Голод

Шаги на лестнице становились громче. Тяжелые ботинки уверенно ступали по бетону. Тихий дернулся, словно от удара током. Мгновенная трансформация: только что он был растерянным, дрожащим парнем, познавшим что-то запретно-сладкое, а сейчас — снова боевая единица. Он резко отступил от Инги на два шага, разрывая невидимую нить, связывающую их. Он отвернулся к дальней стене, где в щели между кирпичами пробивался серый свет улицы. Его плечи были напряжены до каменной твердости. Он вцепился в цевье своего автомата так, что побелели костяшки пальцев, делая вид, что внимательно изучает сектор обстрела, хотя там была лишь глухая стена. Инга осталась сидеть на корточках, медленно поднимаясь. Она видела, как ходят желваки на скулах Тихого. Он стыдился. Или боялся. Не её — он боялся того, что командир увидит. Увидит его слабость. Увидит, что он «сломался». В проеме показалась фигура Бродяги. Лидер «Полдня» спустился вниз, неся на себе запах дождя и свежего ветра. Он не смотрел на них прямо. Его взгляд, как всегда, скользил по периметру, проверяя углы, тени, выходы. Но Инга знала: он заметил. Он не мог не заметить. В подвале пахло не только сыростью и плесенью. Теперь здесь висел тяжелый, мускусный запах мужского возбуждения и секса — запах, который в стерильном мире бывших фанатиков был таким же чужеродным, как запах дорогих духов. Бродяга остановился в центре комнаты. Он медленно перевел взгляд на Тихого. Тихий стоял к нему спиной, неестественно ровно. Его уши, торчащие из-под короткой стрижки, пылали красным. — Сектор чист? — голос Бродяги был ровным, без единой интонации. Но в этой ровности слышалась сталь. Тихий вздрогнул, но не обернулся сразу. Ему нужно было еще секунду, чтобы собрать лицо в кучу. — Чист, командир, — отозвался он. Голос его все еще был немного хриплым, с той предательской вибрацией, которая бывает после глубокого удовлетворения. — Движения нет. Визуальный контакт… отрицательный. Бродяга чуть сузил глаза. Он сделал глубокий вдох носом, и уголок его губ едва заметно дернулся. Он знал. Затем он посмотрел на Ингу. Она стояла, прислонившись к балке, скрестив руки на груди, пытаясь выглядеть невозмутимо. Но румянец на щеках и блеск в глазах выдавали её с головой. Она не отвела взгляд. В «Свободе» не принято стыдиться удовольствия. Бродяга подошел к Тихому. Встал рядом, плечом к плечу, глядя в ту же глухую стену. — Пульс, — тихо произнес Бродяга. Это был не вопрос. Тихий сглотнул. Кадык дернулся. — В норме. Восстанавливается. — Восстанавливается после чего? — Бродяга повернул голову к бойцу. В его темных глазах не было осуждения, только холодное, пронизывающее понимание. Тихий молчал. Он не умел врать командиру. «Монолит» не врал. — После… контакта, — наконец выдавил он, глядя в пол. Бродяга хмыкнул. Звук был тихим, но в тишине подвала он прозвучал как выстрел. Он посмотрел на руки Тихого, которые все еще подрагивали на автомате, на его расслабленную позу, которую тот безуспешно пытался скрыть за уставной стойкой. — Ты забыл застегнуть подсумок, боец, — спокойно заметил Бродяга. Тихий метнул взгляд вниз. Клапан на его разгрузке действительно был открыт — Инга задела его, когда… Он судорожно, неловким движением защелкнул кнопку. Бродяга перевел взгляд на Ингу. В этом взгляде было что-то новое. Уважение? Или опасение? Она только что сделала то, что не могли сделать месяцы реабилитации и медикаментов. Она заставила его солдата почувствовать. — Мы уходим через десять минут, — сказал Бродяга, обращаясь к обоим, но глядя только