Истиннее истинных

***

Лифт в их пентхаусе пах деревом и лёгким цитрусом — именно так, как любил Чимин. Чонгук скинул пальто, оставшись в рубашке с закатанными до локтей рукавами, и на мгновение прикрыл глаза. Тишина в квартире была обманчивой: через секунду из гостиной донёсся топот маленьких ног. — Папа! Минджун, старший, в свои восемь лет уже старался держаться с достоинством альфы, но всё равно прибежал первым. Чонгук присел на корточки и позволил сыну обнять себя за шею. — Как школа? — спросил он, зарываясь носом в мягкие каштановые волосы, так похожие на волосы Чимина. — Нормально, — буркнул Минджун. — Но госпожа Ли сказала, чтобы ты расписался в дневнике. — Распишусь. Где остальные? Из-за поворота уже выскочили близнецы — шестилетние Джихо и Мина, а следом, держась за косяк, ковылял двухлетний Ханыль. У него были глаза Чимина — раскосые, хитрые, цвета тёмного шоколада, и каждый раз, глядя на младшего, Чонгук чувствовал, как внутри что-то переворачивается. — Па-па! — Ханыль поднял руки, и Чонгук подхватил его на руки, чувствуя тепло родного тельца. Госпожа Пак, пожилая омега-няня, работавшая у них с рождения Мины, стояла в дверях кухни и вытирала руки полотенцем. — Все поели, господин Чон, — отрапортовала она. — Домашнее задание Минджун сделал, у близнецов — только чтение на завтра. — Спасибо, госпожа Пак, — кивнул Чонгук, целуя Ханыля в макушку. — Я переночую в клинике. Присмотрите за ними? Госпожа Пак только вздохнула, но спорить не стала. За два года она привыкла к этому ритуалу. — Конечно, господин Чон. Передавайте господину Чимину, что мы его очень ждём.

***

Чонгук вышел из больничного лифта в знакомый стерильный коридор. Медсёстры уже здоровались с ним, как с коллегой, — он проводил здесь почти столько же времени, сколько и на работе. Палата № 417 была его вторым домом. Он открыл дверь, и привычная тишина окутала его. Никаких гудящих аппаратов — только тихое шипение кислородной маски и мерный писк кардиомонитора. На кровати, застеленной светло-голубым бельём, которое Чонгук принёс из дома, лежал Чимин. Два года. Два года с той проклятой ночи, когда мокрый асфальт и пьяный водитель разделили их жизнь на «до» и «после». Чонгук подошёл к кровати, опустился на стул и осторожно взял тонкую, полупрозрачную руку омеги в свои ладони. Кожа Чимина была прохладной, но живой. Грудь едва заметно вздымалась под больничной рубашкой. — Привет, солнце, — прошептал Чонгук, поднося руку к губам и целуя каждый палец. — Прости, сегодня поздно. Ханыль никак не хотел отпускать. Он поднялся, поправил одеяло, склонился над лицом Чимина. Губами коснулся лба, закрытых век, кончика носа, острых скул и бледных, чуть потрескавшихся губ. — Я сейчас приведу тебя в порядок, потерпи немного. Чонгук привычными движениями достал из тумбочки мягкое полотенце, лосьон и тёплую воду. Он снял с Чимина больничную рубашку, бережно обмыл его тело, массируя атрофированные мышцы. Лосьон пах лавандой — любимый запах омеги. Чонгук втирал его в кожу, рассказывая о своём дне, о том, как подписал контракт с новым поставщиком, как Минджун получил пятёрку по математике, как Ханыль впервые сказал «люблю папа» — и запнулся, потому что не знал, к кому именно обращается. Потом он расчесал волосы Чимина — они стали длиннее, чем тот носил при жизни, и Чонгук иногда заплетал их в слабую косу, как когда-то делал сам Чимин перед сном. — Помнишь, как всё начиналось? — негромко спросил Чонгук, усаживаясь обратно и беря Чимина за руку. — Нам было по восемь и тринадцать. Ты залез на дерево в нашем дворе, потому что твой дурацкий воздушный змей застрял в ветвях. Я шёл из школы и увидел тебя — мелкого омегу с разбитыми коленками, который пытался казаться смелым, но чуть не плакал. Он усмехнулся, поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони. — Я тогда подумал: вот же глупый котёнок. И полез за тобой. А ты начал орать, чтобы я не смел к тебе приближаться, потому что я «альфа с дурацкой стрижкой». Помнишь? Монитор пискнул в такт сердцебиению Чимина, словно отвечая. — А я всё равно полез. И змея твоего достал. И тебя спустил на землю. И с тех пор ни разу не оставлял тебя, Чимин. Ни разу. Чонгук замолчал, прижимаясь губами к запястью омеги, туда, где бился слабый пульс. — Сейчас я расскажу тебе всё с самого начала. Всю нашу историю. Чтобы ты помнил, ради чего стоит вернуться. Ладно? Он откинулся на спинку стула, не выпуская руки Чимина, и начал говорить. — Это началось двадцать лет назад, в маленьком дворике на окраине Пусана, где цвели вишни и где два мальчика, которым судьба назначила других, выбрали друг друга... Чонгук замолкает. Тишина в палате становится такой глубокой, что слышит, как в коридоре медсестра перекладывает бумаги. Его пальцы продолжают поглаживать тонкое запястье Чимина — вверх-вниз, вверх-вниз, будто он надеется, что этот ритм однажды передастся омеге и заставит его сердце биться сильнее. Пусан, двадцать лет назад Вишни в их дворе цвели так буйно, что лепестки засыпали всё вокруг розовой пеной. Тринадцатилетний Чонгук, только вернувшийся из школы, шёл через двор, перекинув через плечо ранец, когда услышал возню и сопение. На нижней ветке старой вишни висел воздушный змей — ярко-красный, с длинным хвостом из тряпочек. А прямо под деревом стоял мальчишка. Совсем мелкий, на вид лет семи-восьми, с растрёпанными каштановыми волосами и коленками, перепачканными зелёнкой. Он тянулся к ветке на цыпочках, но роста не хватало, и змей только насмешливо трепыхал хвостом у него над головой. Чонгук хотел пройти мимо — не его дело. Но тут мальчишка обернулся, и Чонгук замер. Огромные карие глаза, в которых блестели злые слёзы. Острые скулы, припухшие от досады губы. И такая гримаса, будто весь мир перед ним виноват. — Эй, тебе помочь? — спросил Чонгук, делая шаг ближе. Мальчишка вздрогнул и уставился на него с неожиданной враждебностью. — Ещё чего! Я сам! Он снова подпрыгнул, но змей, как назло, зацепился за кору. Чонгук хмыкнул, бросил ранец на траву и в два счёта залез на дерево. Сорвал змея, спрыгнул на землю и протянул мальчишке. — Держи. И тут началось. — Ты кто такой?! — взвился мальчишка, выхватывая змея и прижимая к груди. — Я тебя не просил! Я сам мог! Чонгук удивлённо моргнул. Этот мелкий был похож на взъерошенного воробья, который пытается выглядеть орлом. — А чего кричишь? Я же помог. — Не нужна мне твоя помощь! — мальчишка насупился, и его щёки смешно надулись. — Ты альфа, да? У тебя вон запах дурацкий. Чонгук невольно принюхался к себе. От него пахло мылом и немного — школьной столовой. Ничего "дурацкого" он не чувствовал. — А ты омега? — спросил он, прищурившись. Мальчишка покраснел и сжал кулачки. — И что с того?! Думаешь, если альфа, то можешь тут командовать? Вот ещё! Он резко развернулся и зашагал прочь, высоко задрав подбородок. Змей волочился за ним по траве, собирая лепестки. Чонгук смотрел ему в спину и чувствовал странное: внутри разливалось тепло. Этот злой, колючий, невыносимый мальчишка зацепил его сильнее, чем тот змей за ветку. — Эй! — крикнул он вдогонку. — А как тебя зовут? Мальчишка обернулся, сверкнул глазами. — Не скажу! Ты мне никто! И скрылся за подъездом. Чонгук подобрал ранец и усмехнулся. Никто, значит. Ну-ну. Вечером он узнал от мамы, что в соседний подъезд въехала новая семья — Пак. И что у них есть сын Чимин, восемь лет, омега, и с характером у него "непорядок". Учителя жалуются, родители мучаются. Чонгук лежал в постели и смотрел в потолок. Чимин. Красивое имя. И характер красивый. Не сломленный, не покладистый — настоящий. Он улыбнулся сам себе и зачем-то прикоснулся к губам. На следующий день он караулил у вишни. Чимин вышел во двор один, без змея, сел на качели и начал раскачиваться — высоко, зло, будто хотел взлететь к небу. Чонгук подошёл и сел на соседние качели. — Привет, сосед. Чимин дёрнулся и чуть не свалился. — Ты! Опять ты! — Я, — спокойно согласился Чонгук. — Меня Чонгук зовут. Чон Чонгук. Теперь мы живём рядом, так что привыкай. — Не буду я привыкать! — Чимин спрыгнул с качелей и встал перед ним, сжав руки в кулаки. — Ты противный. У тебя волосы смешные. Чонгук провёл рукой по своей стрижке под горшок, которой его наградила мамина рука и папины ножницы, и пожал плечами. — Зато руки длинные. Змеев доставать удобно. Чимин задохнулся от возмущения и, не найдя что ответить, просто сел обратно на качели и демонстративно отвернулся. Его уши горели алым. И так началась их странная дружба-вражда. Чимин дулся постоянно. Дулся, когда Чонгук подсаживал его на турнике. Дулся, когда Чонгук приносил ему булочку из школьной столовой и молча клал на скамейку. Дулся, когда Чонгук отгонял от него дворовых мальчишек, дразнивших омегу за острый язык и отсутствие покладистости. — Я сам! У меня есть зубы, я укушу! — орал Чимин, когда Чонгук за шиворот оттаскивал от него обидчика. — Ты мой сосед, — отвечал Чонгук, и это звучало как приговор. — Я за тебя отвечаю. — Ничего ты не отвечаешь! У меня свой истинный будет! Мне твоя защита не нужна! При слове «истинный» что-то внутри Чонгука неприятно сворачивалось. Он и сам знал — по запаху, по каким-то древним инстинктам — что где-то в мире есть предназначенный ему омега. И у Чимина есть свой альфа. Природа распорядилась так, а не иначе. Но Чимин был здесь. Живой, вредный, пахнущий карамелью и вишней. И Чонгук выбрал его. Выбрал не по запаху, не по зову судьбы — а просто потому, что этот мальчик заставлял его сердце биться чаще. Прошло пять лет. Чимину исполнилось тринадцать, Чонгуку — восемнадцать. Они всё так же сидели под вишней, только теперь Чимин уже не дулся по пустякам — он научился дуться красиво, томно, закусывая губу и стреляя глазами так, что Чонгук терял способность дышать. — Твой истинный наверняка где-то в Сеуле, — сказал однажды Чимин, глядя в небо. Голос у него был равнодушный, но пальцы нервно теребили край рубашки. — Может, он богатый. Может, красивый. Лучше тебя. Чонгук придвинулся ближе, положил голову ему на плечо — теперь он мог это делать, потому что Чимин вытянулся и перестал быть мелким воробьём, превратившись в гибкого, угловатого подростка. — Плевать. Я тебя выбрал. — А я тебя нет, — отрезал Чимин, но не отодвинулся. — Врёшь. Чимин надул губы. Совсем как в детстве. — Вру, — признался он шёпотом. — Но ты всё равно дурак. И они просидели так до темноты. А на следующий день Чимин пришёл к нему с сияющими глазами и сообщил, что его истинный объявился — какой-то сын знакомых родителей, и пахнет от него "так себе", и вообще "скучный". И что Чимин ему отказал. Прямо в глаза. — Зачем? — спросил Чонгук, хотя уже знал ответ. — Потому что ты мой дурак, — буркнул Чимин и уткнулся лицом ему в грудь. — И если ты кому-то расскажешь, что я это сказал, я тебя укушу. Чонгук только обнял его крепче и поцеловал в макушку. От Чимина пахло карамелью, вишней и упрямством. Самым прекрасным запахом на свете. — А потом мы поженились, — голос Чонгука вновь наполнил тишину палаты. Он осторожно коснулся губами уголка рта Чимина. — Ты и в день свадьбы дулся. Говорил, что у меня галстук дурацкий и что шафер на тебя косо посмотрел. А я стоял и думал: вот он, мой омега, самый вредный и самый любимый. И никого мне больше не надо. Он отстранился, заглянул в безмятежное лицо Чимина. — Ты выбрал меня, а я — тебя. Не по запаху. Не по судьбе. По любви. И пока ты здесь, пока ты дышишь, я буду рассказывать тебе эту историю. Снова и снова. Пока ты не проснёшься и не скажешь, что я опять всё перепутал и что у меня голос дурацкий. Слышишь, Чимин? Монитор пискнул в ответ — ровно, размеренно. Чонгук прижался лбом к плечу омеги и закрыл глаза. Ему предстояла ещё одна долгая ночь. И он был к ней готов.

