всё, что есть

Дементор склонился над ним. Барти успел подумать, что это странно — бояться потерять душу, которую он давно уже не считал своей. Отец забрал её первым, Азкабан доделал остальное, а Тёмный Лорд взял то, что осталось, и назвал это преданностью. Холод вошёл в него резко, заставляя судорожно выдохнуть. «Не сопротивляйся», — сказал внутри тихий и незнакомый голос. Может быть, голос мальчика, которым он когда-то был. — «Просто отпусти». Барти Крауч-младший закрыл глаза. И упал — вниз, вниз и вниз — сквозь темноту, которая почему-то пахла хвоей и мелом, и еще чем-то, что он не помнил, пока одна мысль не пришла ему в голову: пахло сентябрем. Первым днем сентября, хогвартс-экспрессом. Одиннадцатью годами от роду. Холод сменился светом.

***

Он очнулся в купе поезда. Секунду Барти просто лежал, глядя в потолок, обитый потёртым бархатом, и дышал. Просто дышал — это само по себе было странно, потому что последние несколько секунд перед тьмой он не дышал совсем. Потом сел. Ладони были маленькими. Он уставился на них с тем остаточным недоумением, которое приходит после очень долгого сна. И постепенно, как проявляется фотография в тёмной комнате, пришло осознание. Одиннадцать лет. Сентябрь. Хогвартс-экспресс. Купе было пустым. Барти встал, подошёл к окну и посмотрел на своё отражение. Детское, без привычной болезненной остроты, лицо. Светлые волосы, торчащие в разные стороны. Глаза — он всегда думал, что у него отцовские глаза, и ненавидел их, — сейчас смотрящие на него просто как глаза. Никаких мрачных отпечатков за ними. Он потрогал собственную щёку. Тридцать три года жизни. Потом поцелуй дементора. Потом — это. «Хорошо», — подумал он без особых эмоций. — «Значит, начнём сначала». Распределение в тот вечер его не удивило. По крайней мере, не так, как окружающих его первогодок, ещё не знающих, что их ждет впереди. Шляпа молчала на его голове достаточно долго — он практически ощущал ее замешательство макушкой— и наконец произнесла, с некоторым присвистом в голосе: — Ты уже был здесь. — Да, — сказал он тихо, чтобы слышала только шляпа. — И ты знаешь, куда хочешь. — Когтевран, — сказал он. — Пожалуйста. Пауза. — «Пожалуйста»… Любопытно. В прошлый раз ты ничего не просил. — В прошлый раз я был другим. Шляпа, кажется, обдумывала это. Потом — почти мягко: — КОГТЕВРАН! Аплодисменты. Барти слез с табуретки и пошёл к столу с синими и бронзовыми цветами — и не оглянулся на стол Слизерина, хотя что-то в нём дёрнулось. Привычки необходимо было искоренять.

***

Регулус Блэк сидел за столом Слизерина и смотрел на него. Барти заметил это краем глаза — он научился замечать такие вещи, это был навык на несколько жизней вперед, — и ненадолго задержал взгляд. Регулус был красивым мальчиком с правильными чертами и тем выражением лёгкой скуки, которое все Блэки носили как фамильный герб. Ему было одиннадцать. Он умрёт в девятнадцать. Барти отвернулся и взял кусок хлеба. «Просто подожди», — сказал он себе. — «Всему своё время». Эван Розье нашёл его сам. Это произошло на второй день, на Трансфигурации, когда профессор Макгонагалл попросила добровольца для демонстрации заклинания. Барти поднял руку. Не потому что хотел выделиться, а потому что заскучал, и это оказалось ошибкой: он выполнил заклинание слишком чисто для первокурсника, и Макгонагалл посмотрела на него с таким выражением, что он мысленно выругался. После урока его догнал мальчик с каштановыми волосами и веселыми темными глазами. — Тебя обучали до Хогвартса? — спросил Эван без предисловий. — Или просто читал? — Читал, — соврал Барти. — Я тоже, — сказал Эван и протянул руку с непосредственностью, которая почему-то резанула Барти по-живому. — Эван Розье. Слизерин. — Барти Крауч, — сказал Барти, пожал руку и добавил, прежде чем успел остановиться: — Я знаю, кто ты. Эван моргнул. — Ты знаешь мою семью? — Твоего отца. Мой отец встречался с ним по работе. Это было правдой, если не уточнять, что «работа» подразумевала допросы и Азкабан. — А, — сказал Эван и улыбнулся. — Значит, наши отцы друг друга знают. Это почти как быть старыми друзьями, да? Барти посмотрел на него — на эту лёгкую улыбку, на жест руки, которым он подчеркнул слово «друзьями», на очевидное отсутствие злобы или настороженности — и подумал, что именно это он помнил. Именно так Эван всегда говорил: легко, чуть насмешливо, будто жизнь была долгой шуткой, которую он успел услышать раньше всех. Эван умер в двадцать один год. Авада в спину во время облавы. — Почти, — с едва заметной улыбкой согласился Барти.