на неё. — Дождь стихает. Бандиты ушли к заводу. Он помолчал, а потом добавил, уже тише, обращаясь к Тихому: — Приведи себя в порядок. Ты пахнешь как… жизнь. Это демаскирует. С этими словами лидер «Полдня» развернулся и отошел к выходу, оставив их переваривать сказанное. Тихий медленно выдохнул, прислонившись лбом к холодному бетону. Он выжил. Командир не убил его. Командир понял. Бродяга поднялся по ступеням, исчезая в серой пелене дождя, но его присутствие всё ещё давило на плечи. Однако, как только его шаги стихли, воздух в подвале снова изменился. Тихий медленно отлепился от стены. Он больше не смотрел в "сектор обстрела". Он смотрел на Ингу. Его движения изменились. Если раньше он держался на расстоянии, как дикий зверь, боящийся огня, то теперь его тянуло к этому огню магнитом. Он сделал шаг. Ещё один. Неслышно, по-кошачьи. Он встал совсем рядом. Так близко, что его плечо почти касалось её плеча. Это было нарушение личного пространства, непростительное для бойца на посту, но сейчас для него не существовало устава. Существовала только она — источник того тепла, которое всё ещё пульсировало в его венах. — Ты не ушла, — тихо сказал он. Это не был вопрос. Это была констатация факта, произнесенная с оттенком удивления и облегчения. Инга подняла голову, встречаясь с ним взглядом. В его серых глазах, обычно пустых, сейчас плавился лёд. Там была щенячья преданность, смешанная с мужским, собственническим интересом. — Куда мне идти, Тихий? Там бандиты, — она попыталась улыбнуться, чтобы разрядить обстановку, но улыбка вышла слабой. Тихий вдруг протянул руку. Неловко, дёргано. Он хотел коснуться её, но замер в сантиметре от её локтя, боясь снова потерять контроль или испачкать её своей "грязной", убийственной сущностью. — Я теперь... помню, — прошептал он. — Не головой. Кожей. Он всё-таки коснулся её. Но не рукой. Он чуть наклонился и прижался своим плечом к её плечу, ища физический контакт. Просто чтобы убедиться, что она настоящая. — Это привязка? — спросил он, глядя ей в лицо с пугающей серьёзностью. — В данных «Монолита» это называлось слабостью. Зависимостью от объекта. Инга мягко накрыла его ладонь своей. Его пальцы тут же сплелись с её, крепко, до белых костяшек. — Это не слабость, — прошептала она. — Это связь. Люди так делают, когда им... не всё равно. Тихий нахмурился, обрабатывая информацию. — Мне не всё равно, — медленно произнес он, словно переводя с чужого языка. — Если ты уйдешь... система выдаст ошибку. Будет холодно. Снова. Он шагнул ещё ближе, почти вжимая её в стену своим телом, но теперь не угрожающе, а защищая. Он загораживал её собой от входа, от сквозняка, от всего враждебного мира Зоны. От него пахло тем самым "запахом жизни", о котором говорил Бродяга — потом, возбуждением и чем-то неуловимо мужским. — Я буду тебя охранять, — вдруг твердо сказал он. — До периметра. До базы. Куда скажешь. Это была клятва. Простая и абсолютная, как всё у бывших монолитовцев. — А Бродяга? — спросила Инга. — Он ваш лидер. Тихий на секунду замер, глядя на лестницу, куда ушел командир. — Бродяга ищет цель для нас, — ответил он, снова поворачиваясь к ней и заглядывая в её зеленые глаза. — А я... кажется, нашел свою. Он опустил голову и уткнулся лбом ей в висок, тяжело дыша. Это был жест абсолютного доверия. Он подставлял ей самую уязвимую часть — шею, затылок. — Не отпускай руку, — попросил он шепотом, в котором звенела мольба. — Пока мы здесь. Пока темно. Не отпускай. Они вышли из подвала в серые, мокрые сумерки Зоны. Дождь перестал