— Ты тогда был просто невозможным, — негромко смеётся он, и в горле першит от непролитых слёз. — Самый вредный омега на всём белом свете. И я влюбился в тебя сразу. В первый же день. С той самой минуты, когда ты на меня надулся. Он подносит ладонь Чимина к щеке, трётся о неё, как кот. — Давай вспомним это вместе, хорошо? И воспоминания накрывают его с головой. Чонгук не спал уже сутки. За окнами палаты занимался серый рассвет, но он этого не замечал — он смотрел на ресницы Чимина, на то, как они отбрасывают крошечные тени на впалые щёки. В такие моменты ему казалось, что омега вот-вот откроет глаза. — Ты помнишь своё восемнадцатилетие? — спросил он, и голос прозвучал хрипло. — Я копил на тот подарок полгода. Смешно: мне было двадцать три, я уже зарабатывал приличные деньги, но всё равно откладывал каждую мелочь в конверт. Как мальчишка. Он погладил большим пальцем внутреннюю сторону запястья Чимина, где под тонкой кожей угадывались голубые нити вен. — Тот дом у моря. Ты стоял на пороге и плакал. А потом сказал, что это лучший день в твоей жизни. И я поверил. Потому что для меня — тоже. Восемь лет назад. Побережье под Пусаном Загородный дом стоял на холме, и из его окон открывался бесконечный простор — море и небо сливались в одну сияющую бирюзу, а внизу, под обрывом, пенилась белая полоса прибоя. Чонгук снимал такие дома для важных клиентов, но этот выбрал лично. Запах соли и хвои, деревянная терраса, увитая плющом, огромная спальня с панорамным окном и кровать, застеленная белоснежным бельём. Когда машина остановилась у ворот, Чимин не поверил. — Чонгук... — выдохнул он, вцепившись пальцами в приборную панель. — Это что? Ты сказал, мы едем на пикник! — Соврал, — ухмыльнулся Чонгук, выходя из машины. — С днём рождения, солнце. Чимин вылез следом на дрожащих ногах. Ему только исполнилось восемнадцать, он был тонкий, гибкий, с длинными волосами, которые развивались на ветру, и в глазах у него стояли слёзы. — Ты... ты совсем дурак, Чон Чонгук, — прошептал он, глядя на дом. — Я думал, ты подаришь мне духи. Или серёжки. Или... Чонгук обошёл машину, встал перед ним и взял за подбородок, заставляя поднять голову. — Я дарю тебе море. Ты говорил, что хочешь увидеть его в свой день рождения. — Я говорил это в двенадцать лет!.. — А я запомнил. Чимин всхлипнул и бросился ему на шею — порывисто, как в детстве, но уже совсем по-другому. Теперь он доставал Чонгуку до подбородка и пах не только карамелью, но и чем-то новым — сладким, манящим, омежьим запахом, от которого у любого альфы мутилось в голове. Чонгук сглотнул, сдерживая инстинкты, и просто обнял его. — Пойдём, покажу тебе дом. Внутри пахло прогретым деревом и лимонным маслом. Чимин носился по комнатам, как ребёнок, трогал занавески, выглядывал в окна, ойкал при виде огромной ванны на львиных лапах и кровати, на которой могли бы поместиться четверо. — Чонгук! — закричал он из спальни. — Тут вид! Ты видел?! Тут прямо на закат! Чонгук стоял в дверях, сложив руки на груди, и смотрел на него. Закат ещё только начинался — небо наливалось оранжевым, и комната тонула в золотистом свете. Но Чонгук не видел ничего, кроме Чимина. Тот стоял у окна, подсвеченный последними лучами, и его волосы казались медными. Красивый до боли. — Иди сюда, — позвал Чимин, оборачиваясь. — Посмотри. Чонгук подошёл и встал за его спиной. Положил руки на плечи, чуть сжал. Чимин откинулся назад, прижимаясь к его груди, и выдохнул: — Это лучший подарок в моей жизни. Но... знаешь, чего я хочу ещё? — Чего? Чимин повернулся. Его глаза блестели, но уже не от слёз, а от чего-то совсем другого — жаркого, решительного, взрослого. Он поднялся на цыпочки и поцеловал Чонгука в губы. Они целовались и раньше — украдкой, торопливо, в подъезде или под вишней. Но сейчас всё было иначе. Чимин целовал требовательно, жадно, проталкивая язык и запуская пальцы в волосы Чонгука. И его запах — сладкий, тягучий, — обволакивал и пьянил. — Чимин, — выдохнул Чонгук, отрываясь. — Ты понимаешь, что... — Понимаю, — перебил Чимин. Его щёки горели, но взгляд был твёрдым. — Я совершеннолетний, Чонгук. Сегодня. И я хочу тебя. Я ждал этого три года. А ты? Чонгук застонал, прижимаясь лбом к его лбу. — Я ждал тебя всю жизнь, солнце. И сдался. Он подхватил Чимина на руки — легко, как пушинку, — и понёс к кровати. Омега обвил его шею руками и тихо смеялся, целуя в висок, в скулу, в уголок губ. — Ты такой сильный, — шептал он. — Всегда был сильным. Мой альфа. — Твой, — подтвердил Чонгук, опуская его на белоснежное покрывало. Чимин раскинулся на кровати, и от этого зрелища у Чонгука перехватило дыхание. Растрёпанные волосы разметались по подушке, губы припухли от поцелуев, а в глазах горел откровенный вызов. Он медленно, не разрывая зрительного контакта, начал расстёгивать рубашку. — Помочь? — хрипло спросил Чонгук. — Не надо. Смотри. И он смотрел. Как обнажаются ключицы — острые, изящные. Как тонкая ткань сползает с плеч. Как розовеют соски на плоской груди. Чимин отбросил рубашку на пол и потянулся к ремню джинсов. — Теперь ты, — скомандовал он. Чонгук раздевался быстрее — ему не терпелось, альфья сущность рычала внутри, требуя обладать, присвоить, сделать своим. Но он сдерживался. Ради Чимина. Ради его первого раза. Когда они оба остались обнажёнными, Чонгук навис над омегой, упираясь руками по обе стороны от его головы. Их тела соприкоснулись — горячая кожа к горячей коже, — и Чимин выгнулся навстречу с тихим стоном. — Ты пахнешь... — прошептал он, утыкаясь носом в шею Чонгука. — Сосной. И грозой. Я всегда любил этот запах. Ещё тогда, когда ты достал моего змея. — Ты сказал, что у меня дурацкий запах, — напомнил Чонгук, осыпая поцелуями его шею. — Я врал. — Чимин задышал чаще, когда его губы спустились ниже, к ключицам. — Всё время врал. Ты мне сразу понравился. Очень. Я просто боялся... — Чего? — Что ты уйдёшь. К своему истинному. Что я тебе не нужен... Чонгук замер и поднял голову. Посмотрел Чимину прямо в глаза. — Слушай меня, Пак Чимин, — сказал он медленно, чеканя каждое слово. — Плевать я хотел на истинных. На судьбу. На весь мир. Ты — мой выбор. Понимаешь? Я выбрал тебя двадцать лет назад и с тех пор ни разу не пожалел. И сегодня я докажу это. Чимин всхлипнул и притянул его к себе. Их губы встретились в отчаянном, солёном от слёз поцелуе. Дальше всё было как во сне. Чонгук целовал каждый дюйм его тела — шею, грудь, живот, внутреннюю сторону бёдер. Чимин извивался под ним, стонал, запускал пальцы в его волосы и тянул, не в силах терпеть эту сладкую пытку. — Пожалуйста, — выдохнул он, когда Чонгук накрыл ладонью его возбуждённую плоть. — Я больше не могу... — Потерпи, солнце. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Чонгук достал из прикроватной тумбы флакон смазки — он предусмотрительно оставил его там заранее — и согрел жидкость в ладонях. Его пальцы скользнули между ягодиц Чимина, осторожно поглаживая сжатое колечко мышц. — Расслабься, — шепнул он, целуя омегу в висок. — Доверься мне. — Я доверяю... Ах!.. Один палец медленно проник внутрь. Чимин зажмурился, вцепился в плечи Чонгука, но не отстранился — наоборот, подался навстречу. Его тело было горячим и тесным, и Чонгуку пришлось призвать всю свою выдержку, чтобы не сорваться. — Ты такой узкий, — выдохнул он, добавляя второй палец. — Такой... Мой. — Твой, — эхом отозвался Чимин. — Весь твой. Навсегда. Чонгук растягивал его медленно, тщательно, пока Чимин не начал тереться о него бёдрами, умоляя о большем. Смазка капала на простыни, в воздухе пахло их смешанными запахами и желанием. За окном садилось солнце, и комната тонула в багряных сумерках. — Готов? — спросил Чонгук, приставляя головку к растянутому входу. — Всегда, — ответил Чимин, глядя ему в глаза. И Чонгук вошёл. Мир схлопнулся до одной точки — до того места, где их тела соединились. Чимин вскрикнул, выгнулся дугой, и Чонгук замер, давая ему привыкнуть. Его лоб покрылся испариной, мышцы дрожали от напряжения, но он ждал. — Ты как? — прошептал он, гладя Чимина по щеке. — Живой... — выдохнул омега и вдруг улыбнулся. — Это... Это потрясающе. Двигайся. Пожалуйста. Чонгук начал двигаться — сначала медленно, глубоко, ловя каждый стон и каждое движение бёдер Чимина. Тот обхватил его ногами за талию, прижимая ближе, глубже. Их тела нашли общий ритм — древний, как мир, — и вскоре спальня наполнилась звуками: влажными шлепками, прерывистыми вздохами, сбившимся шёпотом. — Сильнее... — просил Чимин. — Ещё... Чонгук... И Чонгук давал. Он перевернул омегу на живот, вошёл сзади, целуя выступающие позвонки. Он прижимал его к себе, шептал на ухо всякие глупости — как он его любит, как долго ждал, как никому не отдаст. А когда Чимин закричал, сжимаясь вокруг него в оргазме, Чонгук излился следом, уткнувшись лицом в его плечо. Потом они лежали, сплетясь ногами и руками, и за окном уже горели звёзды. Чимин прижимался спиной к груди Чонгука, а тот рисовал пальцем узоры на его животе. — Чонгук? — тихо позвал Чимин. — М? — Я хочу поставить твою метку. Не истинного. Твою. Чонгук приподнялся на локте. — Ты понимаешь, что это значит? Это навсегда. Нам будет больно, когда течка будет толкать к истинному, когда гон будет звать к другому. Но если мы поставим метки друг друга... — Я знаю, — перебил Чимин. — Я всё знаю. И мне плевать. Я тоже тебя выбрал, Чон Чонгук. Давно. На той вишне. Когда ты полез за моим змеем и испортил свою дурацкую стрижку. Чонгук засмеялся — легко, свободно, как никогда. И склонился к шее Чимина. — Тогда повернись, солнце. Чимин подставил шею. Чонгук поцеловал нежную кожу над плечом, лизнул, пробуя на вкус, и прокусил. Чимин зашипел от боли, но тут же расслабился, когда волна эндорфинов — чужая, альфья, но такая желанная — хлынула в кровь. Их запахи смешались окончательно. — Теперь ты, — прошептал Чонгук, подставляя свою шею. — Сделай меня своим. И Чимин сделал. Его зубы были острее, а укус — болезненнее, но Чонгук выдержал не шелохнувшись. А когда всё закончилось, он рухнул на подушки, прижимая Чимина к себе, и впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему целым. — Мы справимся? — спросил Чимин в темноте. — Мы справимся. Потому что мы сильнее природы. Сильнее истинных. Сильнее всего. Чимин повернулся в его руках и поцеловал его — медленно, лениво, с привкусом соли и счастья. — С днём рождения, солнце, — прошептал Чонгук. — Это лучший день рождения в моей жизни. Море за окном шумело, баюкая, обещая вечность. И они верили ему. Больница, наши дни Чонгук замолчал. В горле стоял ком. Он поднёс руку Чимина к губам и поцеловал кольцо — то самое, которое надел ему восемнадцать лет назад. — Ты обещал мне навсегда, Пак Чимин, — прошептал он. — И я не отпущу тебя. Слышишь? Ни через два года. Ни через десять. Никогда. В комнате было тихо. Но где-то на самом краю сознания, в том месте, где жила их выбранная связь, Чонгуку показалось, что пальцы Чимина дрогнули в его ладони. Или это просто надежда играла с ним злую шутку. Но он предпочёл верить.

***

Дождь барабанил в панорамные окна, размывая огни вечернего Сеула. Чонгук сидел за массивным дубовым столом, просматривая квартальные отчёты, но строчки расплывались перед глазами. Он не спал нормально уже два года — только урывками, на больничной койке, прижавшись к холодному плечу Чимина. Кофе давно не помогал, но он всё равно пил его литрами. Дверь кабинета открылась без стука. Чонгук даже не поднял головы — он знал, что только один человек в компании имел на это смелость. — Опять работаешь до полуночи? — Мингю, его друг и заместитель, прошёл через кабинет и плюхнулся в кожаное кресло напротив. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то цветочным — видимо, уже успел побывать в каком-то модном месте. — Чонгук, я серьёзно. Ты себя гробишь. Чонгук перевернул страницу, не отвечая. Надеялся, что Мингю поймёт намёк и уйдёт. Ошибся. — Послушай, — Мингю подался вперёд, опираясь локтями о стол. Его голос стал мягче, осторожнее. — Я понимаю, ты любишь его. Мы все это знаем. Но прошло два года. Два года, Чонгук. Ты ночуешь в больнице, ты не видишь детей, ты превратился в призрака. А он... — Не продолжай, — тихо сказал Чонгук. Его рука, державшая ручку, замерла. Мингю то ли не услышал предупреждения, то ли сознательно его проигнорировал. — Чимин угасает. Врачи сами говорили — мозговая активность почти отсутствует. Если он и проснётся, то... ты понимаешь, что это уже буду не он? — Мингю вздохнул, будто брал на себя тяжёлую ношу. — Я знаю, что ты не хочешь этого слышать, но... может, пора жить дальше? Сходи в клуб, выпей, расслабься. А главное... Он помедлил, подбирая слова. — Тэхен всё ещё ждёт тебя. Ким Тэхен. Твой истинный. Он модель, красивый, успешный, и он готов принять тебя в любой момент. Вы созданы друг для друга природой, Чонгук. А Чимин... он не был твоей судьбой. Вы сами это знали, когда женились. Вы боролись, но... он умирает. Тихонько угасает, и ты ничего не можешь с этим поделать. В кабинете повисла мёртвая тишина. Даже дождь, казалось, затих за окном. Чонгук медленно поднял голову, и Мингю осёкся на полуслове. Глаза напротив были не человеческими — в них горела такая ярость, такая тёмная, концентрированная ненависть, что дыхание перехватило. Это был взгляд не бизнесмена, не друга, не цивилизованного человека. Это был взгляд зверя. Ручка в пальцах Чонгука хрустнула и переломилась пополам. Он встал. Медленно, плавно, как хищник перед броском. Мингю инстинктивно вжался в спинку кресла. — Что ты сказал? Голос был тихим — слишком тихим. Таким голосом Чонгук отдавал приказы перед тем, как уничтожить конкурента. Но сейчас в нём звучало нечто гораздо более страшное. — Я... я просто хочу как лучше, — залепетал Мингю, но было поздно. Чонгук обогнул стол быстрее, чем тот успел моргнуть. Сильная рука схватила Мингю за грудки и впечатала в стену с такой силой, что с ближайшей полки свалилась наградная статуэтка. Голова Мингю ударилась о гипсокартон, в глазах помутилось. — Заткни. Свою. Пасть, — прорычал Чонгук прямо в лицо. Он нависал над другом, и тот чувствовал запах альфы — не просто доминантный, а дикий, яростный, готовый разорвать любого, кто посмеет угрожать его паре. — Ещё одно слово — и ты пожалеешь. Ты знаешь, что случилось с тем пьяным ублюдком, который сел за руль. Мингю побледнел. О да, он знал. Знали все, кто был близок к Чонгуку. Того водителя так и не нашли официально. Он числился пропавшим без вести. Но правда была намного, намного страшнее. Чонгук держал его в подвале своего загородного дома. Уже два года. Каждый день он спускался туда и методично, хладнокровно продлевал его мучения. Не убивал — для этого он был слишком жесток. Он давал ему заживать достаточно, чтобы боль оставалась свежей, чтобы ужас никогда не притуплялся. Этот человек украл у Чимина жизнь, и Чонгук поклялся, что тот не умрёт, пока Чимин не откроет глаза. — Я... я пошутил, — выдавил Мингю, дрожа. Его альфья природа кричала подчиниться, стать меньше, исчезнуть. — Я не хотел ничего плохого. Чонгук, отпусти, пожалуйста... Чонгук наклонился ближе, почти касаясь губами уха Мингю. — И о Тэхене, — прошептал он ледяным тоном. — Никогда. Ни слова. От одного его имени меня тошнит. Пусть ищет себе другого. Я свой выбор сделал. Он разжал пальцы, и Мингю сполз по стене на подкашивающихся ногах. — Пошёл вон. Мингю не заставил себя просить дважды. Он буквально вылетел из кабинета, забыв пиджак на спинке кресла. Чонгук постоял ещё минуту, глядя на дверь и тяжело дыша. Затем перевёл взгляд на свою правую руку — костяшки побелели, но не разбиты. Хорошо. Чимин не любил, когда он калечил руки в драках. Он подошёл к столу, взял телефон и открыл галерею. На заставке было фото: Чимин смеётся, держа на руках новорождённого Ханыля. Солнечный день, больничная палата, счастливые глаза. — Я никому не позволю списать тебя со счетов, — прошептал Чонгук, касаясь экрана кончиками пальцев. — Даже если весь мир решит, что ты не проснёшься. Я буду ждать. Он надел пиджак и вышел из кабинета. Пора было в больницу. Его