. Думать об этом совсем не хотелось, я шёл, настырно хромал в сторону бывшего периметра, пока не наткнулся на поглощённую болотом деревушку, где решил на время перекантоваться.       Я всё это видел. Они снились мне; старики, маленькие дети. Прохладный ветер, щекочащий траву, расцвет деревьев, слабые улыбки лиц. Весёлые мужики, что тащат плуг, уставшие женщины, пьющие холодное молоко. Богатое поле зарождалось в их светлых глазах; они знали, впереди ждёт целая вечность. Кажется, то расцвет мая… Я был частью чужой жизни в момент её смерти и радовался так, словно она зарождается на моих руках вновь и вновь. Хотел защитить. Очнулся, вроде, на рассвете, еле вспомнил где нахожусь. Осмотрел себя, наличие запасов — негусто, но жить, тем более в одиночку, можно. И жил, ибо делать больше нечего, сидел, пока не смог бегать.       Лишь тогда начался Ад. Сложно сказать, сколько времени прошло с Перерождения. Я старался себе напоминать: как минимум ещё жив, как максимум меня найдут люди. Люди… Казались благоговением и проклятием одновременно. Что сделалось с ними за месяцы моего сна? Как сейчас выглядит мир? Хотел ли я вообще видеть его — вопросы звучали во мгле, но что знают старые дома, заросшие мхом? Я выходил ночами, перебегал с места на место каждые два дня, боялся огня, будь тот маячивши на горизонте или в холке лесов. Я слышал их; людей различных языков, диких зверей с уродливыми мордами и неестественными телами, частую стрельбу автоматов. Мне самому пришлось несколько раз стрелять, увы, ушёл с разорванной бочиной. Я воровал, причём часто — тоже ночами, но в своём зародыше Она не была ещё настолько опасна, как сейчас, — потому спящие не видали бед, как с утра не видали своих рюкзаков и ружья. Я убивал, пусть редко, с такой жестокостью и болью… Самому становилось кошмарно. И всё шло как по маслу, пока…

***

      — …И так я встретил Ёлку. Хороший мужик был, пухом ему бренность, — Влад добил бутылку последним глотком, аккуратно убрал её в ближайший ящик, — Он научил меня всему, что знал сам, а для тех времён это ого-го какой уровень выживания в Зоне был.       Холод чердака приятно освежал захмелевшую голову. На улице совсем раздождилось, завтра «Глен» наверняка будет переполнен сталкерами доверху, придётся снова сидеть здесь и рубиться в карты… Провидец развалился на худющем матрасе и со скуки тыркался в ПДА, листая местные новости за последние пару часов; Снорк отметил — «стоит ждать гостя» — и потому рассказ застрял в зубах, не желая вырываться наружу.       — Сложно представить, блин, насколько клёвый мужик топтал одну землю с нами, — Послышалось снизу. Заскрипели ступени, и в люке мелькнула чернющая, с махиной седины, макушка. Отряхнувшись, в свет тусклой лампы вышла высокая фигура в плотном камуфляжном плаще. Бледная тень лениво обрамляло лицо вошедшего, и Сашка воскликнул:       — Ё, Икс! Я вижу тебя раз в сто лет, и всё время забываю, что ты в маске! — Мужчина подскочил на крепкое рукопожатие, — Дружище, хоть при нас сними её, свои же все, тем боле Снорк вон…       — Не тряси ты его, пусть делает как комфортнее, — Снорк крепко обнялся с парнем и жестом пригласил сесть рядом, — Не голодный хоть? А то ещё чуть, и сами последних щенят слепых доедать будем, спасибо товаристчу, что ногами крутит как угорелый.       — Ай, — Неопределённо махнул Сашка на него и плюхнулся на матрас, — Как жизнь-то, Сава? Тащит потихоньку?       — Тащит, — Икс отстегнул плащ, убрал в сторону и поправил сбившийся ворот водолазки, — Я, вот, всё привыкаю по-тихому один ходить, таки страшно когда слеп на глаз, да без пальцев толком. Владик, — Он повернулся к сидящему рядом парню, — Не голоден, спасибо, а вообще ходят слухи тут, что у «Монолита» опять в штанах тараканы забегали. Боюсь, скоро опять ходки делать будем, надо бы наших свободных долговых пнуть, авось подхватят.       — Спасибо, Савёл, — Предложив закурить и получив отказ, Влад запыхтел сам, — Разберёмся.       Неподалёку завыла плоть и тут же взвизгнула в горло, получив пулю-другую в толстый зад. Чердак постепенно укутывал неприятный холод, потому Провидец быстренько подсуетился и раздал всем по одеялу из своего «тайника».       — Ёлку, смотрю, поминайте, — Стукнув об пол кружкой начал Сава, — Вы, эт, аккуратнее, сами знаете что пойти может.       — Не волнуйся, я сказку на ночь рассказываю, — Усмехнулся Снорк и кивнул в сторону Саши, — Мне неугомонных душ по горло хватает, так бы вслух не болтал лишнего.       — Вот и не болтай, а рассказывай дальше, — Обиделся Сашка, — Спать-то охота, кой не знашь…