***

Регулус подошёл к нему в библиотеке в октябре. Это тоже было ошибкой. Барти слишком много и серьёзно читал — не как ребенок, добравшийся до основ магии, а как человек, который ищет что-то конкретное, — и Регулус заметил. Регулус всегда замечал такие вещи. — Ты читаешь «Происхождение и применение Темных заклятий», — сказал он, садясь напротив без приглашения. — Это не из программы. — Мне интересно. — Тебе одиннадцать. — И тебе. Но ты здесь. В секции, полной книг не из программы. Пауза. Регулус чуть склонил голову. Жест, который Барти тоже помнил: тот делал так, когда пересматривал мнение о человеке. — Крауч, — сказал Блэк наконец. — Твой отец — глава Отдела магического правопорядка. — Да. — И ты читаешь книги о темных заклинаниях. — Знай врага в лицо, — сказал Барти. — Это не мои слова, это Сунь-цзы. Регулус смотрел на него ещё секунду, потом чуть дёрнул уголком рта. Не улыбка — Блэки так просто не улыбались — но что-то близкое. — Любопытно, — сказал он, а после встал и ушёл. Барти посмотрел ему вслед и подумал: у тебя есть восемь лет.

***

Отец написал ему в ноябре. Письмо было коротким, правильным и совершенно пустым, как и сам Барти Крауч-старший: форма без содержания, слова без тепла. «Надеюсь, ты хорошо устроился. Когтевран — приемлемый выбор. Сообщи об успехах в учёбе.» Барти прочитал письмо дважды. Потом сложил его, убрал в ящик стола и сидел так несколько минут, глядя в окно на серое осеннее небо. В прошлой жизни это письмо вызвало бы в нём шторм: надежду, обиду, желание доказать, желание разрушить, боль, которая бывает только от близких людей. Он уже убил своего отца, и именно это было послание и последний ответ на все письма, в которых не было ни одного настоящего слова. Сейчас он сидел и ждал этого шторма. Шторм не приходил. Было просто тихо. Пусто. Как комната, из которой вынесли всю мебель и забыли зажечь свет. «Хорошо», — подумал Барти. — «Так даже удобнее.» Он взял перо и написал в ответ: «Устроился хорошо. Когтевран действительно подходит. Успехи в норме». Запечатал. Отдал сове. И пошёл в библиотеку, потому что у него были дела поважнее.

***

К Рождеству первого года он уже знал три вещи. Первое: он не может изменить то, чего ещё не произошло, напрямую. Нельзя подойти к Регулусу и сказать «не вступай в Пожирателей смерти, это плохо кончится» — это ничего не даст. Нельзя сказать Эвану «в двадцать один год в тебя прилетит Авада» — это только напугает. Второе: у него есть время. Много времени. Третье: он не знает, как именно оно должно работать это изменение. Что нужно сделать иначе. Какая точка является точкой, после которой всё пошло не так. Он думал об этом всё Рождество — мать была жива, это было странно и болезненно, потому что он почти не помнил её живой, и она обнимала его с такой искренней радостью, что Барти стоял в её объятиях и не знал, что с этим делать. — Ты стал тихим, — сказала она однажды вечером, когда они пили чай. — В прошлом году ты был другим. — В прошлом году мне было десять, — сказал Барти. — Люди меняются. Мать посмотрела на него так, как матери смотрят, когда знают, что что-то не так, но не знают, как спросить. Он мог бы рассказать ей. Технически, но мог бы. Он посмотрел в чай и подумал, что это ничего не изменит: единственное, что он может предотвратить, это смерть из-за него. Жуткая смерть в объятии Азкабана, отсутствие которой все равно не излечит болезнь, которая, как он знал, уже начинает поглощать ее медленными шажками. Та была не Пожирателями смерти, не войной, не чьей-то волей. Она просто была. — Мам, — сказал он, — расскажи мне про когтевранцев. Ты же там учились? Мать просветлела — и начала рассказывать. И Барти слушал, и это было почти нормально.