место было рядом с Чимином. Вип палата. Чонгук толкнул дверь и сразу почувствовал знакомый запах — лаванда, антисептик и что-то неуловимо родное, что не мог перебить даже больничный воздух. Палата была лучшей в клинике: отдельная, с мягким светом, кожаным диваном для посетителей и панорамным окном, выходящим на тихий сад. Два года назад Чонгук выкупил эту палату целиком и распорядился переделать её под вкус Чимина — пастельные тона, живые цветы на тумбочке, семейные фотографии в серебряных рамках. — Привет, солнце, — сказал он с порога, и его голос потеплел. Ответа не было. Но он давно перестал ждать его — просто говорил, потому что не мог молчать. Он снял пиджак, закатал рукава рубашки и привычно принялся за ритуал. Тёплая вода, мягкая губка, любимый крем Чимина с ароматом персика. Чонгук осторожно протёр лицо омеги, шею, руки — каждое движение было отточено до автоматизма. — Ты всё такой же красивый, — прошептал он, промокая кожу полотенцем. — Даже сейчас. Врачи говорят, что ты угасаешь, но они не знают, какой ты упрямый. Он наклонился и поцеловал Чимина в лоб, в веки, в кончик носа, в губы — сухие, но всё ещё мягкие. — Я расскажу тебе кое-что сегодня. О том дне, когда я чуть не потерял тебя. Хотя ты, может, и не знал, насколько близко это было. Чонгук устроился в кресле, взял Чимина за руку и прижал её к своей щеке. — Помнишь ту кофейню? «Золотой лотос» в Каннаме. Ты был в красном, и я до сих пор считаю, что красный — твой цвет. Хотя нет. Твой цвет — любой, который на тебе надет. Он усмехнулся и начал рассказывать. Девять лет назад. Каннам, кофейня «Золотой лотос» Это было место, куда случайные прохожие не заходили. Хрустальные люстры, официанты в белых перчатках, цены, от которых у обычного человека мог случиться сердечный приступ. Но Чонгук давно перестал быть обычным человеком. В двадцать четыре года он уже контролировал одну из крупнейших логистических корпораций страны, и его состояние исчислялось цифрами с девятью нулями. А Чимин? Чимин был его главной драгоценностью. В тот день омега сидел напротив него за угловым столиком, одетый в бордовый шёлковый костюм, который облегал его тонкую фигуру как вторая кожа. Волосы уложены волнами, на губах — лёгкий блеск, в ушах — крошечные бриллианты, подарок Чонгука на прошлый день рождения. Ему было девятнадцать, и он был ослепителен. — Ты слишком на меня смотришь, — заметил Чимин, делая глоток латте. Его щёки порозовели. — А на кого мне ещё смотреть? — Чонгук откинулся на спинку стула и улыбнулся. — Здесь все остальные — просто декорации. — Подхалим. — Реалист. Чимин фыркнул, но улыбка пробилась сквозь напускное недовольство. Чонгук знал этот взгляд — когда омега кусал губу и смотрел исподлобья, означало, что он счастлив, но пока не готов признаться. Кофейня жила своей чинной жизнью: где-то звенел фарфор, негромко играл рояль, солидные пары обсуждали солидные дела. И среди этой роскошной публики Чонгук вдруг уловил его. Запах. Это было как удар под дых. Неожиданный, грубый, физически ощутимый. Что-то цветочное, сладкое, с мускусной глубиной. Запах, который его внутренний альфа распознал мгновенно и безошибочно. Истинный. Чонгук замер. Ручка кофейной ложечки дрогнула в его пальцах. Он медленно поднял глаза и увидел его. За столиком у рояля сидел молодой мужчина. Высокий, с точеными чертами лица, пепельно-русыми волосами и глазами цвета тёмного янтаря. Одет с иголочки — явно дизайнерское, явно на заказ. Рядом с ним сидел грузный пожилой мужчина лет шестидесяти, что-то оживлённо рассказывающий и не замечающий ничего вокруг. Молодой мужчина смотрел прямо на Чонгука. Его ноздри чуть подрагивали, в глазах горело узнавание и торжество. Истинный нашёл свою пару. — Чонгук? — голос Чимина прозвучал откуда-то издалека. — Что случилось? Ты побледнел. Чонгук перевёл взгляд на своего омегу. Чимин смотрел встревоженно, его брови сошлись над переносицей. И Чонгук понял: сейчас. Сейчас или никогда. — Ничего, — сказал он и вдруг поднялся со стула. — То есть... не ничего. Он обошёл стол, опустился перед Чимином на одно колено и достал из кармана маленькую коробочку из чёрного бархата. В кофейне стало тихо — кто-то ахнул, кто-то перестал звенеть ложечкой. Рояль затих. Чимин уставился на него широко раскрытыми глазами. — Чонгук... что ты... — Пак Чимин, — сказал Чонгук громко, чтобы слышали все. Его голос не дрожал. — Ты был моим выбором с того дня, когда залез на вишню и надулся на меня. Я не верю в судьбу, которую нам навязывают запахи. Я верю в судьбу, которую мы строим сами. И я хочу строить её с тобой. До конца. Он открыл коробочку. Внутри на чёрном бархате лежало кольцо — платиновый ободок с бриллиантом чистейшей воды, заключённым в огранку, которую Чонгук разрабатывал лично три месяца. Камень поймал свет люстры и рассыпался радужными искрами. — Ты выйдешь за меня? В кофейне повисла абсолютная тишина. Чимин смотрел на кольцо, на Чонгука, и его глаза наполнялись слезами. Нижняя губа предательски задрожала. — Ты серьёзно? — прошептал он. — Я никогда не был серьёзнее. — Но... — Чимин замялся, и Чонгук знал, о чём он думает. Об истинных. О том, что где-то существуют предназначенные им пары. О том, что весь мир скажет, что это неправильно. — Никаких «но», — твёрдо сказал Чонгук. — Я выбрал тебя. Ты выбрал меня. Остальное не имеет значения. Чимин всхлипнул и вдруг бросился ему на шею, едва не опрокинув на пол. — Да! — выкрикнул он. — Да, да, да! Ты дурак, Чон Чонгук, но я согласен! И вся кофейня взорвалась аплодисментами. Кто-то кричал «поздравляем!», кто-то свистел, официанты улыбались, а пожилая пара за соседним столиком даже прослезилась. Чонгук надел кольцо на палец Чимина — оно село идеально — и поцеловал своего омегу под гром оваций. Это был самый счастливый момент в его жизни. Но судьба не любит, когда её игнорируют. Они просидели ещё около часа — пили шампанское, которое прислал «от заведения» восхищённый менеджер, смеялись, строили планы. Чимин то и дело смотрел на кольцо и качал головой, будто не верил. А Чонгук... Чонгук чувствовал чужой взгляд. Тяжёлый. Голодный. Обиженный. Пожилой покровитель истинного наконец поднялся из-за стола и направился в сторону уборной. И молодой мужчина немедленно воспользовался моментом. Он встал и плавной походкой подошёл к их столику. Вблизи он был ещё красивее. Высокие скулы, чувственные губы, идеальная кожа. От него пахло пионами и мускусом — запах, который тело Чонгука распознавало как «правильный», как «предназначенный». Но сердце молчало. — Простите, что прерываю, — голос у него был глубокий, бархатистый. Он смотрел только на Чонгука, игнорируя Чимина. — Я Ким Тэхен. И думаю, ты уже понял... кто я для тебя. Чимин побледнел. Краска ушла с его лица в один миг, и рука, державшая бокал, задрожала. Чонгук видел, как его омега впервые в жизни опустил голову, уставившись в стол, будто заранее принимая поражение. Он реально подумал, что Чонгук его бросит. Что запах окажется сильнее. Что годы любви проиграют биологии. Это разбило Чонгуку сердце — и одновременно наполнило холодной яростью. — Ким Тэхен, значит, — медленно произнёс он, не вставая. — И вы решили подойти к чужому столику, пока ваш... партнёр отошёл в туалет. Тэхен чуть нахмурился, не ожидавший такого тона. — Мой покровитель — просто временная необходимость, — сказал он, сверкнув глазами. — А ты — моя судьба. Я ждал тебя всю жизнь. Мне двадцать два, я модель, и я готов быть с тобой так, как не сможет никто другой. Особенно... — он наконец скользнул взглядом по Чимину, оценивая его, как конкурент оценивает слабого соперника, — ...особенно этот. Чимин сжался ещё сильнее. Его пальцы вцепились в скатерть. И тогда Чонгук встал. Медленно, во весь рост, и оказался на полголовы выше Тэхена. Его аура — аура самого могущественного человека в этой кофейне, а возможно, и во всём Каннаме, — развернулась в полную силу. — Во-первых, — сказал он ледяным тоном, — имейте совесть. Ваш партнёр в туалете, а вы лезете к женатому мужчине. Это низко даже для «истинного». Тэхен открыл рот, но Чонгук не дал ему вставить ни слова. — Во-вторых. Я чувствую запах. Да, природа решила, что мы — пара. Но природа не решает за меня. Я надел кольцо на палец этого человека пять минут назад, — он указал на Чимина, который поднял голову с выражением полного недоверия на лице. — И это был мой выбор. Осознанный. Взрослый. Окончательный. Он повернулся к Чимину и протянул ему руку. — Пойдём, любовь моя. Я приготовил нам сюрприз на всю жизнь, и он ждёт нас не здесь. Чимин моргнул. Его глаза всё ещё блестели от непролитых слёз, но в них зажигалась искра — та самая, которую Чонгук так любил. Он вложил свою ладонь в руку Чонгука и поднялся. — Приятного вечера, Ким Тэхен, — бросил Чонгук через плечо. — Найдите себе кого-нибудь, кто верит в судьбу больше, чем в любовь. И они ушли. Чонгук держал Чимина за руку, переплетя пальцы, и нёс его кольцо на свету, как знамя. За их спинами осталась тишина, нарушаемая лишь шёпотом потрясённых посетителей. А Ким Тэхен стоял у пустого столика и смотрел им вслед. Он знал, кто такой Чон Чонгук — все в Сеуле знали. Богатый, влиятельный, опасный. Человек, который построил империю собственными руками. И он только что отверг свою истинную пару ради какого-то обычного омеги. Это было немыслимо. Неправильно. Невозможно. Но это случилось. Тэхен провёл языком по зубам и медленно вернулся за свой столик. Его покровитель как раз возвращался из туалета, не подозревая о произошедшем. А в голове молодой модели крутились фотографии Чонгука, которые он видел в деловых журналах — эти горящие глаза, эти широкие плечи, эта власть в каждом движении. Чонгук принадлежал ему по праву природы. И Тэхен не собирался сдаваться. Больница, наши дни — Он так и не сдался, представляешь? — Чонгук усмехнулся, приглаживая волосы Чимина. — Тэхен потом ещё несколько раз пытался «случайно» встретиться. Присылал письма, подарки, однажды даже явился в офис. Пришлось выставить охрану и внести его в чёрный список. А ты... Он поцеловал тыльную сторону ладони Чимина. — Ты в тот вечер, когда мы вернулись домой, расплакался у меня на груди. Сказал, что я должен был уйти с ним. Что это правильно. Что ты — просто ошибка природы, а он — мой шанс на «нормальную» жизнь. Помнишь, что я ответил? Тишина. — Я ответил: «Ты — не ошибка. Ты — единственное правильное решение, которое я принял в этой жизни». И это правда, Чимин. Он прижался лбом к плечу омеги и закрыл глаза. — Я ни о чём не жалею. И никогда не пожалею. А Тэхен... пусть и дальше ждёт. Ему придётся ждать вечность. Потому что моё сердце уже занято. Монитор пискнул. Капля дождя скатилась по стеклу. А где-то далеко, в элитном пентхаусе Сеула, Ким Тэхен смотрел на старую фотографию Чонгука и всё ещё ждал. Он верил, что природа не ошибается. Но он не понимал главного: любовь и природа — не одно и то же. И иногда выбор значит больше, чем судьба. Чонгук провёл пальцами по линии челюсти Чимина, едва касаясь, словно тот был фарфоровой куклой. В палате горел приглушённый свет, на тумбочке пахли свежие пионы — он менял их каждые три дня, потому что Чимин когда-то сказал, что это цветы счастливых пар. — А потом была свадьба, — прошептал он. — Через месяц. Самая громкая свадьба, которую Сеул видел за последние годы. Ты сиял так, что у меня до сих пор перед глазами, когда я закрываю глаза. Он прикрыл веки, и воспоминания нахлынули вновь. Девять лет назад. Сеул, закрытый банкетный зал «Империал» Зал утопал в белых орхидеях и золотом свете люстр. Три сотни гостей — бизнес-элита, политики, звёзды, — но Чонгук видел только одного человека. Чимин стоял у алтаря в белоснежном костюме, расшитом серебряной нитью, и его глаза сияли ярче всех бриллиантов в этом зале. Родители сидели в первом ряду. Мать Чимина — элегантная омега в платье цвета шампанского — плакала от счастья, прижимая платок к глазам. Отец Чимина — сдержанный альфа, — обнимал жену за плечи и сам то и дело поджимал губы, пряча эмоции. Родители Чонгука сидели по другую сторону прохода, и его мать уже пять минут безостановочно улыбалась. — Они так хорошо ладят, — прошептал Чимин, пока священник зачитывал вступительные слова. — Наши родители. Я боялся... — Что они не поладят? — Чонгук сжал его ладонь. — Твоя мама и моя мама вчера вместе выбирали свадебный торт. Боюсь, они теперь лучшие подруги, а мы так, повод для вечеринки. Чимин тихо засмеялся, и этот смех был лучшей музыкой. Когда церемония закончилась, и они обменялись кольцами — на этот раз парными, из белого золота с гравировкой их имён внутри, — родители подошли первыми. Мать Чимина взяла лицо сына в ладони и поцеловала в лоб, а потом повернулась к Чонгуку: — Мы можем доверить нашего сына только тебе. Ты — единственный, кто понимает его. Кто принимает его целиком. — Я буду беречь его, — пообещал Чонгук. — До последнего вздоха. Отец Чонгука, крупный альфа с седыми висками, хлопнул его по плечу так, что колени чуть не подогнулись: — Правильный выбор, сын. Я горжусь тобой. А его мать уже обнимала Чимина, гладила по спине и шептала что-то ласковое. Чимин растаял в этих объятиях — он всегда хотел, чтобы родители Чонгука приняли его, и теперь, когда это случилось, его счастье было абсолютным. Когда родители отошли, Чимин повернулся к Чонгуку и надул губы. — Что? — улыбнулся Чонгук. — Опять недоволен? — Галстук, — буркнул Чимин. — Я же говорил — серебряный! А ты надел чёрный. Мы не сочетаемся! — Мы сочетаемся идеально, — Чонгук притянул его за талию. — Ты белый, я чёрный. Инь и ян. Муж и муж. Лучшая пара во вселенной. — Ты просто невыносим, — пробормотал Чимин, но уже улыбался. — А ты — самый счастливый омега на этой планете. Признай это. Чимин помолчал, оглядел зал, гостей, родителей, а потом поднялся на цыпочки и поцеловал Чонгука в губы — глубоко, открыто, не стесняясь трёх сотен зрителей. — Да, — выдохнул он. — Самый счастливый. Гости взорвались аплодисментами, где-то заиграл оркестр, и вечер покатился в золотом тумане шампанского и поздравлений. Но настоящее ждало их дома. Та же ночь. Их новый особняк в районе Ханнам-дон Чонгук запер входную дверь и повернулся к Чимину. Тот стоял посреди холла, босой, с уже распущенными волосами, и смотрел на него с выражением, от которого у Чонгука пересохло в горле. Кольцо поблёскивало на пальце омеги. — Ну, господин Чон, — протянул Чимин, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. — Теперь я ваш законный супруг. — И что это значит, господин Пак-Чон? — Чонгук медленно приближался, как хищник. — Это значит... Чимин вдруг толкнул его в грудь, заставляя попятиться к лестнице. — Что сегодня я буду главным. Чонгук вскинул бровь. Омега — главный? Это было неожиданно. Возбуждающе. — Ты? — переспросил он, когда спина упёрлась в перила. — Править мной? — Именно. — Чимин уже расстегнул всю рубашку и сбросил её на пол. Под ней оказалось безупречное тело — гладкая кожа, рельефный пресс, и соски, которые уже напряглись от возбуждения. — Ты двадцать лет командовал, Чон Чонгук. Сегодня моя очередь. Раздевайся. Чонгук подчинился. Медленно стянул пиджак, рубашку, ремень. Глаза Чимина жадно следили за каждым движением, и от этого взгляда в паху тяжелело. — Наверх, — скомандовал омега. — В спальню. Сейчас же. В спальне царил полумрак, горели свечи — их зажгли заранее по просьбе Чимина. Огромная кровать с балдахином ждала их. Чонгук лёг на спину, не сводя глаз с мужа, а тот медленно, дразняще стянул оставшуюся одежду, оставшись полностью обнажённым. В свете свечей его кожа мерцала золотом. — Смотри, но не трогай, — приказал Чимин, забираясь на кровать и оседлав бёдра Чонгука. — Пока я не разрешу. Это была пытка. Чимин навис над ним, такой узкий, гибкий, пахнущий карамелью и желанием, и начал тереться о его уже восставший член. Медленно, влажно, дразняще. Чонгук вцепился пальцами в простыни. — Чимин... — Что? — невинно спросил омега, обводя головкой свой истекающий смазкой вход. — Хочешь меня? — Да, чёрт возьми... — Тогда терпи. Он начал опускаться — медленно, дюйм