***

      Да, Ёлка был человеком с большой буквы. Сколько бы я не упрашивал, он так и не сказал как его звали, а на вопрос, зачем «здесь», хохлился и бурчал: «месть у меня такая». Лишь после я понял, что за месть у него — сам себя он утопить пытался, но не выходило; собственными руками тяжело убить то, чем являешься и что мучает.       Мы с ним были как два сапога пара, только он дряхлый и крепкий, а я новый, но с разорванными швами; он был бодрым, вечно скакал и менял места в поисках добра, названного, как он мне рассказал, «артефактами», а я скакал вслед, учился уму-разуму и исподтишка считал, что лучше бы утопился в болоте когда была возможность. Ёлка научил меня по-божески орудовать ружьём и ножом, выживать на местности и договариваться с людьми — ну, что взять с лабораторной крысы, — я разжевал ему принципы физики на аномалиях, пусть это и было сложным делом. А сколько историй у нас было… И не пересчитать.       И собак мы приручали, и контролёра разводили на деньги, и нарывались на мародёров с вояками, еле уходили, поджав жопы… Ужас. С каждым днём, проведённым рядом с ним, я расцветал, подобно кактусу; тяжело, недоверчиво, но с результатом, который того стоил. Кажется, я заменил ему сына, а он мне — отца, который остался где-то там, за Периметром. На Большой земле.       Время шло, сталкерская жизнь цвела и пахла фауной гнилых пастей, а мы с Ёлкой решились браться за дело всерьёз, и принялись набирать заказы — то принеси, то подай, иди нахуй не мешай, всё в таком духе. Что неудивительно, дело пошло в гору, мы быстро срубили столько бабла, что, считай, пару-тройку разговоров «по телефону» и ты махаешь ручкой Зоне не то что за три километра на Большой земле, а с другого континента, грея худой зад на каком-нибудь Майами-бич. Те пара разговоров и погубила наш дуэт.       Я знал, Ёлка ни под какими уговорами не вернётся обратно. А мне хотелось, мне хотелось вернуться домой с ним, с тем, кто вытащил меня из ужаса и научил верить каждой секунде жизни… Мы даже ссорились, что уж скрывать бытовуху, но он ни в какую не шёл, так что я, плюнув, в один момент просто сказал ему: «ну, батёк неродненьки, домой хочу, к мамке, организуй мне по доброй миле». И он организовал. Практически.       Найти проводников тогда было трудно; лазеек мало, вояки аля волки кручённые, только пилькни — жопу прострелят насквозь, ещё и псевдопса убить умудрятся. Потому когда нашлись смельчаки помочь, мы даже не поверили своему счастию и готовись пусть и быстро, но аккуратно, чётко, дабы не сорвалась сделка.       В день Х мы пришли к назначенному месту — забытой деревушке неподалёку от Периметра. Кажется, в то время там была сильная прореха в народе, шмыгали в том месте туда-сюда буквально каждый час, и никто не мог ничего поделать с этим… Сидим в доме, ждём. Я даже задремать успел, тут чувствую: пинает под бок, мол, пришли. Смотрю, человек пять набралось, подумалось: странно, но ладно, может, хуже стало с проходкой. Аккуратно подали знак, нам ответили тем же — казалось, блять, всё хорошо, сейчас всё будет. Выходим, и…       Сука, лучше бы я набрался смелости и утопился в болоте. Нас повязали, то был обман, сценка, устроенная чтобы выковырять нас. Не понимаю, на кой всё устраивалось, мы мелькали в каждом редком баре, наши клички ходили из уст в уста ветром, и всё равно. Блять, мы с Ёлкой даже не делали ничего плохого! Искали артефакты, водили людей тропами — доводились до выгребной ямы.       