лить стеной, сменившись мелкой, пронизывающей моросью, которая мгновенно оседала на одежде и коже холодной пленкой. Бродяга шел впереди — бесшумная тень, разрезающая туман. Второй боец замыкал шествие где-то позади, контролируя тыл. А Тихий… Тихий шел сразу за Ингой. Он не отставал ни на шаг. Обычно «Монолит» (и его наследники из «Полдня») двигался по тактической схеме: дистанция пять-семь метров, сектор обстрела перекрыт, внимание на фланги. Но сейчас Тихий нарушал все протоколы. Он сократил дистанцию до минимума, буквально дыша ей в затылок. Инга чувствовала его присутствие спиной. Это было тяжелое, горячее ощущение. Словно за ней шла не просто охрана, а живая стена. Она слышала его дыхание — чуть более глубокое, чем обычно. Слышала тихий лязг антабки его автомата, когда он перехватывал оружие. Слышала, как хрустят под его тяжелыми ботинками осколки стекла и бетона, которые он, казалось, специально давил, прокладывая ей путь. В какой-то момент тропинка сузилась, проходя сквозь густые заросли жгучего пуха. Инга замешкалась, выбирая, куда поставить ногу, чтобы не задеть аномалию. Тут же она почувствовала руку на своей талии. Жесткая ладонь в перчатке легла уверенно, по-хозяйски, и слегка подтолкнула её, направляя. — Левее, — его голос прозвучал прямо над её ухом, низкий, вибрирующий. — Там «кисель». Он не убрал руку сразу. Его пальцы задержались на боку её куртки, чуть сжав ткань. Это было странное, собственническое прикосновение. Он словно ставил на ней метку: «моя». Инга повернула голову. Тихий шел, не глядя на неё, сканируя кусты прицельным взглядом серых глаз. Но его челюсти были сжаты, а на шее билась жилка. Он был в режиме боя, но одна часть его сознания — та, которую она разбудила в подвале, — была намертво привязана к ней. — Ты идешь слишком близко, — шепнула она, переступая через корягу. — Бродяга заметит. — Пусть замечает, — буркнул Тихий. Это было неслыханной дерзостью. Раньше он и слова поперек не сказал бы командиру. — Я крою твою спину, — добавил он уже тише, словно оправдываясь перед самим собой. — Это тактическая необходимость. Объект… ценный. Инга улыбнулась уголками губ, глядя под ноги. «Ценный объект». Они вышли к старому железнодорожному полотну. Ржавые рельсы уходили в туман. Здесь было ветрено. Инга поежилась, обхватив себя руками — сырость пробирала до костей. Тихий заметил это движение мгновенно. Он шагнул к ней вплотную, перекрывая собой ветер. Его массивное тело в бронежилете и разгрузке работало как щит. — Холодно? — спросил он. — Терпимо. Он помолчал, разглядывая её профиль. — У меня терморегуляция костюма включена, — вдруг сказал он деревянным голосом. — Могу… поделиться. Прежде чем она успела спросить «как», он расстегнул молнию своей куртки у горла и, сделав шаг, накинул край своей штормовки ей на плечо, притягивая к себе. Они шли теперь почти в обнимку. Это выглядело дико: хрупкая девушка в «свободовском» камуфляже и мрачный, обвешанный оружием боец бывшего «Монолита», идущие бок о бок по Мертвой Земле. — Так лучше? — спросил он, глядя строго вперед, словно ничего не происходило. — Намного, — выдохнула Инга, чувствуя исходящее от него сухое, электрическое тепло. Тихий чуть сильнее сжал её плечо. — Я запомнил, — пробормотал он едва слышно. — Ты сказала: «Приятно — это когда не холодно». Теперь тебе не холодно. Он выполнял её инструкцию. Буквально. Дословно. И от этой его прямой, лобовой заботы у Инги внутри что-то сладко сжималось. Он учился быть человеком, и первым его уроком было — согреть её.