за дюймом, и Чонгук застонал. Узкий, горячий, идеальный. Чимин двигался неторопливо, играя на нём, как на музыкальном инструменте. Его бёдра качались в древнем ритме, и каждое движение сопровождалось тихим вздохом или стоном. Волосы падали на лицо, губы припухли, глаза горели. — Ты мой, — выдохнул Чимин, насаживаясь глубже. — Мой муж. Мой альфа. Мой. Мой. Мой. — Твой, — хрипел Чонгук, и это признание было слаще любого подчинения. Чимин скакал на нём, запрокинув голову, и вся его фигура в свете свечей была похожа на произведение искусства. Стоны становились громче, бёдра двигались быстрее, и наконец омега выкрикнул его имя, изливаясь на живот Чонгука, сжимаясь вокруг его плоти так сильно, что тот кончил следом — глубоко, жарко, без остатка. Чимин рухнул ему на грудь, тяжело дыша. — Ну как... я справился с ролью главного? — прошептал он. — Ты великолепен, — Чонгук обнял его, гладя по спине. — Но утро я возьму реванш. — Посмотрим, — улыбнулся Чимин, засыпая прямо на нём. Утро началось с реванша. Чимин проснулся от того, что чьи-то горячие губы покрывали поцелуями его шею, а сильные руки уже раздвигали бёдра. Чонгук навис над ним — сонный, но уже полностью готовый, — и в его глазах горел тот самый хищный огонь. — Я же говорил, — прошептал он, входя одним плавным движением. Чимин закричал — но это был крик удовольствия. Чонгук брал его глубоко, жёстко, прижимая к кровати всем весом своего тренированного тела. Он целовал его в губы, заглушая стоны, он кусал его плечи, оставляя метки поверх старой, он шептал всякие грязные вещи, от которых у Чимина кружилась голова, и омега умолял не останавливаться, и Чонгук не останавливался, пока они оба не достигли пика. Но и этого оказалось мало. Через час они оказались в ванной. Чимин, ещё мокрый после душа, снова оседлал его прямо в тёплой воде, и вода выплёскивалась через край мраморной чаши, пока они двигались в бешеном ритме. Потом была лестница — Чонгук прижал его к перилам и вошёл сзади, и Чимин вскрикивал с каждым толчком, держась за резные балясины. Потом они перебрались в гостиничный номер — потому что вечером был запланирован приём для самых близких, но вместо этого они заперлись в люксе и не выходили три часа. А кульминацией стала терраса их особняка на третью ночь после свадьбы. Стояла тёплая летняя ночь, и огни Сеула мерцали внизу, как россыпь звёзд. Чимин стоял, опираясь руками о каменные перила, выгнув спину и выставив ягодицы навстречу Чонгуку. Тот вошёл сзади — грубо, сильно, придерживая мужа за талию, — и Чимин стонал в открытое небо, не в силах сдерживаться. Пальцы Чонгука впивались в его бёдра, оставляя синяки, и ритм был почти животным. — Ещё... — умолял Чимин. — Глубже... Сильнее... И Чонгук давал. Он брал его так, будто хотел навсегда впечатать в своё тело, будто пытался слиться с ним в единое целое. Звуки их соития разносились по террасе, влажные шлепки, прерывистые вздохи, хриплые стоны. И тогда Чонгук заметил его. В доме напротив, на террасе этажом ниже, стоял мужчина. Высокий силуэт, пепельные волосы, дорогой халат, распахнутый на голой груди. Ким Тэхен смотрел на них не отрываясь, и в его глазах горела такая лютая смесь злости, неверия и голода, что Чонгук почти рассмеялся. Он смотрел на них. На то, как его истинный берёт другого. На то, как Чимин выгибается под этими сильными руками. На то, как Чонгук шепчет «люблю тебя» в чужое ухо. И Чонгук, глядя Тэхену прямо в глаза, сделал то, что разбило все надежды модели навсегда. Он замедлился. Взял Чимина за подбородок, повернул его лицо к себе и поцеловал — глубоко, страстно, влажно. А потом, не разрывая поцелуя, снова вошёл на всю глубину — так грубо, что Чимин вскрикнул ему в губы и затрясся в оргазме. Чонгук не отводил взгляда от Тэхена, пока изливался в мужа. И в этом взгляде было всё: «Он мой. Навсегда. А ты — никто». Тэхен развернулся и исчез в глубине своей террасы, задёрнув шторы резким движением. Чонгук прижал обессиленного Чимина к себе, укрывая от ночной прохлады. — Замёрз? — спросил он, целуя его в макушку. — Немного, — прошептал омега. — Но оно того стоило. Ты сегодня... особенно старался. — Просто хочу, чтобы все знали: ты — мой муж. И никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не встанет между нами. Чимин прижался щекой к его груди и улыбнулся. — Я знаю, Чонгук. Я всегда это знал. Больница, наши дни Чонгук сжал ладонь Чимина и поднёс её к своему сердцу. — Тот особняк я продал через год. Слишком близко к этому ублюдку. Но это ничего не изменило — ты и так был моим, каждую минуту, каждый день. И остаёшься им сейчас. Даже когда спишь. Он провёл пальцем по тонкому ободку больничного браслета на запястье омеги. — Мы прошли через всё, Чимин. Через ненависть, ревность, твои страхи, моих истинных, твоих истинных, годы, когда не получалось зачать, и четыре чуда, которые случились потом. Мы справились со всем. Справимся и с этим. В палате было тихо. Монитор пискнул, отсчитывая ритм сердца. Чонгук откинулся в кресле, не выпуская руки Чимина, и его веки наконец сомкнулись. Он проведёт здесь ещё одну ночь. И ещё одну. И ещё столько, сколько потребуется. Потому что их история ещё не закончена. Чонгук откинулся на спинку кресла и потёр переносицу. За окном уже светало, но он не чувствовал усталости — только глухую, ноющую тоску, ставшую привычной за два года. — Ты помнишь тот наш особняк? — спросил он, глядя на безмятежное лицо Чимина. — В Йонсане. Мы переехали туда через полгода после свадьбы. Ты сказал, что хочешь место, где много солнца и нет посторонних глаз. Особенно глаз Тэхена. Он усмехнулся. — Там было тепло. Всегда. Но тебе было холодно внутри. Полтора года ты просыпался каждое утро и бежал в ванную с очередным тестом. Я считал их, знаешь? Я находил их в мусорной корзине, спрятанные под салфетками. Сорок семь тестов за полтора года. И каждая отрицательная полоска убивала тебя заново. Чонгук замолчал, глядя в пустоту. — Я так хотел подарить тебе ребёнка. Но ещё больше я хотел, чтобы ты перестал плакать. И иногда... иногда единственным способом заставить тебя замолчать было... Он не договорил, но воспоминания уже накатили. Семь лет назад. Йонсан, особняк Чонгуков Чонгук вернулся из офиса раньше обычного. У него было предчувствие — то самое, которое редко подводило. В спальне горел свет, хотя день был в разгаре. Чимин сидел на полу ванной комнаты, привалившись спиной к мраморной стене, и сжимал в руке белую пластиковую палочку. Его плечи дрожали. — Опять? — тихо спросил Чонгук, опускаясь рядом. Чимин поднял на него заплаканные глаза. — Триста девяносто второй, — прошептал он. — Я считала. Триста девяносто второй тест. Отрицательный. — Чимин... — Я пустой! — вдруг закричал он, отшвыривая тест в стену. Пластик ударился о плитку и отскочил в угол. — Я бракованный омега! Я не могу дать тебе детей! Ты связался со мной, а я... а я... Он задохнулся рыданиями. Чонгук схватил его в охапку, прижал к груди, но Чимин вырывался — бил кулаками, царапался, пытался оттолкнуть. — Отпусти! Найди себе нормального! Тэхен ждёт тебя! Он родит тебе десятерых! А я... я пустышка... — Замолчи, — прорычал Чонгук. — Не замолчу! Ты должен знать! Ты должен уйти, пока я не испортил тебе жизнь ещё сильнее! — Ты не портишь мне жизнь, идиот! — Чонгук встряхнул его за плечи. — Ты и есть моя жизнь! — Но дети... — Плевать на детей! — голос Чонгука прогремел на весь особняк. — Мне нужен ты. Только ты. Ты слышишь меня, Пак Чимин? Ты. Не гипотетический ребёнок. Не идеальный омега с работающей репродукцией. Ты. Чимин замер, глядя на него мокрыми глазами. — Но ты же хотел... ты говорил, что хочешь большую семью... — Я хотел большую семью с тобой. — Чонгук взял его лицо в ладони и вытер большими пальцами слёзы. — А если с тобой не получается, значит, не надо. Ты для меня важнее любого не рождённого ребёнка. Пожалуйста, прекрати себя мучить. Это разбивает мне сердце. Чимин всхлипнул и уткнулся лицом в его грудь. Его тело всё ещё дрожало, но дыхание понемногу выравнивалось. — Прости, — прошептал он. — Прости, я просто... я так хочу подарить тебе семью. Ты заслуживаешь... — Я заслуживаю только тебя, — перебил Чонгук. — А теперь иди сюда. Он поднял Чимина на руки и вынес из ванной. В спальне он опустил омегу на кровать. Чимин смотрел на него снизу вверх — всё ещё заплаканный, но уже не дрожащий. Его губы припухли от рыданий, а глаза, покрасневшие и мокрые, всё равно были самыми красивыми на свете. — Ты опять себя ненавидишь? — спросил Чонгук, расстёгивая ремень. Чимин сглотнул и кивнул. — Тогда я снова буду тебя наказывать. Пока ты не заткнёшься и не поверишь мне. Он не спрашивал разрешения — он знал, что Чимину это нужно. Ему нужен был этот грубый, животный контакт, который выбивал из головы все тревожные мысли, оставляя только физические ощущения. Только боль, переходящую в наслаждение. Только их двоих. Чонгук перевернул Чимина на живот, стянул с него домашние штаны и вошёл без подготовки — резко, глубоко, зная, что омега уже влажный от возбуждения. Чимин вскрикнул в подушку, но тут же подался назад, насаживаясь сильнее. — Ты чувствуешь? — прорычал Чонгук, нависая над ним и вбиваясь в податливое тело. — Чувствуешь, как я тебя хочу? Как сильно? Мне никто другой не нужен. Только ты. Повторяй. — Только я... — выдохнул Чимин, и его голос сорвался в стон. — Громче. — Только я! — Ещё. — Только я!.. Ах, Чонгук!.. Ритм был жестоким, почти карательным. Чонгук трахал его так, что изголовье кровати билось о стену. Его пальцы оставляли синяки на бёдрах омеги, его зубы впивались в плечо, его шёпот — грязный, властный, собственнический — заполнял всю комнату. — Ты — не бракованный. Ты — идеальный. Мой идеальный омега. Мой муж. Моя жизнь. Скажи это. — Я... я идеальный?.. — голос Чимина дрожал. — Скажи. — Я идеальный... — Для кого? — Для тебя... только для тебя... Чонгук наклонился к его уху и прошептал: — Вот именно. А теперь кончи для меня. Покажи, какой ты хороший. И Чимин кончил — с криком, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг плоти Чонгука так туго, что тот последовал за ним через несколько бешеных толчков. Чонгук излился глубоко, заполняя его до последней капли, и рухнул рядом, притягивая омегу к себе. Тишина. Тяжёлое дыхание. Запах секса и их смешанных ароматов. Чимин лежал, прижавшись к его груди, и молчал. А потом вдруг улыбнулся — слабо, но искренне. — Помогло? — спросил Чонгук, гладя его по спине. — Угу, — буркнул Чимин. — Ты всегда знаешь, как меня заткнуть. — Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Чимин поднял голову и поцеловал его в подбородок. — Спасибо. За то, что не сдаёшься. За то, что терпишь мои истерики. — Я не терплю твои истерики. Я лечу их. Это другое. — Как скажешь, господин Чон. Чимин обнял его, прижимаясь всем телом, и в этом объятии было больше слов, чем в любых признаниях. «Я люблю тебя». «Ты нужен мне». «Я не могу без тебя». — Мы справимся, — прошептал Чонгук в его макушку. — С детьми или без. Мы всегда справлялись. Мы сильнее всего. — Мы сильнее всего, — эхом отозвался Чимин и закрыл глаза. А через месяц он снова стоял в ванной с тестом в руках. Триста девяносто третий. И на этот раз полоска была другой. Чонгук оторвал взгляд от пола и посмотрел на Чимина. — Ты помнишь тот день? Ты выбежал из ванной с этим тестом и орал так, что прибежала охрана. Они думали, на тебя напали. А ты просто показывал им две полоски и плакал — но уже от счастья. Он погладил тыльную сторону ладони Чимина. — Минджун родился через восемь месяцев. А потом ещё трое. Ты перестал называть себя бракованным. Ты расцвёл. Ты был так счастлив, и я был счастлив вместе с тобой. Он поцеловал костяшки пальцев омеги. — А сейчас я снова жду. Не ребёнка — тебя. Я жду, когда ты откроешь глаза и скажешь, что я опять всё перепутал. Что не было никаких трёхсот девяноста двух тестов. Что я преувеличиваю. Что ты всегда знал, что ты идеальный. Он улыбнулся. — И я поверю тебе. Как всегда. Потому что ты действительно идеальный. Для меня. Чонгук провёл ладонью по своим волосам и тихо усмехнулся. — Мы были счастливы, Чимин. По-настоящему. После того как ты наконец поверил, что ты не бракованный, а самый идеальный омега на свете... всё наладилось. Ты расцвёл. Перестал считать тесты. Начал просто жить. Он помолчал, глядя на спокойное лицо мужа. — Но я тебе кое-чего никогда не рассказывал. Не хотел расстраивать. Думал, ты не узнаешь. А сейчас... сейчас, наверное, можно. Он сжал ладонь Чимина и вздохнул. — Тэхен не сдался после той кофейни. И после свадьбы не сдался. И после того, как увидел нас на террасе. Он... Чонгук скривился, будто от вкуса тухлой рыбы. — Он приходил. Не раз. И каждый раз я вышвыривал его. Но один случай... один я запомнил особенно. Семь лет назад. Офис корпорации Чон, Каннам Чонгук работал допоздна — просматривал контракты, когда дверь кабинета открылась без стука. Он поднял голову, ожидая увидеть секретаршу с кофе, и замер. На пороге стоял Ким Тэхен. Высокий, ослепительный, в шёлковой блузе с глубоким вырезом и брюках, обтягивающих длинные ноги. От него за версту разило дорогими духами и сладким мускусным запахом, который тело Чонгука по-прежнему распознавало как «истинный». Но желудок скрутило от отвращения. — Как ты прошёл охрану? — холодно спросил Чонгук. — У меня свои методы, — Тэхен улыбнулся и плавной походкой двинулся к столу. — Не позвонишь охране? Не выгонишь? Дай мне хотя бы пять минут. — У тебя тридцать секунд. Тэхен остановился напротив стола, упёрся ладонями в столешницу и слегка наклонился вперёд, демонстрируя ключицы и намёк на обнажённую грудь. — Я просто хочу поговорить. Как истинный с истинным. Без свидетелей. — Мы не «истинный с истинным», — отрезал Чонгук. — Мы никто друг другу. — Природа так не считает. — Голос Тэхена стал вкрадчивым. — Ты чувствуешь это, Чонгук. Каждый раз, когда я рядом. Твой альфа знает, кто я. И он хочет меня. Ты просто... упрямишься. Чонгук молчал. Его челюсть сжалась. — Твой омега, — продолжал Тэхен, и его тон изменился — стал почти сочувствующим, почти заботливым. — Чимин. Милый такой. Красивый. Но... сколько вы уже вместе? Год? Полтора? А ребёнка нет. Чонгук медленно поднялся со стула. — Не смей. — Я не со зла! — Тэхен поднял руки в защитном жесте. — Я просто говорю правду. Ты сам знаешь. Он бракованный, Чонгук. Не может дать тебе детей. А я могу. Я молодой, здоровый, сильный омега. Наша порода даст лучшее потомство. Природа не ошибается. Это знак — ты должен быть со мной. А Чимин... он просто не твоя судьба. Он обогнул стол и встал вплотную. Запах ударил в нос — сладкий, приторный, навязчивый. — Я могу дать тебе всё, — прошептал Тэхен, поднимая руку, чтобы коснуться щеки Чонгука. — Детей. Наслаждение. Истинную связь. Только попробуй... Он потянулся губами к губам Чонгука. И в следующую секунду впечатался спиной в стену с такой силой, что из лёгких вышибло воздух. Чонгук держал его за горло одной рукой. Не душил — просто фиксировал на месте, как нашкодившего котёнка. Но глаза... глаза у него были чёрными от ярости. Тэхен никогда не видел такого взгляда — даже у самых жестоких своих покровителей. Это был взгляд человека, который не остановится ни перед чем. — Слушай меня внимательно, — голос Чонгука был тихим, ледяным, и каждое слово падало, как приговор. — Я уничтожу тебя. Сотру с лица земли. У тебя не останется ни карьеры, ни репутации, ни лица. Ты понял? Тэхен сглотнул и попытался кивнуть, но рука на горле не давала. — Если ты ещё хоть раз приблизишься ко мне или к Чимину, — продолжал Чонгук, наклоняясь ближе, — если ты ещё хоть раз посмеешь сказать о нём хоть одно плохое слово... я отдам тебя моим альфам. Всем. По очереди. Они будут иметь тебя столько, сколько я скажу. А потом я выброшу тебя на помойку, где тебе самое место. Ты меня понял? Тэхен побелел. Его губы дрожали, в глазах стоял настоящий ужас. Запах его испортился — мускус смешался с кислым страхом. — П-понял... — прохрипел он. — Исчезни, — процедил Чонгук, разжимая пальцы. Тэхен не заставил просить дважды. Он