***

Весной второго года он начал разговаривать с Регулусом по-настоящему. Это произошло случайно, хотя Барти уже давно перестал верить в случайности: они оказались в одной аудитории на дополнительном занятии по Зельям — Слизнорт поощрял смешанные группы, когда речь шла о сложных составах, — и Регулус, как обычно, наблюдал за тем, как Барти работает, с видом человека, который составляет мнение. — Ты делаешь это неправильно, — сказал он наконец. Барти поднял взгляд. — Я делаю всё точно по учебнику. — Учебник устарел на двадцать лет. Если добавить беладонну после мандрагоры, а не до, зелье будет стабильнее. Пауза. — Откуда ты это знаешь? — спросил Барти с искренним интересом, потому что это действительно было правдой — он помнил, что позднее это было пересмотрено, но не думал, что Регулус уже знал об этом. — Семейная библиотека, — сказал Регулус с лёгкостью, которая была почти небрежной, но не совсем. — У нас много старых книг. — Значит, ты читаешь не только программу. — Значит, мы похожи, — сказал Регулус. Они помолчали. — Добавь беладонну, — сказал Регулус. — Посмотришь сам. Барти добавил. Зелье стабилизировалось — именно так, как он и сказал. — Спасибо, — сказал Барти. Регулус кивнул и вернулся к своему столу. Но что-то изменилось — Барти это чувствовал, — что-то очень маленькое, как смещение стрелки компаса на один градус.

***

Эван смеялся иначе, чем все остальные. Барти заметил это не сразу, а потом уже не мог не замечать: большинство людей смеялись рефлекторно, в ответ на что-то — на шутку, на ситуацию, на чужое лицо. Эван смеялся так, будто мир сам по себе был достаточно смешным и достаточно прекрасным, чтобы смеяться просто так, без повода, потому что иначе — зачем вообще. Это был лёгкий смех. Мальчишеский. Совершенно обезоруживающий. Барти однажды поймал себя на том, что ждёт его — этого смеха. Что выбирает маршруты через места, где Эван обычно проводит время. Что произносит вещи, которые точно знал, что Эван найдёт смешными. Это было странное чувство — не то чтобы тёплое, но похожее на тепло. Как смотреть на огонь через стекло. — Ты странный, Крауч, — сказал ему однажды Эван, когда они сидели у озера в один из последних майских вечеров, и это прозвучало совершенно без осуждения. Как комплимент. — Знаю, — иронично сказал Барти. — Нет, я серьёзно. — Эван лёг на траву и посмотрел в небо. — Все остальные когтевранцы либо зубрят, либо смотрят на всех сверху вниз. А ты просто… существуешь рядом. Как кот. — «Как кот»… — повторил Барти. — Коты хорошие, — сказал Эван серьёзно. — Им всё равно, что ты думаешь, но при этом они выбирают, с кем сидеть. Это честно. Барти посмотрел на него — на это лицо, обращённое к небу, на лёгкую улыбку, на руки, закинутые за голову — и подумал: двадцать один год. У тебя осталось чуть больше девяти лет этого смеха. — Эван, — сказал он. — Что? — Ничего. Просто. Эван повернул голову и посмотрел на него — внимательно, по-настоящему внимательно, как умел иногда смотреть сквозь всю свою лёгкость. — Ты когда-нибудь расскажешь, что на самом деле происходит у тебя в голове? — спросил он. — Нет, — сказал Барти честно. — Ладно, — сказал Эван. — Тогда я буду просто сидеть рядом. Как с котом. И засмеялся — легко, беспричинно, в майское небо. Барти смотрел на облака и думал, что, возможно, именно это и нужно было сохранить.

***

На третьем году обучения он начал действовать. Не грубо, не напрямую — он слишком хорошо знал цену прямым действиям, — а так, как двигают шахматные фигуры: заранее, без спешки, с расчётом на несколько ходов вперёд. Регулус к тому времени стал чем-то похожим на приятеля — странное слово для их отношений, но другого не находилось. Они не были близки так, как бывают близки ровесники; между ними всегда оставалось расстояние, которое ни один из них не пытался сократить — Барти из-за боязни неожиданных переменных, Блэк… вероятно, из-за приобретенной с рождения отстраненности (от истории его семьи Крауч никогда не мог сдержать понимающее поджатие губ). Но они разговаривали, и это была странная дружба, не полупрозрачное равновесие, а константное спокойствие. Регулус приходил к нему в библиотеку. Иногда они работали над одной задачей молча, каждый со своей стороны, и это молчание было рабочим, общим. В октябре третьего года Барти сказал ему: — Расскажи мне про метку. Пауза. Длинная. — Про какую метку? — спросил Регулус очень ровно. — Ты знаешь, про какую. — Барти не смотрел на него, продолжая читать. — Тёмная метка. Знак Темного Лорда. Тишина была неприятно плотной. — Зачем тебе это? — Знай врага в лицо, — повторил Барти. — Ты помнишь, я тебе говорил. — Говорил. — Регулус медленно закрыл книгу. — Ты понимаешь, что если бы я что-то знал об этом, рассказывать тебе было бы… неосторожно. — Понимаю, — сказал Барти. — Поэтому я просто хочу знать: ты думал об этом? Как она работает, что она значит, чего она стоит? Долгое молчание. — Думал, — сказал наконец Регулус. Очень тихо. — И к какому выводу пришёл? Пауза. — Пока ни к какому. Барти кивнул и вернулся к чтению. — Регулус, — сказал он через минуту. — Есть вещи, от которых нельзя уйти, если однажды придешь к ним. Это просто факт. — Я понимаю, — сказал Регулус. — Хорошо. — Барти перевернул страницу. — Тогда читай дальше.