Оружие отобрали, по рукам связали и говорят, суки — мол, бабло всё на лапу и чихайте отсюда, псы, другого разговора не будет. Как сейчас помню, Ёлка пытался договориться, выбить хоть чуть-чуть, на выход мне… Ничерта. Пнули несколько раз, обоссать хотели, спасибо главный их головой думать умел, не дошли до того. Дали пять минут на подумать, сели на перекур. Ёлка ближе ко мне подползает и шепчет: «план у меня есть, знак подам чеши как можно дальше». Ни слова о плане.       Через время подходят бугры, басят о истёкшем времени. Ёлка им говорит: «ребят, конечно, ток вот деньги-то кто с собой по Зоне таскает, спрятаны они в схроне. Помогите подняться, щас отведём». Поднимают, а он одному хрясь! И нож в животину пихает. Мне орёт: беги, сука, беги слева, направо не суйся! Я побежал. Побежал галопом, спотыкаясь о кочки и вскакивая моментально обратно, вот только не смог драпануть полностью, остановило что-то. Мелькнул за ближайший забор, гляжу: двое лежат, Ёлка бежит ко мне по правую сторону, махает руками. За ним остаток резво скачет, вот-вот догонят, думаю. На его грубом лице, вижу и не верю, на его грубом лице разгладились морщины, пропала усмешка и колкость глаз. Он улыбался. Улыбался и почему-то плакал. Потом цикл.       Громыхнуло, ещё, ещё и ещё. Ввысь взметались ошмётки тел и падали на меня осенним дождём. Затем просвистело слева, и я забылся в боли. Видел Ёлку, его улыбку в щетинистом лице, серые выплаканные глаза. Он гладил меня по голове и приговаривал: «вот и всё, Владик, вот и всё»… Видел отца, мать, брата с сестрой, первую любовь школы, их всеобщую смерть. Схлопнулся весь мир и оставил меня наедине с окровавленной штаниной, висящей на голой арматуре потолка. Зияющая дыра и ослепительное голубое небо.

***

      — А потом?       — Суп с котом, ничего. Очнулся в баре неподалёку, в окружении зевак — нашли и оттащили какие-то добрые люди. Ходил к Болотному, тот лечил как мог, — Снорк громко зевнул, — Через год предложил зашить, а я понял; зашьёт — и я забуду. Ещё через полгода я нашёл заказчиков и по-тихому разобрался с ними, после бродил и резал кого попало, после оказался в «Монолите», — Он утёр нос рукавом куртки, — Чувствую себя вирусом, проедаю насквозь, а сам ни жив, ни мёртв. Только жизнь порчу.       — Не говори так, брат, — Провидец утешающе толкнул парня в плечо, — Вон, брожу с тобой три года как-никак, и что? Жив-здоров! Ногу только подвернул сам себе, болит, собака…       — И всё-таки, Влад, я до сих пор не понимаю, — Вмешался Савелий, — Он что, повёл тебя по минному полю? Как ты сам не полетел на нём, стесняюсь спросить.       Снорк пожал плечами.       — Покуда мне знать, не полетел и спасибо. Всё, давайте спать ложиться, не могу я с вами.

***

      За крохотным окном, скрытым от взора гнилыми досками, поднимался густой рассвет. Кажется, день обещает быть тёплым.