вылетел из кабинета, спотыкаясь на каблуках, и дверь захлопнулась за ним с громким стуком. Чонгук постоял ещё минуту, пытаясь успокоить дыхание. Запах Тэхена всё ещё висел в воздухе, и его тошнило. Он подошёл к окну, распахнул его и вдохнул холодный воздух Сеула. — Никто не тронет моего мужа, — прошептал он в пустоту. — Никто. Тэхен выбежал на улицу, дрожа всем телом. Он прислонился к стене здания, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Он унизил его. Снова. Истинный — его истинный! — отверг его. Ради какого-то бракованного омеги, который даже забеременеть не может! — Почему он выбрал тебя? — прошептал Тэхен, глядя в небо. — Что в тебе такого, Пак Чимин? Что такого, чего нет у меня? Ответа не было. Только ветер шумел в кронах деревьев, и город равнодушно гудел за спиной. Он вытер слёзы злости и поправил причёску. Он не сдастся. Он ещё найдёт способ. Он докажет, что природа не ошибается. Просто нужно время... Пять месяцев спустя. Супермаркет детских товаров, Каннам Тэхен лениво листал новостную ленту в телефоне, когда вдруг замер. На экране — фото, снятое папарацци. Заголовок гласил: «Беременность подтверждена: омега-супруг бизнес-магната Чон Чонгука ожидает первенца. Пара замечена за покупками в детском магазине» Тэхен вгляделся в снимок и почувствовал, как внутри всё переворачивается. Чимин. С округлившимся животом — пять месяцев, не меньше. В свободном свитере кремового цвета, с сияющими глазами и улыбкой до ушей. Рядом — Чонгук. Он держал мужа за руку, но не просто держал — он смотрел на него. И этот взгляд... Тэхен никогда не видел, чтобы кто-то смотрел так. Так, будто весь мир сосредоточен в одном человеке. Так, будто нет ничего важнее. Так, будто Чимин — само солнце, и Чонгук вращается вокруг него. На следующем фото Чонгук стоял на коленях прямо посреди магазина — могущественный магнат, человек, чьё имя заставляло дрожать конкурентов! — и целовал живот Чимина. Прижимался губами к ткани свитера, закрыв глаза, и улыбался. А на ещё одном фото он целовал Чимина в губы — нежно, трепетно, и рука его лежала на животе омеги, будто защищая их обоих от всего мира. Тэхен отбросил телефон в сторону и закрыл лицо руками. — Он не бракованный, — прошептал он с горечью. — Это я... я бракованный. Мой истинный не хочет меня. Он выбрал его. И никогда не выберет меня. Он просидел так долго, а когда поднял голову, в его глазах больше не было надежды. Только пустота и злость. Злость на Чимина. Злость на судьбу. Злость на весь мир, который оказался несправедлив. Больница, наши дни — Вот так всё и было, — тихо сказал Чонгук. — Тэхен наконец отстал. По крайней мере, на время. А мы... мы были на седьмом небе. Ты был так красив с животом. Так светился. Я целовал его каждый день, помнишь? Каждое утро, перед работой, и каждый вечер, возвращаясь домой. Он наклонился и поцеловал плоский живот Чимина сквозь больничное одеяло — такой же, как тогда, в магазине. Только теперь там не было ребёнка. Только тишина и холод. — Ты подарил мне четверых. Четверых, Чимин. Ты, который считал себя бракованным. Ты доказал всему миру, что природа ошибается, а любовь — нет. А теперь... Он прижался лбом к руке Чимина. — Теперь моя очередь доказывать. Я буду ждать. Сколько потребуется. Два года. Десять. Двадцать. Ты мой. И ты проснёшься. Я знаю. Монитор мерно пищал в тишине. Рассвет заливал палату розовым золотом. А где-то далеко, в своей роскошной квартире, Ким Тэхен всё ещё иногда открывал старые новости и смотрел на фотографии человека, который должен был принадлежать ему. Но не принадлежал. И уже никогда не будет. Чонгук убрал прядь волос с бледного лба Чимина и покачал головой, усмехаясь каким-то своим мыслям. Солнце уже поднялось над больничным садом, и в палате стало совсем светло. Он не спал всю ночь, но не чувствовал усталости — только привычную, уже ставшую родной, боль в груди и тепло воспоминаний. — А потом начался токсикоз, — произнёс он, и в голосе прозвучала смесь нежности и ужаса. — Господи, Чимин, я думал, что сойду с ума. Не ты — я. Ты просто хотел то манго, то устриц, то клубнику в декабре. А я летал по миру, как ненормальный, потому что не мог сказать тебе «нет». Он поцеловал тонкое запястье и прикрыл глаза, погружаясь в прошлое. Шесть с половиной лет назад. Особняк Чонгуков, Йонсан Первые три месяца беременности Чимина были адом. Не для Чимина — хотя ему доставалось крепко, — а для всего дома. Потому что Чимин, всегда такой ласковый и покладистый, превратился в капризного тирана с огромными глазами и острыми скулами. — Чонгук! — донеслось из спальни в шесть утра. Чонгук, который только час назад вернулся из командировки в Сингапур и уснул прямо в кресле, даже не успев раздеться, подскочил как ошпаренный. — Что?! Что случилось?! — он влетел в спальню, ожидая худшего. Чимин сидел на кровати, завернувшись в одеяло, как обиженный котёнок. Его волосы торчали в разные стороны, а губы были надуты до предела. — Я хочу дораяки. Чонгук моргнул. — Дора... что? — Дораяки. Это такие рыбные пирожки с бобовой пастой. Их продают только в Осаке. В маленьком ларьке у храма. Я видел по телевизору. — Чимин шмыгнул носом. — И если я их не съем, я умру. И твой ребёнок умрёт. Мы оба умрём. Чонгук потёр переносицу. Он не спал двое суток. Сингапурский контракт всё ещё лежал в портфеле. Через три часа нужно было быть в офисе. — Солнце, сейчас шесть утра. Может, я приготовлю тебе что-нибудь похожее? У нас есть отличная рыба... Глаза Чимина наполнились слезами. Не капризными — настоящими, горькими, гормональными. — Ты меня не любишь, — прошептал он. — И ребёнка не любишь. Тебе плевать, что нас тошнит от всего, кроме дораяки. Чонгук открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом достал телефон и набрал пилота своего частного самолёта. — Готовь борт. Мы летим в Осаку. Чимин тут же перестал плакать и засиял, как солнце. — Правда?! — Правда. — Чонгук подошёл к кровати, наклонился и поцеловал мужа в лоб. — Дораяки, говоришь? У храма? — У храма! С бобовой пастой! — Значит, будут тебе дораяки. Чимин бросился ему на шею, и Чонгук засмеялся, чувствуя, как усталость отступает перед этим простым счастьем. Через четыре часа они стояли у маленького ларька в Осаке. Пожилой японец за прилавком удивлённо смотрел на странную пару — высокого альфу в дорогом пальто и крошечного омегу в свободном свитере, который сжимал в руках тёплый свёрток и блаженно щурился. — М-м-м, — промычал Чимин, откусывая первый кусочек. Его глаза закатились от удовольствия. — Чонгук, это рай. Я чувствую, как ребёнок радуется. — Ребёнок размером с горошину, — заметил Чонгук, но улыбался. — Он уже всё понимает! — возмутился Чимин. — И он благодарен папочке за то, что папочка привёз нас в Японию ради пирожков. — Папочка привёз вас в Японию, потому что папочка не выносит, когда мамочка плачет. Чимин надулся, но уже без слёз — скорее для вида. — Я не мамочка. Я омега-папа. — Ты моё всё, — Чонгук притянул его к себе и поцеловал в висок. — Ешь давай. И скажи, сколько упаковок брать. — ...десять. — Сколько?! — Ну пожалуйста! У меня токсикоз! Вернулись они с двадцатью упаковками дораяки, тремя коробками японских сладостей «на попробовать» и банкой маринованной редьки, которую Чимин внезапно захотел уже в аэропорту. Две недели спустя Токсикоз набирал обороты. Чимина тошнило от всего: от запаха кофе, от вида мяса, от текстуры риса. Он мог съесть тарелку кимчи и через пять минут выплюнуть всё обратно. Он плакал над рекламой корма для котят, кричал на горничную за то, что та передвинула вазу, а потом рыдал от раскаяния и просил прощения. Чонгук молча всё терпел, гладил его по спине, держал волосы, когда того выворачивало, и летал за новыми прихотями. Однажды ночью Чимин разбудил его в три часа. — Чонгук. — М? — Чонгук мгновенно проснулся, хотя спал всего час. — Я хочу клубнику. Чонгук посмотрел в окно. За окном был декабрь. Снег. — Солнце, сейчас зима. Клубника не растёт. — Растёт, — упрямо сказал Чимин. — В Чили сейчас лето. Я читал. — Чили... — Чонгук осознал масштаб катастрофы. — Ты хочешь, чтобы я слетал в Чили. За клубникой. В три часа ночи. — Нет, — Чимин наконец-то сжалился. — Не в Чили. Просто... я видела в магазине импортную. Но магазин закрыт. А я хочу сейчас. Чонгук вздохнул, сел в кровати и потянулся за телефоном. Через сорок минут курьер из круглосуточного элитного супермаркета привёз две коробки чилийской клубники. Чимин съел три ягоды и уснул у Чонгука на плече, довольно посапывая. Остальное доедал персонал. Бывало и хуже. Однажды Чимина стошнило прямо во время важного ужина с инвесторами. Чонгук, не задумываясь ни на секунду, извинился перед гостями, подхватил мужа на руки и унёс в спальню, где держал его, пока того снова и снова выворачивало, и шептал, что всё хорошо, и гладил по голове. — Прости, — прохрипел Чимин, когда приступ закончился. — Я испортил твой ужин. Инвесторы, наверное, ушли. — Плевать на инвесторов, — ответил Чонгук, вытирая его лицо влажным полотенцем. — Мой муж и мой ребёнок важнее любых денег. Чимин всхлипнул и уткнулся носом в его шею. — Почему ты такой? Почему ты не злишься? Я бы на твоём месте уже убил меня. — Потому что ты носишь нашего ребёнка, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Твоё тело перестраивается. Ты устаёшь. Тебе плохо. И ты всё равно делаешь это ради нас. Самое малое, что я могу — принести тебе дурацкую клубнику из Чили и подержать за руку, пока тебя тошнит. — Дораяки были вкусные, — пробормотал Чимин, и Чонгук рассмеялся. С каждым месяцем токсикоз отступал, но привычка Чонгука носить Чимина на руках осталась. Буквально. На пятом месяце живот Чимина уже был заметен, и Чонгук запретил ему ходить по лестницам. Вообще. Если нужно было спуститься в гостиную или подняться в спальню — Чонгук подхватывал его на руки и нёс. — Я не инвалид, — ворчал Чимин. — Я просто беременный. — Ты — драгоценность, — отвечал Чонгук. — А драгоценности ногами не ходят. — Это самая дурацкая логика, которую я когда-либо слышал. — Зато ты улыбаешься. И Чимин действительно улыбался, обвивая его шею руками, пока Чонгук нёс его через весь особняк. Он носил его на руках в сад — дышать свежим воздухом. Носил в бассейн — плавать, потому что вода облегчала тяжесть живота. Носил в кинотеатр на первом этаже, который оборудовал специально для беременного мужа, чтобы тот мог смотреть любимые дорамы на огромном экране. Он даже на деловую встречу однажды явился с Чимином на руках — потому что у омеги отекли ноги, и он не мог надеть обувь, а встреча была важной, и Чимин хотел присутствовать. — Господин Чон, — осторожно спросил один из партнёров, глядя, как магнат собственноручно усаживает мужа в кресло и подкладывает под спину подушку. — Вы всегда такой... заботливый? — Всегда, — ответил Чонгук, даже не обернувшись. — Итак, повестка дня. Чимин сиял, как начищенный бриллиант. — А помнишь, как ты захотел тайского манго с клейким рисом? — продолжал Чонгук, смеясь. — Мы полетели в Бангкок на выходные. Ты съел три порции и сказал, что тебя тошнит от запаха лемонграсса, и мы полетели обратно. Двадцать часов в воздухе ради трёх мисок риса. Он вздохнул и сжал руку Чимина. — Это были лучшие выходные в моей жизни. Потому что ты была счастлив. Потому что ты смеялся над моим лицом, когда я в сотый раз просил пилота менять курс. Потому что ты держал мой палец и говорил: «Смотри, он шевелится». И я чувствовал, как наш сын пинает тебя изнутри. Он поднёс ладонь Чимина к своим губам. — Я бы всё отдал, чтобы снова услышать, как ты просишь меня принести тебе что-нибудь дурацкое. Что угодно. Хоть лунный камень. Я достану его. Только попроси. Пожалуйста. Но Чимин не просил. Он просто спал, и его лицо оставалось безмятежным, как будто ему снилось что-то хорошее. Может быть, клубника. Может быть, дораяки. Может быть, Чонгук, который носил его на руках через весь особняк и целовал в живот, и обещал, что всегда будет рядом. Всегда. Чонгук переплёл свои пальцы с пальцами Чимина — тонкими, холодными, неподвижными — и поднёс их к губам. За окнами палаты занимался очередной хмурый день, но ему было всё равно. Он давно перестал считать дни и ночи. — А потом родился Минджун, — прошептал он, и на его лице появилась та самая улыбка — светлая, наполненная благоговением. — Ты так боялся родов, помнишь? Читал книги, смотрел видео, ходил на курсы. А я... я готовился иначе. Я хотел быть рядом с тобой каждую секунду. Шесть лет назад. Родильный дом премиум-класса, Сеул Час ночи. Полнолуние заливало палату серебристым светом, когда Чимин вдруг сжал руку Чонгука и тихо охнул. Чонгук, который дремал в кресле рядом с кроватью, мгновенно распахнул глаза. — Чимин? — Кажется... началось, — выдохнул омега, и его лицо исказилось от боли. Чонгук не запаниковал. Он ждал этого момента девять месяцев. За это время он прочитал всё, что можно было прочитать о родах, нанял лучшего акушера страны, оборудовал палату так, что она больше напоминала пятизвёздочный номер, чем больничную комнату, и лично проверил каждую деталь — от температуры воды в бассейне для водных родов до количества подушек. — Спокойно, солнце, — сказал он, нажимая кнопку вызова врача. — Я здесь. Всё под контролем. — Тебе легко говорить! — простонал Чимин, хватаясь за живот. — Ты не рожаешь! — Я бы родил за тебя, если бы мог. — Чонгук опустился на колени рядом с кроватью и взял его лицо в ладони. — Но раз не могу, я буду здесь. Каждую минуту. Ты справишься. Врачи пришли через две минуты. Началась суета: приборы, капельницы, мягкие команды акушерки. Но Чонгук ничего не замечал. Он видел только Чимина — его мокрый от пота лоб, его дрожащие губы, его огромные глаза, полные страха и решимости. — Я боюсь, — прошептал Чимин, когда очередная схватка отпустила. — Чонгук, я правда боюсь... — Тш-ш-ш. — Чонгук присел на край кровати и прижал мужа к себе. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты пережил столько тестов на беременность, что мог бы открыть магазин. Ты справился с токсикозом. Ты девять месяцев носил нашего сына. Остался последний шаг. Всего один. И я буду держать тебя за руку. — Обещаешь? — Клянусь. И он держал. Час за часом, пока схватки становились всё чаще и больнее. Чимин то кричал, то плакал, то ругался на Чонгука последними словами — «это ты виноват!», «никогда больше!», «я тебя ненавижу!» — а Чонгук только целовал его в висок и соглашался. — Конечно, я виноват, солнце. Конечно, никогда больше. Конечно, ненавидишь. Ты молодец, ты справляешься, дыши, давай вместе — вдох, выдох... — Заткнись со своим «вдох-выдох»! — орал Чимин, сжимая его ладонь с нечеловеческой силой. — А-а-а! — Ещё немного, господин Пак-Чон, — сказала акушерка. — Уже вижу головку. Ещё пара потуг. Чонгук заглянул — и его сердце пропустило удар. Там, в розовом свете медицинских ламп, действительно показывалась крошечная головка, покрытая тёмным пушком. — Чимин! — выдохнул он. — Я вижу его! Он почти здесь! Чимин, обессиленный, с мокрыми от слёз и пота щеками, поднял на него глаза. — Правда? — Правда. Давай, любовь моя, ещё раз. Последний. Ты сможешь. Чимин закричал — громко, протяжно, — и через мгновение палату наполнил другой крик. Тонкий, возмущённый, самый прекрасный звук, который Чонгук когда-либо слышал. — Мальчик, — объявила акушерка, поднимая крошечное тельце. — Здоровый, крепкий мальчик. Чимин рухнул на подушки, тяжело дыша. Слёзы текли по его щекам, но он улыбался — так, как никогда раньше. — Дай мне... дай мне его... Медсестра положила новорождённого на грудь Чимина. Малыш тут же затих, прижавшись к тёплой коже, и его крошечные пальчики сжались в кулачки. Чонгук смотрел на них — на мужа, на сына, — и чувствовал, как его собственные глаза наполняются влагой. — Он прекрасен, — прошептал он. — Он похож на тебя, — отозвался Чимин. — Такой же упрямый. Посмотри, как хмурится. — Он похож на тебя. Красивый. Самый красивый ребёнок в мире. Чонгук наклонился и поцеловал Чимина в губы — нежно, трепетно, солоно от слёз. Потом поцеловал его в лоб. Потом в мокрый висок. Потом в плечо. — Ты невероятный, — шептал он между поцелуями. — Ты чудо. Ты сделал это. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, — Чимин всхлипнул. — Даже когда кричал, что ненавижу. — Я знаю. Я всегда знаю. Через несколько часов, когда Чимина перевели в восстановительную палату, а ребёнка — умытого, запелёнатого, пахнущего молоком и детской присыпкой — вернули счастливым родителям, пришли grandparents. Все четверо. Мать Чимина влетела в палату первой, чуть не сбив медсестру, и замерла на пороге, прижав руки к груди. — О боже... О боже, какой он крошечный... — Можно? — спросил отец Чимина, и его суровый альфий голос дрогнул. — Конечно, папа, — Чимин, всё ещё бледный, но сияющий, передал свёрток в руки дедушки. Родители Чонгука стояли рядом, и его мать украдкой вытирала глаза платком. — Вы назвали его? — спросила она. Чонгук и Чимин переглянулись. Они обсуждали имена месяцами, спорили до хрипоты, но решение так и не приняли. А сейчас, глядя на крошечное личико сына, Чонгук вдруг понял. — Минджун, — сказал он. — Чон Минджун. — Минджун... — Чимин попробовал имя на вкус и улыбнулся. — Умный и талантливый. Да. Ему подходит. — Чон Минджун, — повторил отец Чонгука, и в его голосе звучала гордость. — Хорошее имя. Сильное. — Добро пожаловать в семью, маленький Минджун, — прошептала мать Чимина, целуя внука в лобик. Чонгук в это время сидел на краю кровати, обнимая Чимина за плечи, и не мог отвести глаз от мужа. Тот выглядел измученным, с кругами под глазами и потрескавшимися губами, но для Чонгука он был прекраснее, чем когда-либо. — Ты счастлив? — спросил Чимин, прижимаясь к нему. — Я даже не знаю, существует ли слово для того, что я чувствую, — ответил Чонгук. — «Счастье» — слишком маленькое. «Любовь» — слишком обычное. Ты подарил мне сына. Ты подарил мне семью. Ты подарил мне всё. — Это ты подарил мне всё, — прошептал Чимин. — Ты верил в меня, когда я сам не верил. Ты носил меня на руках, когда я не мог ходить. Ты держал меня за руку все эти часы... — И буду держать, — закончил Чонгук. — Всегда. Он поцеловал Чимина — медленно, глубоко, не обращая внимания на родителей, которые деликатно отвернулись, делая вид, что их больше интересует ребёнок. — Я люблю тебя, Пак Чимин. — Я люблю тебя, Чон Чонгук. А маленький Минджун, словно почувствовав важность момента, зевнул и уснул на руках у дедушки — крошечный, безмятежный, самый любимый ребёнок на свете. Больница, наши дни Чонгук откинулся в кресле и провёл ладонью по лицу. Он рассказывал эту историю уже, наверное, в сотый раз — но каждый раз она приносила ему облегчение. Как будто воспоминания могли пробить барьер комы и долететь до Чимина. — Минджуну сейчас восемь, — сказал он. — Он спрашивает о тебе каждый день. Он помнит, как ты читал ему сказки. Как ты пел колыбельную — ту самую, которую пела тебе твоя мама. Он говорит, что когда ты проснёшься, он покажет тебе свои оценки. У него одни пятёрки, представляешь? Он помолчал. — Все наши дети ждут тебя. Минджун, Джихо, Мина, Ханыль. Я рассказываю им истории о тебе каждую ночь. Как ты дулся на меня в детстве. Как ты хотел дораяки. Как ты храбро рожал их всех, одного за другим. Они знают, какой у них потрясающий омега-папа. И они верят, что ты вернёшься. Он встал, наклонился и поцеловал Чимина в губы — как тогда, в родильной палате. — Я тоже верю. Чонгук улыбнулся и погладил тыльную сторону ладони Чимина. — А знаешь, что было через три дня? Когда тебя выписывали из роддома. Я ведь готовился к этому моменту почти так же тщательно, как к самим родам. Ты тогда ещё понятия не имел, что тебя ждёт. Он тихо рассмеялся. — Я хотел, чтобы ты почувствовал себя самым любимым омегой на планете. Потому что ты им и был. Ты им и остаёшься. Шесть лет назад. Родильный дом премиум-класса, Сеул. День выписки Чимин стоял у окна палаты, уже одетый в мягкий кашемировый свитер и удобные брюки, и держал на руках спящего Минджуна, завёрнутого в голубое одеяльце. Он чувствовал лёгкую слабость после родов, но нетерпение увидеть, что же приготовил Чонгук, придавало сил. — Готов? — спросил Чонгук, появляясь в дверях с сияющими глазами. — Ты опять что-то задумал, — подозрительно сощурился Чимин. — У тебя такое лицо, как когда ты врёшь, что мы просто едем на пикник, а потом оказывается, что мы летим в Осаку. — Ничего я не задумал, — Чонгук сделал честное лицо, которое выглядело до смешного неубедительно. — Просто небольшая встреча. Пойдём. Он взял Чимина под локоть и повёл к выходу. Автоматические двери родильного отделения разъехались в стороны — и Чимин замер. Весь холл утопал в цветах. Букеты стояли везде: на полу, на стойке регистрации, на скамейках для посетителей. Белые розы, розовые пионы, сиреневые гортензии, солнечные герберы. Их были десятки — нет, сотни. Воздух пах так, будто они не в больнице, а в ботаническом саду. Медсёстры выглядывали из-за цветочных композиций и улыбались. — Чонгук... — выдохнул Чимин. — Это только начало, — прошептал Чонгук и мягко подтолкнул его вперёд. В центре холла, посреди цветочного моря, сидел огромный плюшевый медведь. Он был выше Чимина — почти два метра ростом, с мягкой кремовой шерстью, чёрными глазами-бусинками и большим красным бантом на шее. В лапах медведь держал табличку с надписью: «Добро пожаловать домой, лучший омега-папа в мире». — О боже... — у Чимина задрожали губы. — Это... это мне? — Тебе, — Чонгук обнял его за плечи, стараясь не потревожить Минджуна. — Ты заслужил это. И не только это. Он махнул рукой куда-то в сторону, и Чимин повернул голову. У стены, рядом с постом медсестёр, высилась гора из пакетов и коробок. Детские игрушки. Сотни игрушек. Плюшевые зверята всех мастей, погремушки, развивающие коврики, мобили на кроватку, наборы для новорождённых, одежда — крошечные комбинезончики, шапочки, носочки, — конструкторы «на вырост», книжки с картинками, мягкие кубики. — Чонгук! — Чимин повернулся к мужу, и в его глазах блестели слёзы. — Ты с ума сошёл! Этого хватит на десятерых детей! — Значит, будет повод завести ещё, — невозмутимо ответил Чонгук. — Ты невозможный! — Чимин прижался к нему, насколько позволял малыш на руках. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, солнце, — Чонгук обнял его в ответ, утыкаясь носом в макушку. — Ты дал мне всё. Сына. Семью. Счастье. Это меньшее, что я мог сделать. — Меньшее?! — Чимин рассмеялся сквозь слёзы. — Ты заполнил цветами весь холл! Медведь выше меня ростом! Игрушек столько, что Минджун до совершеннолетия не наиграется! — И что? Я бы ещё самолёт напрокат взял и написал в небе «Я люблю тебя, Чимин», но погода нелётная. — Ты правда хотел это сделать?! — Я правда хотел это сделать, — признался Чонгук без капли стыда. Чимин спрятал лицо на его груди, и его плечи задрожали — но уже от смеха. — Ты самый безумный альфа на свете. — Зато твой. — Мой, — эхом отозвался Чимин и поднял голову. Его глаза сияли. — Полностью и безоговорочно мой. Пошли домой, пока ты не купил ещё что-нибудь. Чонгук взял его за руку, и они вместе прошли через цветочное море, мимо медведя, мимо горы игрушек, к выходу. Медсёстры провожали их аплодисментами и завистливыми вздохами. Каждая омега в этой больнице теперь мечтала о таком же альфе. А Чимин шёл, прижимая к груди сына и чувствуя ладонь Чонгука в своей руке, и думал, что счастливее его нет никого на свете. Больница, наши дни — Тот медведь до сих пор стоит в спальне Минджуна, — тихо сказал Чонгук. — Уже восемь лет. Он потрёпанный, с оторванным ухом, которое ты пришивал три раза, но Минджун не разрешает его выбросить. Говорит, что это пахнет тобой. Он помолчал, проводя пальцем по ободку больничного браслета на запястье Чимина. — Цветы завяли через неделю, но ты засушил один бутон. Пион. Он лежит в твоей шкатулке с украшениями. Я иногда открываю её и чувствую запах — уже слабый, едва уловимый, но он всё ещё там. Он поднёс руку Чимина к губам. — А игрушки... большую часть мы раздали, когда родились близнецы. Но одну погремушку — серебряную, с гравировкой «Минджун» — ты положил в сейф. Сказал, что это семейная реликвия. Чонгук закрыл глаза. — Ты помнишь всё это, правда? Где-то там, внутри. Я знаю, что помнишь. И когда ты проснёшься, я снова завалю тебя цветами. Ещё больше, чем тогда. Я куплю самого большого медведя в мире. Я засыплю тебя подарками. Только проснись, Чимин. Пожалуйста. Монитор пискнул. Тишина. И только цветы на тумбочке — свежие пионы, которые Чонгук менял каждые три дня — кивали пышными головками, обещая, что однажды их запах снова заставит Чимина улыбнуться.

***

Чонгук сидел на мягком ковре в гостиной, прислонившись спиной к дивану. В последнее время он старался чаще бывать дома — ради детей. Они росли так быстро, что каждый пропущенный день ощущался как украденный. Минджун, как старший, пытался руководить процессом: он строил из конструктора космическую станцию и командным голосом раздавал указания близнецам. Джихо, вечно взъерошенный и упрямый, саботировал строительство и тайком утаскивал детали, чтобы построить что-то своё в углу. Мина, маленькая принцесса с хвостиками, обнимала плюшевого зайца и наблюдала за братьями с важным видом судьи. А Ханыль просто сидел у Чонгука на коленях и пытался поймать солнечного зайчика, которого папа пускал при помощи часов. — Пап, — позвал Минджун, не отрываясь от конструктора. — А когда омега-папа проснётся, он придёт смотреть, как я строю станцию? Чонгук почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он улыбнулся — мягко, как только мог. — Обязательно придёт. Он очень любит смотреть, как ты строишь. — А он помнит, что я люблю динозавров? — спросил Джихо, выглядывая из своего угла. — Конечно помнит. Он сам покупал тебе первого динозавра. Ты ещё спал с ним, и хвост торчал из-под одеяла. Джихо захихикал, а Мина подползла ближе и дёрнула Чонгука за рукав. — Пап, а омега-папа красивый? Я его не очень помню. Мне было четыре, когда он уснул. — Он самый красивый омега на свете, — ответил Чонгук. — У него глаза цвета шоколада, и когда он смеётся, хочется смеяться вместе с ним. Ты очень на него похожа. Мина расплылась в довольной улыбке. В этот момент в гостиную вошла госпожа Пак. Она несла поднос с чаем и свежей выпечкой, и от запаха корицы в комнате сразу стало уютнее. За два года она стала не просто няней, а почти членом семьи. Дети обожали её, а Чонгук доверял ей больше, чем кому-либо из персонала. — Не буду вам мешать, — сказала она, ставя поднос на низкий столик. — Просто чай. И печенье, пока горячее. — Останьтесь, госпожа Пак, — неожиданно для себя сказал Чонгук. — Посидите с нами. Она помедлила, затем опустилась в кресло напротив. Её взгляд скользнул по детям, и она тихо вздохнула. — Они прекрасны, господин Чон. Все четверо. Удивительные дети. — Они в него, — отозвался Чонгук, и в его голосе прозвучала гордость. — Да, но и в вас тоже. — Госпожа Пак сложила руки на коленях. — Я смотрю на них и вижу вас обоих. Минджун — ваша серьёзность. Джихо — его упрямство. Мина — его нежность. А Ханыль... Ханыль — это просто солнечный свет, как и господин Чимин в хорошие дни. Чонгук кивнул. Ханыль на его коленях наконец поймал солнечного зайчика и радостно загулил. — Я знаю о вас всё, — продолжила госпожа Пак, и её голос стал чуть тише, чуть интимнее. — Я работаю в этой семье почти девять лет. Я помню времена, когда детей ещё не было. Когда господин Чимин... Она замялась. — Говорите, — сказал Чонгук. — Сейчас это уже просто воспоминания. Госпожа Пак кивнула и мягко улыбнулась. Восемь лет назад. Особняк Чонгуков Госпоже Пак было пятьдесят, когда она устроилась работать в дом Чонов. Её наняли как экономку — следить за порядком, готовить, присматривать за домом, пока молодые супруги строили свою жизнь. Детей тогда ещё не было, но госпожа Пак сразу поняла: в этом доме любят. Любят так сильно, что иногда это похоже на безумие. Первое, что она заметила, — это как господин Чимин смотрел на господина Чона. Будто тот был солнцем. Будто без него мир рухнет. Второе, что она заметила, — это как господин Чимин иногда запирался в спальне и плакал. Она слышала это сквозь двери. Приглушённые рыдания, перемежаемые шёпотом: «Я не могу... я не могу дать ему ребёнка...» Однажды вечером, когда господин Чон задержался на работе, госпожа Пак услышала грохот. Она бросилась в гостиную и увидела Чимина. Тот стоял посреди комнаты босиком, с безумными глазами, а вокруг валялись осколки вазы — той самой, которую они купили вместе в первую годовщину. — Господин Чимин! — ахнула она. — Он меня бросит, — прошептал Чимин, глядя на осколки. — Он уйдёт к своему истинному. Или найдёт нормального омегу. Такого, который может... может... — Господин Чимин, позвольте я уберу... — Не надо! — Чимин отдёрнул руку. — Я сам. Я всё сам. Я всегда всё сам. Он рухнул на колени и начал собирать осколки голыми руками, и госпожа Пак опустилась рядом, перехватывая его пальцы, не давая порезаться. — Дорогой мой, — сказала она тихо, как говорила бы своему сыну. — Он любит вас. Он никогда не уйдёт. — Откуда вы знаете?! — Чимин поднял на неё полные слёз глаза. — Я даже родить ему не могу! Я просил у него развод! Трижды! А он... он даже слушать не хочет! — Значит, ему нужны не дети. Ему нужны вы. Чимин всхлипнул и уткнулся лицом в её плечо. Так они и сидели на полу, среди осколков, пока не вернулся Чонгук. Госпожа Пак помнила и другие случаи. Как Чимин ревновал. Однажды в особняк приехала делегация из Японии — партнёры по бизнесу. Среди них была молодая омега, переводчица, которая слишком долго задерживала взгляд на господине Чоне. Чимин сидел за столом, улыбался гостям, но его глаза метали молнии. После ужина, когда гости разошлись по гостевым комнатам, Чимин закатил скандал. — Она на тебя смотрела! — кричал он, швыряя в Чонгука декоративной подушкой. — Ты ей улыбался! — Я улыбался всем гостям, потому что я вежливый хозяин, — Чонгук поймал подушку и отбросил в сторону. — Ты не просто улыбался! Ты был милым! Ты никогда не бываешь милым с посторонними, если хочешь их просто вежливо принять! — Чимин, это бред... — Бред?! — Чимин схватил следующую подушку. — Я видел! У неё идеальная фигура! И она может родить! Вот и иди к ней! Он развернулся и бросился к двери, ведущей в сад. Чонгук догнал его в три шага, схватил за запястье и притянул к себе. — Отпусти! — Чимин брыкался. — Я ухожу! Найди себе нормального! — Хватит, — прорычал Чонгук. — Не хватит! Я... Договорить он не успел. Чонгук развернул его, прижал спиной к стене коридора и впился в губы поцелуем — жёстким, властным, не оставляющим места для спора. Чимин замычал, пытаясь оттолкнуть его, но уже через секунду обмяк, цепляясь за плечи мужа. — Ты никуда не уйдёшь, — прошептал Чонгук, отрываясь. — Ты мой. И ты останешься здесь. — Тогда докажи, — выдохнул Чимин, и в его глазах всё ещё горел вызов. Чонгук доказал. Прямо там, в коридоре, прижимая мужа к стене так, что картины дрожали. Чимин стонал, вскрикивал, кусал своё запястье, чтобы не разбудить гостей, а Чонгук брал его — грубо, глубоко, как он умел, — пока омега не забыл и про переводчицу, и про ревность, и про весь мир. Потом они сидели на полу, тяжело дыша, и Чимин виновато терся щекой о его плечо. — Прости, — шептал он. — Прости, я опять. Я просто... я так тебя люблю, что мне страшно. — Я знаю, — Чонгук целовал его в макушку. — Но перестань бояться. Я никуда не уйду. Ни к кому. Никогда. — Обещаешь? — Клянусь. Госпожа Пак на следующее утро убирала осколки ещё одной разбитой вазы в коридоре. Но лицо господина Чимина за завтраком сияло, и он держал господина Чона за руку, не отпуская ни на минуту. Так что оно того стоило. Были и другие моменты. Яркие, безумные, полные юмора. Госпожа Пак помнила, как однажды они отправились в оперу — важный выход, элита Сеула, все в смокингах и бриллиантах. Чимин был одет в тёмно-синий бархатный костюм, расшитый серебром, и выглядел как принц. А Чонгук в классическом чёрном смокинге был его тенью — молчаливой, грозной, обожающей. В антракте госпожа Пак, которую взяли как компаньонку, заметила, что