***

Эван вступил в Пожиратели смерти на шестом курсе. Барти узнал об этом не от него — Эван не рассказывал такие вещи напрямую, — а по тому, как изменилось что-то тонкое: лёгкость осталась, но под ней появилось что-то темное, как под снегом — лёд. Барти понимал знаки. Он сам прошёл через это. В прошлой жизни он вступил вместе с Эваном. В этой же — не собирался. Он поймал Эвана после ужина — одного, в коридоре — и сказал без предисловий: — Ты сделал это. Эван посмотрел на него. Улыбнулся чуть криво, слишком спокойно. — Не знаю, о чём ты. — Знаешь. Молчание. — Барти, — сказал Эван, и в первый раз за шесть лет Барти услышал в его голосе что-то, похожее на усталость. — Это не твоё дело. — Твоя жизнь — мое дело. — Это получилось резче, чем он хотел. — Извини. Но да. Я считаю, что это мое дело. — С каких пор? — С тех пор, как ты сидел рядом со мной как с котом. Пауза. Потом Эван засмеялся — тихо, почти против воли, — и это было именно то, что Барти хотел, именно этот смех, этот звук. — Дурак, — сказал Эван, всё ещё улыбаясь. — Возможно. — Барти смотрел на него прямо. — Эван, это путь в одну сторону. Ты понимаешь? — Понимаю. — Нет. — Барти покачал головой. — Ты думаешь, что понимаешь. Но это разные вещи. Эван смотрел на него долго, и Барти почти видел, как он взвешивает что-то внутри, какие-то слова или решения. — Ты когда-нибудь скажешь мне, — проговорил Эван медленно, — откуда ты всё это знаешь? Ты всегда знаешь. Ты знал на первом курсе, знал на третьем. Ты говоришь о вещах так, будто уже видел, чем они заканчиваются. Барти промолчал. — Я так и думал, — сказал Эван. Вздохнул. — Барти. Я не могу выйти. Уже не могу. — Знаю, — сказал Барти. — Я не прошу тебя выйти. Я прошу тебя выжить. — Это одно и то же. — Нет. — Барти шагнул ближе. — Выжить — это значит быть осторожным. Не лезть вперёд. Не добиваться известности. Быть полезным, но незаметным. Ты умный, Эван, ты умеешь это делать. — Ты просишь меня струсить. — Я прошу тебя остаться живым, — сказал Барти. — Это разные вещи. Эван смотрел на него ещё долго. Потом отвернулся к окну. — Я подумаю, — сказал он наконец. Это было не «да». Но это было не «нет». Барти отошёл и подумал, что это, возможно, всё, что он мог сделать.

***

Регулус узнал правду сам. Барти не рассказывал ему — он помнил, что Регулус нашёл крестраж собственным умом и собственным сердцем, что это было его решение и его маленький акт восстания против чего-то, что оказалось не тем, чем казалось. Он не хотел лишать его этого. Это было его. Но в последний месяц перед выпуском он зашёл в библиотеку, где Регулус сидел один, и сел напротив, ничего не сказав. Регулус поднял взгляд. — Что? — Ничего, — сказал Барти. Просто взгляд. — Ты опять просто существуешь рядом. — Эван сказал, что я как кот. Регулус чуть дёрнул уголком рта. — Похоже на него. Молчание. Хорошее молчание — их, такое, которое не нужно заполнять. — Регулус, — сказал Барти наконец. — Когда что-то пойдёт не так. Когда ты поймёшь, что что-то не так, ты доверишься себе? Долгая пауза. — Не знаю, — сказал Регулус честно. — Доверяй, — сказал Барти. — Ты достаточно умный. Ты заметишь. И когда заметишь — доверяй себе. Регулус смотрел на него с тем выражением, с которым смотрел в самом начале: пересматривая что-то внутри. — Ты говоришь загадками. — Я говорю, что могу, — сказал Барти. — И этого достаточно? — Нет. Барти чуть покачал головой и улыбнулся. — Но это всё, что у меня есть.