пары нет в фойе. Она деликатно не пошла искать, зная их привычки. А через двадцать минут они появились — слегка растрёпанные, с припухшими губами, и Чимин смеялся, прикрывая рот ладонью. — Ты просто животное, — шептал он. — Ты сам начал, — отвечал Чонгук, поправляя запонки. — Кто сказал, что у меня скучный галстук и его нужно снять? — Я думал, ты просто снимешь галстук, а не всё остальное! — Ты должен был уточнить. Госпожа Пак деликатно кашлянула, пряча улыбку. В другой раз они поехали на благотворительный ужин в Париж. Чимин выпил слишком много шампанского и заявил, что хочет поцеловать Чонгука на вершине Эйфелевой башни. В два часа ночи. Когда башня закрыта. Чонгук, вместо того чтобы урезонить пьяного мужа, каким-то образом договорился с охраной, и через полчаса они стояли на смотровой площадке, и Чимин целовал его на фоне ночного Парижа, а потом заявил, что теперь хочет секса прямо здесь. — Чимин, здесь камеры. — Тогда найди место без камер! И он нашёл. Потому что Чонгук всегда находил. Потому что Чимин был капризным, смешным, невыносимым и самым желанным существом на свете, и Чонгук не мог ему отказать. Особняк Чонгуков, наши дни Госпожа Пак закончила свой рассказ и смахнула невидимую пылинку с юбки. — Он всегда был таким, ваш господин Чимин. Огонь. Шторм. Солнце в зените. С ним никогда не было спокойно — но с ним всегда было жизнь. Настоящая, яркая, через край. — Да, — тихо сказал Чонгук. — Он — моя жизнь. Дети уже устали играть. Минджун и Джихо заснули прямо на ковре, в обнимку с конструктором. Мина свернулась калачиком в кресле. Ханыль посапывал на груди у Чонгука. — Я отнесу их в кровати, — сказала госпожа Пак, поднимаясь. — А вы... вы скоро в больницу? — Да. Через час. — Передавайте ему от меня привет. Скажите, что его цветы в саду зацвели. Он так любил эти розы. — Передам. Госпожа Пак направилась к двери, но у порога обернулась. — Знаете, господин Чон... я многое повидала в этой жизни. Много семей, много пар. Но то, что у вас с господином Чимином — это редкость. Вы оба — немного безумцы. Вы ссорились так, что дрожали стёкла, и мирились так, что я краснела даже этажом ниже. Вы прожигали жизнь на полную, и ваши дети — лучшее тому доказательство. Он проснётся. Такая любовь не может закончиться просто так. Чонгук посмотрел на неё долгим взглядом и кивнул. Спасибо. За всё. Госпожа Пак улыбнулась и вышла, уводя с собой сонных детей. А Чонгук остался сидеть на ковре, глядя на солнечных зайчиков, которые всё ещё плясали на паркете, и думал о том, что скоро снова увидит Чимина. Расскажет ему о детях. О цветах в саду. О том, как госпожа Пак вспоминала их прошлое. И, может быть, где-то в глубине своего сна Чимин услышит. Улыбнётся. И сделает ещё один крошечный шаг обратно. Чонгук сидел в кресле, подавшись вперёд и сжимая ладонь Чимина обеими руками. За окнами уже стемнело, и в стекле отражался его собственный силуэт — усталый, осунувшийся, но с тем же упрямым огнём в глазах. Он молчал долго, собираясь с мыслями. Эта история была тяжёлой даже для него. Но он знал, что должен рассказать. — Ты трижды просил развод, — прошептал он наконец. — Трижды, Чимин. И каждый раз я думал, что умру. Не от того, что ты мог уйти — ты никогда бы не ушёл по-настоящему. А от того, что ты так ненавидел себя. Что ты так верил в свою «неполноценность». Что ты готов был разрушить наше счастье, лишь бы я «нашёл себе нормального». Он погладил тыльную сторону ладони Чимина и усмехнулся. — Но я знал, как тебя лечить. Я всегда знал. Семь с половиной лет назад. Первый раз — офис Это случилось после особенно тяжёлого месяца. Чимин снова считал дни цикла, снова делал тесты, снова получал одну полоску. Его глаза потухли. Он почти не ел, почти не разговаривал, и когда Чонгук вернулся с работы, омега сидел в гостиной с конвертом в руках. — Что это? — спросил Чонгук, уже предчувствуя беду. — Документы на развод, — голос Чимина был глухим. — Я всё подписал. Тебе осталось только поставить подпись. Я... я ухожу. Чонгук замер. Мир сузился до этого конверта. До дрожащих пальцев Чимина. До запаха его горя — горького, как полынь. — Почему? — спросил он, хотя знал ответ. — Потому что я не могу! — Чимин вскочил, и слёзы брызнули из глаз. — Я бесплоден! Я пустышка! Ты — самый могущественный альфа в Сеуле, и ты должен иметь наследников! А я... я даже одного не могу... Я не имею права держать тебя! — Ты не имеешь права решать за меня, — тихо сказал Чонгук. — Я не решаю за тебя! Я освобождаю тебя! Чонгук взял конверт. Медленно, глядя Чимину в глаза, разорвал его пополам. Ещё раз. Ещё. Белые обрывки полетели на пол. — Чонгук!.. — Завтра утром, — сказал Чонгук, подходя ближе, — я отвезу тебя в наш загородный дом. Мы проведём там выходные. И я буду трахать тебя, пока ты не забудешь слово «развод». А если понадобится — ещё неделю. И ещё месяц. И год. Пока ты не поймёшь: мне не нужны дети, если их нет с тобой. Мне нужен ты. Только ты. — Но... Чонгук не дал договорить. Он подхватил мужа на руки, несмотря на его слабые протесты, усадил на свой рабочий стол — туда, где минуту назад лежали важные контракты, — и вошёл в него без подготовки, грубо, глубоко. — Чонгук!.. Ах!.. — Ты. Мой, — каждое слово сопровождалось резким толчком. — Ты. Никуда. Не уйдёшь. Чимин вцепился в его плечи, закинул голову и застонал. Стол скрипел под ними. Бумаги слетели на пол. Вся огромная корпорация, весь персонал этажом ниже не существовали — только они двое. Только этот бешеный ритм. Только влажные звуки их тел. — Скажи, что ты мой, — прорычал Чонгук, наклоняясь к уху мужа. — Я... я твой... — Скажи, что никогда не уйдёшь. — Никогда... не уйду... ах!.. — Скажи, что мы будем вместе. — Мы будем вместе... всегда... Чонгук!.. Он кончил в него — глубоко, наполняя до последней капли, — и рухнул сверху, прижимая Чимина к столешнице. Их дыхание смешалось. — Слушай меня, — прошептал Чонгук. — Дети придут, когда придут. А если не придут — мы проживём без них. Но друг без друга мы не можем. Ты понимаешь? — Да... — всхлипнул Чимин. — Мы умрём вместе. В один день. И никакой развод этого не изменит. — Я люблю тебя, — прошептал Чимин. — Прости меня. — Всегда прощаю. Семь лет назад. Второй раз — машина Прошло четыре месяца. Чимин снова сорвался. На этот раз причиной стала деловая встреча, на которой Чонгука видели с молодым альфой-партнёром. Чимин ничего не сказал прилюдно, но когда они сели в машину, чтобы ехать домой, взорвался. — Ты ему улыбался! — кричал он на заднем сиденье, пока водитель за перегородкой делал вид, что ничего не слышит. — Ты ему руку пожимал дольше, чем нужно! — Чимин, это был деловой партнёр. Мужчина. Альфа. — Неважно! Ты... ты смотрел на него! — Я смотрел на контракт. — Ты врёшь! — Чимин ударил кулаком по сиденью. — Я больше так не могу! Я схожу с ума! Отпусти меня! Разведись со мной! Найди себе того, кто не будет тебя ревновать к каждому столбу! Чонгук молча нажал кнопку. Перегородка между ними и водителем поднялась, отсекая салон от передних сидений. Стекло было тонированным, звукоизоляция — идеальной. — Ты опять хочешь развод? — спросил он ледяным тоном. — Да! Потому что я... я невыносим! Я не справляюсь! — Иди сюда. — Что? — Иди. Сюда. Чонгук схватил его за запястье и перетащил к себе на колени. Чимин попытался вырваться, но Чонгук уже расстегнул его брюки, уже просунул руку под ткань, уже нащупал то, что искал. — Ты опять придумал проблему там, где её нет, — прошептал он, покусывая мочку уха Чимина. — Я не смотрел ни на кого. Я никогда ни на кого не смотрю. Только на тебя. — Это неправда... — Правда. И сейчас я докажу. Он развернул Чимина спиной к себе, усадил на свой уже освобождённый из брюк член и насадил одним движением. Чимин закричал, упёрся ладонями в тонированное стекло, и машина мягко покачивалась на ходу, пока Чонгук трахал его — быстро, жёстко, придерживая за талию. — Чувствуешь? — шептал он. — Чувствуешь, как я глубоко? Как я хочу тебя? Никто другой мне не нужен. Никто. — Чонгук... пожалуйста... ещё... — Мы будем вместе. Всегда. Мы умрём в один день. Повторяй. — Мы... ах... умрём в один день... — Правильно. А теперь кончи для меня. Здесь. Сейчас. И Чимин кончил, выкрикивая его имя, пока машина мчалась по ночному Сеулу. Потом они сидели обнявшись, и Чимин виновато целовал его в щёку. — Прости. Я опять. — Я знаю. Я люблю тебя. Шесть с половиной лет назад. Третий раз — отель Это был самый страшный раз. Чимин исчез. Просто оставил записку: «Я ушёл. Не ищи меня. Разводись. Будь счастлив». Чонгук чуть не сошёл с ума. Он поднял на ноги службу безопасности, отследил телефон, банковские карты, камеры наблюдения по всему городу. Чимин нашёлся в отеле на окраине — дешёвом, безликом, совсем не похожем на те, в которых они обычно останавливались. Чонгук ворвался в номер, даже не постучав. Чимин сидел на кровати, заплаканный, несчастный, и даже не удивился. — Ты всё равно пришёл, — прошептал он. — Конечно, пришёл. — Чонгук захлопнул дверь. — Ты правда думал, что я позволю тебе уйти? — Я хочу развод! — голос Чимина сорвался на крик. — Это мой последний шанс тебя спасти! Посмотри на меня — я жалок! Я не могу родить! Я ревную тебя к каждому встречному! Я истеричка! Зачем я тебе такой?! — Затем, что ты — моя жизнь, — Чонгук уже скидывал пиджак. — И сейчас я тебе это докажу. Снова. — Не надо... — Надо. Он уложил Чимина на кровать — грубо, но бережно, — и раздел, несмотря на слабые протесты. А потом начал целовать. Каждый дюйм. Каждый шрам. Каждую родинку. Пока Чимин не перестал дрожать и не начал отвечать. — Мы будем вместе, — говорил Чонгук между поцелуями. — Дети не важны. Важен ты. Только ты. Он вошёл в него медленно, глубоко, и кровать заскрипела — старая, дешёвая, не рассчитанная на такую страсть. Чонгук трахал его так, что изголовье билось о стену, и Чимин стонал в голос, уже не сдерживаясь. А за дверью номера, в узком коридоре, стоял Ким Тэхен. Он выследил Чимина. Не знал, чего хотел — может, увидеть его поражение. Может, предложить «помощь». Может, просто поглумиться. Но он нашёл номер, и дверь была неплотно закрыта — Чонгук в ярости не захлопнул её до конца. И теперь Тэхен стоял, прижавшись спиной к стене коридора, и слышал всё. Каждый звук. Каждый скрип кровати. Каждый стон Чимина. И голос Чонгука — низкий, хриплый, полный такой любви и страсти, что у Тэхена перехватывало дыхание. — Мы будем вместе, слышишь? — говорил Чонгук там, за дверью. — Мы умрём в один день. Мне не нужны дети. Мне не нужен никто другой. Только ты. — Но Тэхен... — всхлипнул Чимин. — Он твой истинный... он ждёт... — Плевать на Тэхена. — Имя прозвучало как ругательство. — Я смотрю на него и ничего не чувствую. Вообще. Он — пустое место. Ты — моё всё. И кровать заскрипела с новой силой. Чимин закричал. Чонгук зарычал. Тишина. Тэхен стоял, вцепившись ногтями в ладони. Его лицо побелело. Губы дрожали. «Он сумасшедший, — думал Тэхен. — Он просто сумасшедший. В постели — зверь. Одержимый. И он отверг меня. Меня. Своего истинного. Ради этого... этого...» Он развернулся и пошёл прочь, шатаясь. Его шаги эхом разносились по пустому коридору. А за спиной всё ещё слышался тихий смех Чимина и нежный голос Чонгука. Тэхен вышел из отеля, сел в машину и разрыдался. Он страдал. Он хотел Чонгука. До боли. До безумия. Но Чонгук никогда не смотрел на него. Ни разу. Все эти годы — ни одного взгляда, ни одного намёка. Только Чимин. Только этот проклятый Чимин. Больница, наши дни — Ты понял это тогда? — спросил Чонгук, глядя на спокойное лицо мужа. — После третьего раза. Ты перестал просить развод. Ты наконец поверил, что я не уйду. Что ты — не «пока», а навсегда. Он поцеловал ладонь Чимина. — Тэхен страдал. Я знаю. Но он сам выбрал это — гоняться за мной, подглядывать, надеяться. А я... я ни разу не посмотрел на него, Чимин. Ни одного раза. Ты был единственным, кого я видел. И ты остаёшься им сейчас. Чонгук откинулся в кресле, не выпуская руки Чимина. — Ты помнишь, как через месяц после того отеля ты наконец увидел две полоски? Ты плакал, смеялся, прыгал по спальне. А я думал: «Вот оно. Наше счастье. Заслуженное. Выстраданное». И плевать, что кто-то там считал нас неправильными. Мы были правильными. Мы всегда были правильными. Он закрыл глаза. — Просто вспомни это, Чимин. Вспомни, как я держал тебя. В офисе. В машине. В том дешёвом отеле. Вспомни, что я говорил: «Мы умрём в один день». И возвращайся. Пожалуйста. Возвращайся ко мне. Чонгук тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу. Это воспоминание было одним из самых страшных и одновременно — самым показательным. Оно доказывало, на что они оба готовы пойти друг ради друга. — А потом меня посадили, — сказал он глухо. — Когда Минджуну только исполнился годик. Подстава. Конкуренты подкупили прокурора, состряпали фальшивые документы. Меня взяли прямо в офисе, надели наручники при всех. А ты... Он сжал челюсть. — Ты чуть не умер тогда. Но не от горя. От того, на что ты пошёл, чтобы меня спасти. Пять с половиной лет назад. Центральный следственный изолятор Сеула В день ареста Чимин стоял в коридоре суда, прижимая к груди годовалого Минджуна, и смотрел, как его мужа уводят в наручниках. Чонгук шёл спокойно, с высоко поднятой головой, но когда их взгляды встретились, его глаза потеплели. — Всё будет хорошо, — сказал он одними губами. — Чонгук! — Чимин рванулся вперёд, но конвоиры преградили путь. — Чонгук, не бросай меня! Пожалуйста! Я без тебя не смогу! — Я никогда тебя не брошу, — ответил Чонгук, и его голос дрогнул. — Береги Минджуна. Я вернусь. Его увели. Чимин рухнул на колени прямо в коридоре и зарыдал так, что сбежались охранники. Минджун, испуганный, тоже заплакал, и госпожа Пак едва смогла поднять своего хозяина с пола и увести домой. Месяц в тюрьме тянулся бесконечно. Чонгука держали в одиночной камере — боялись его влияния на других заключённых. Но хуже всего были не условия, а свидания. Чимин приходил каждые разрешённые дни. Он сидел по ту сторону стекла — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, — и прижимал ладонь к стеклу. Чонгук прижимал свою с другой стороны. — Ты похудел, — говорил Чонгук, и в его голосе звенела боль. — Ты не ешь. Я вижу. — Я не могу есть, когда тебя нет рядом, — отвечал Чимин. — Я сплю в твоей футболке. Она уже не пахнет тобой. Я... я схожу с ума, Чонгук. — Не смей, — строго говорил Чонгук. — Ты сильный. Ты справишься. — Я не сильный! — Чимин ударял ладонью по стеклу. — Я сильный только с тобой! Без тебя я — ничто! — Ты — всё, — тихо отвечал Чонгук. — Просто держись. Я скоро выйду. Но он не знал, когда. Адвокаты разводили руками — подстава была сделана чисто. Следствие затягивалось. Однажды им разрешили свидание в отдельной комнате — без стекла, но под наблюдением камер. Надзиратель вышел за дверь, сказав, что у них есть тридцать минут. Чимин бросился в объятия Чонгука, едва дверь закрылась. — Тридцать минут, — прошептал он. — Всего тридцать минут. — Используем их с умом, — ответил Чонгук и впился в его губы. Они не могли ждать. Чонгук развернул Чимина спиной к себе, прижал к столу и вошёл — быстро, жадно, как умирающий от жажды пьёт воду. Чимин закусил ладонь, чтобы не стонать слишком громко. Камеры писали, но им было плевать. — Я люблю тебя, — шептал Чонгук, вбиваясь глубоко. — Я выйду. Я клянусь, я выйду и больше никогда тебя не оставлю. — Обещаешь?.. Ах... — Клянусь. Они кончили почти одновременно, и Чимин спрятал лицо на его груди, дрожа. — Я вызволю тебя, — прошептал он так тихо, что Чонгук едва расслышал. — Чего бы это ни стоило. — Чимин... — Не спрашивай. Просто... доверься мне. Чонгук хотел расспросить, но время вышло. Надзиратель постучал в дверь. Их разлучили снова. Месяц спустя Чонгука освободили. Обвинения рассыпались в один момент. Ключевые документы исчезли из дела, главный свидетель отказался от показаний, а прокурор, который вёл дело, внезапно подал в отставку. Пресса захлёбывалась: «Бизнес-магнат Чон оправдан! Скандал! Заговор!» Но Чонгук не читал газет. Он просто вышел за ворота тюрьмы и увидел его. Чимин стоял у машины. Рыжий. Волосы, которые Чонгук так любил — тёмный каштан, мягкий шёлк, — были выкрашены в яркий, вызывающий рыжий цвет. Чимин смотрел на него огромными, заплаканными глазами и дрожал. — Чимин... — Чонгук шагнул вперёд, и омега бросился к нему. — Ты дома! — рыдал он, вжимаясь в грудь мужа. — Ты дома! Теперь никто тебя не тронет! Никто! Я не позволю! — Тш-ш-ш, солнце. Я здесь. — Чонгук обнимал его, гладил по рыжим волосам, вдыхал родной запах. — Но... что с волосами? Что ты сделал? Чимин замер в его руках. Потом медленно отстранился и опустил глаза. Его взгляд упал на собственные ноги. — Чимин? — голос Чонгука стал жёстче. — Что. Ты. Сделал? — Мне нужно было тебя освободить, — прошептал омега. — Адвокаты ничего не могли. Доказательств не было. Но я узнала, что главный свидетель — это подставное лицо, которым управлял криминальный босс Кан Бон Сон. И я... я сменил личность. Перекрасился. И внедрился к нему. — Внедрился? — Чонгук сжал его плечи. — Как? Чимин глубоко вздохнул и закрыл глаза. — Я узнал, что я — его истинный, Чонгук. Кан Бон Сон. Он — мой предназначенный альфа. Мир пошатнулся. — Что?! — голос Чонгука прозвучал как раскат грома. — Я не знал раньше! — Чимин вскинул голову, в его глазах стояли слёзы. — Клянусь, не знал! Но когда я искал способ, я наткнулся на информацию... он был в розыске, и его запах... мне дали вещь с его запахом, и я понял. Я — его истинный. И я использовал это. — Использовал? Как? — пальцы Чонгука сжались сильнее, оставляя синяки. — Я... я вышел на него, — Чимин говорил быстро, будто боялся, что не успеет. — Я изменил внешность, изменил документы, стал другим человеком. Он не знал, кто я на самом деле. Я встретился с ним в кофейне. Он... он почувствовал запах. Истинный запах. И он поверил мне. Я погулял с ним, я улыбался ему, я... я напоил его в отеле, и когда он уснул, я украл документы. Те самые, которые разрушили дело. Я сделал это, Чонгук. Я освободил тебя. Тишина. Тяжёлая, как бетонная плита. Чонгук смотрел на мужа. Его ноздри раздувались. Глаза потемнели от ярости. Руки дрожали. — Ты... — голос его был тихим, но таким страшным, что Чимин невольно сделал шаг назад. — Ты был рядом с ним. С другим альфой. Со своим истинным альфой. Ты улыбался ему. Ты сидел с ним в кофейне. Ты был в отеле. В его номере. Ты... — Я не спал с ним! — крикнул Чимин. — Я просто напоил его и украл бумаги! Всё! Ничего больше! — Он мог увести тебя, — процедил Чонгук. — Он — твой истинный. Вы созданы друг для друга природой. Ты мог уйти с ним. Ты мог... — Но я не ушёл! — Чимин плакал. — Я вернулся за тобой! Я всё это сделал ради тебя! Чонгук закрыл глаза. Сосчитал до десяти. Открыл. Ярость никуда не делась. — Мы едем домой, — сказал он ледяным тоном. — Но... — Не домой. В загородный. Ты. Я. Больше никто. Загородный дом, неизвестное место Чонгук специально выбрал этот дом — уединённый, скрытый от посторонних глаз, известный только им двоим. Он купил его много лет назад как убежище на случай опасности. Сейчас опасность исходила не от врагов. Опасность исходила от того, что бушевало внутри него самого. Он втащил Чимина в спальню и швырнул на кровать. Омега упал, пискнул, но не попытался бежать. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — Чонгук навис над ним, рванул ворот его рубашки, и пуговицы посыпались на пол. — Ты был рядом с другим альфой! Со своим истинным! Ты позволил ему дышать с тобой одним воздухом! Смотреть на тебя! Чувствовать твой запах! — Я должен был! — Чимин вцепился в его плечи. — Я должен был спасти тебя! — Ты должен был сидеть дома! — Чонгук сорвал с него остатки одежды. — Ты должен был ждать меня! А ты... ты играл с огнём! — Чонгук... — Заткнись. Он накрыл его своим телом и вошёл — грубо, без подготовки, без нежности. Чимин закричал, но его ноги тут же обвились вокруг талии мужа, притягивая глубже. — Ты. Мой, — рычал Чонгук, вбиваясь в него с такой силой, что кровать скрипела и билась о стену. — Ты. Никогда. Больше. Не приблизишься. К нему. Ты понял?! — Да-а... ах!.. да-а-а!.. — Ты больше никогда не будешь рисковать собой! Никогда не будешь играть в эти игры! Ты будешь сидеть дома и ждать меня! Ты понял?! — Понял!.. Чонгук, пожалуйста!.. — Нет! Ты не понял! Ты ещё не понял! Он перевернул Чимина на живот, поставил на четвереньки и вошёл снова — ещё глубже, ещё жёстче. Его пальцы впивались в бёдра омеги, оставляя синяки, его зубы вонзались в плечо, оставляя метку поверх старой, его голос — хриплый, собственнический — заполнял всю комнату. — Ты — мой. Не природы. Не судьбы. Мой. Я выбрал тебя. Ты выбрал меня. И никто — слышишь, никто — не встанет между нами! — Никто... — всхлипывал Чимин, и слёзы капали на простыню. — Только ты... Чонгук метил его — голову, шею, плечи, спину, бёдра. Он вылизывал, кусал, целовал каждый дюйм, оставляя свой запах, перебивая любой возможный след того, другого альфы. Чимин стонал, плакал и выгибался навстречу, и каждое движение говорило: «Да, твой, только твой, навсегда». — Я не мог трахать тебя целый месяц, — прошептал Чонгук, замедляясь и входя глубоко, до упора. — Ты хоть знаешь, что это такое? Лежать в камере и мечтать о тебе? О твоём теле? О твоём запахе? Я чуть с ума не сошёл. — Я тоже, — прохрипел Чимин. — Я тоже... — Тогда прими это. Прими меня. Всё, что я накопил за месяц. И Чимин принял. Он позволял делать с собой всё, что Чонгук хотел, — а хотел он многого. Грубого, глубокого, животного секса, который выбивал мысли и оставлял только ощущения. Только их двоих. Только бешеный ритм и влажные стоны, и старую кровать, которая грозилась развалиться. Чонгук кончал в него трижды за ночь. На третий раз он раздул узел — раздул так, что Чимин вскрикнул от смеси боли и наслаждения, — и держал его, не давая вырваться. Они лежали, соединённые, и Чимин плакал в подушку. — Ты понял? — спросил Чонгук, целуя его в затылок. — Понял... я всё понял... — Больше никогда. Ты не рискуешь собой. Ты не подходишь к истинным. Ты сидишь дома и ждёшь меня. Я сам решу проблемы. Ты понял? — Да. Да. Я люблю тебя. Чонгук обнял его, прижимая к себе так крепко, что рёбра затрещали. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он, и его голос наконец дрогнул. — Поэтому я чуть не умер, когда узнал, что ты был рядом с ним. Я не ревную, Чимин. Я боюсь. Боюсь, что ты однажды поймёшь, что природа сильнее. Что ты уйдёшь. — Никогда, — Чимин повернул голову и поцеловал его в губы. — Я никогда не уйду. Ты — мой выбор. Не природа. Не судьба. Ты. Узел опал только через полчаса. Они уснули в объятиях друг друга — измотанные, в синяках и укусах, но счастливые. Потому что наконец были вместе. Больница, наши дни — Я знаю, что был жесток тогда, — тихо сказал Чонгук. — Слишком жесток. Но ты простил меня. Ты всегда меня прощал. И ты сдержал слово — больше никогда не подвергал себя такой опасности. Он поцеловал ладонь Чимина. — А Кан Бон Сон... он до сих пор в розыске. И он до сих пор ищет своего истинного. Того рыжего омегу, который украл его сердце — и документы. Но он никогда не найдёт тебя. Я позаботился об этом. Чонгук усмехнулся. — Ты покрасил волосы обратно через неделю. Сказал, что рыжий тебе не идёт. А я сказал, что тебе идёт всё. Но особенно — быть моим. Монитор пискнул. Тишина. И Чонгук закрыл глаза, всё ещё сжимая ладонь мужа. Чонгук сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на утренний свет, который заливал палату. Чимин спал — всё так же безмятежно, всё так же глубоко. А он снова говорил. Потому что молчание было невыносимее любых слов. — Знаешь, что я сделал на следующий день? — спросил он, поглаживая ладонь мужа. — После той ночи в загородном доме. Ты спал. Так крепко, что даже не пошевелился, когда я выскользнул из постели. Ты был измотан. В синяках. В моих метках. И такой красивый, что у меня сердце сжималось. Он вздохнул. — Я вышел в кабинет, закрыл дверь и открыл ноутбук. И начал искать всё, что можно найти о Кан Бон Соне. Пять с половиной лет назад. Загородный дом, кабинет Чонгук сидел в полутьме, и свет экрана падал на его лицо, делая черты резкими, почти хищными. Он пролистывал досье за досье, новость за новостью, и с каждой минутой его челюсть сжималась всё сильнее. Кан Бон Сон. Тридцать семь лет. Старше Чонгука на четыре года. Криминальный авторитет, контролировавший подпольные казино, контрабанду и подкуп чиновников. Женат. Официально — на дочери какого-то политика, брак по расчёту. Неофициально — имел как минимум пять любовниц, разбросанных по всей стране, и не скрывал этого. Его имя всплывало в отчётах о пропавших людях, о нераскрытых убийствах, о странных совпадениях, после которых конкуренты исчезали без следа. И он искал своего истинного. В одной из жёлтых газетёнок Чонгук нашёл заметку трёхлетней давности: «Криминальный босс Кан Бон Сон заявил, что природа ещё подарит ему истинную пару, и тогда он бросит всех — и жену, и любовниц, — потому что только истинный достоин быть рядом с ним». Он нанимал детективов, он прочёсывал базы данных, он перерыл полстраны в поисках того, чей запах предназначен ему судьбой. И он нашёл его. Чонгук открыл запись с камеры наблюдения одного из ночных клубов — он взломал сервер без особого труда, благо ресурсы позволяли. На экране замелькали кадры: танцпол, неоновый свет, толпа. А потом — Чимин. Рыжий, неузнаваемый, в дерзком кожаном пиджаке и с яркой помадой на губах. Он сидел за барной стойкой, потягивая коктейль, и не смотрел по сторонам. А за углом, в тени колонны, стоял Кан Бон Сон. Он смотрел на Чимина. Не отрываясь. Его ноздри раздувались — он чуял. Его пальцы вцепились в край стойки так, что побелели костяшки. Он знал. Знал, что перед ним — его истинный. Камера писала без звука, но Чонгук видел всё. Как Кан Бон Сон двинулся вперёд. Как замер в трёх шагах, не решаясь подойти. Как его глаза горели тем самым голодом, который Чонгук слишком хорошо знал. Как Чимин наконец повернулся, встретился с ним взглядом — и ушёл. Просто ушёл, оставив свой бокал недопитым. Кан Бон Сон остался стоять. Смотрел ему вслед. И на его лице читалась мука. — Он мучился, — прошептал Чонгук в тишину кабинета. — Мучился так же, как Тэхен. Истинность — та ещё зараза. Тянет. Жжёт. Сводит с ума. Но его омега — его упрямый, невозможный, идеальный омега — даже не обернулся. Потому что выбрал не природу. Выбрал его. Чонгук закрыл ноутбук и откинулся на спинку кресла. В комнате было тихо, только часы тикали на каминной полке. Он думал. Просчитывал. Прикидывал варианты. Кан Бон Сон видел Чимина. Чуял его. Возможно, уже начал искать. Возможно, уже подключил своих псов. И рано или поздно — через месяц, через год, через десять лет — он мог найти. Мог понять, кем был тот рыжий омега на самом деле. Мог прийти за своим. Чонгук посмотрел на свои руки. Они были спокойны. Не дрожали. — Нет, — сказал он в пустоту. — Ты не придёшь. Никогда. Неделя спустя Чонгук работал быстро и чисто. Он использовал все свои связи, все ресурсы, все рычаги влияния, которые накопил за годы. Он не стал марать руки лично — для этого существовали специальные люди. Но план разработал сам. Сначала рухнули счета Кан Бон Сона. Все до единого — офшоры, подставные фирмы, тайные вклады. Потом всплыли документы, которые не должны были всплыть: доказательства убийств, записи разговоров, фотографии. Они оказались на столах у нужных людей — конкурентов, прокуроров, журналистов. Потом пропали его люди. Ближайшее окружение. Телохранители. Советники. Кто-то бежал, кто-то предал, кто-то просто исчез. Сам Кан Бон Сон понял, что охота началась, когда его собственный дом перестал быть безопасным. Когда на него объявили охоту и враги, и закон. Когда он остался один. А потом он просто исчез. Официально — пропал без вести. В розыске по сей день. Неофициально... об этом не знал никто. Даже Чимин. Чонгук позаботился, чтобы правда не выплыла никогда. Чтобы ни одна собака не нашла ни тела, ни улик. Чтобы для всего мира Кан Бон Сон остался «в бегах». А на самом деле его уже не существовало. Загородный дом, вечер после завершения операции Чонгук вернулся домой поздно. Чимин ждал его в гостиной — уже без рыжих волос, перекрашенный обратно в свой родной каштановый, одетый в мягкий свитер и домашние штаны. Он сидел с книгой, но не читал — просто смотрел в огонь камина. — Ты долго сегодня, — сказал он, поднимая голову. — Были дела, — Чонгук опустился рядом и притянул его к себе. — Как ты? — Лучше. Намного лучше, когда ты рядом. Чонгук поцеловал его в макушку и вдохнул родной запах. Никакого рыжего больше. Никакого чужого следа. Только его омега. Только его муж. — Чимин, — позвал он тихо. — М? — Тот альфа... Кан Бон Сон. — Чонгук почувствовал, как Чимин напрягся в его руках. — Он больше никогда тебя не побеспокоит. Чимин отстранился и заглянул ему в глаза. Долго. Пристально. Он был умным — всегда был умным. И он понял. — Ты... — Ни о чём не спрашивай, — перебил Чонгук. — Просто знай: ты в безопасности. Навсегда. Он не найдёт тебя. Никто не найдёт. Чимин медленно выдохнул и прижался щекой к его груди. — Я и не хотел, чтобы он меня находил, — прошептал он. — Я хотел только тебя. — Знаю, солнце. Я знаю. Больница, наши дни — Я уничтожил его, Чимин, — тихо сказал Чонгук. — Не просто посадил. Не просто разорил. Уничтожил. Потому что он видел тебя. Чувствовал твой запах. Хотел тебя. И он был твоим истинным — единственным альфой в мире, который мог бы претендовать на тебя по праву природы. Он погладил бледную руку мужа. — Я не мог допустить, чтобы он жил. Чтобы он дышал с тобой одним воздухом. Чтобы однажды постучался в нашу дверь. Ты — моё всё. И я уничтожу любого, кто попытается это изменить. Он поднёс ладонь Чимина к губам. — Тэхен до сих пор жив, потому что он жалок. Он просто модель, которая ноет и страдает. Но Кан Бон Сон... он был опасен. И его больше нет. Для всего мира он в розыске. Для меня — просто ещё один, кто пожалел, что вообще узнал о твоём существовании. Чонгук закрыл глаза. — Я знаю, ты бы не одобрил этого. Ты у меня добрый. Ты бы сказал, что я перегнул. Но ты спал, а я... я просто сделал то, что должен был. Чтобы ты был в безопасности. Чтобы ты был моим. Навсегда. Монитор пискнул. Солнце поднялось выше, и лучи упали на лицо Чимина, делая его почти живым. Почти. — Прости меня за это. Но я не жалею. Ни о чём. Чонгук тихо рассмеялся — впервые за долгое время. Смех был негромким, чуть хриплым, но искренним. — А потом были близнецы, — сказал он, качая головой. — Помнишь? Мы ведь даже не поняли сразу. Ты просто... терял сознание. Раз за разом. А я сходил с ума. Он провёл пальцем по тыльной стороне ладони Чимина. — Я тогда чуть не разнёс полгорода. Думал, кто-то травит тебя. Думал, враги подобрались слишком близко. Я был готов убить каждого, кто причастен. А оказалось... оказалось, это просто наши дети. Двое. Сразу. Пять лет назад. Особняк Чонгуков Всё началось незаметно. Чимин стал бледнее обычного. Чаще уставал. Иногда его подташнивало, но он отмахивался — говорил, что просто переутомился, что Минджун плохо спит, что ничего серьёзного. — Всё хорошо, Чонгук, — повторял он, отмахиваясь. — Не надо врачей. Ты же знаешь, я их ненавижу. Чонгук знал. Но смотрел на мужа и чувствовал, как внутри закручивается холодная спираль страха. Первый обморок случился в саду. Чимин просто осел на траву — плавно, как подкошенный цветок. Чонгук, который был рядом, подхватил его до того, как голова коснулась земли, и закричал так, что сбежалась вся охрана. — Чимин! Чимин, очнись! — он тряс мужа, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Вызовите врача! Быстро! Чимин очнулся через минуту, слабо улыбнулся и сказал: — Я просто не позавтракал. Не кричи так, ты пугаешь Минджуна. Врач приехал, осмотрел, ничего не нашёл. «Переутомление», — сказал он. Чонгук не поверил, но Чимин уже сидел на диване и кормил Минджуна печеньем, такой домашний и уютный, что тревога немного отступила. Второй обморок — через неделю. В офисе Чонгука, куда Чимин приехал с обедом. Он просто выронил контейнеры и начал оседать на пол. Чонгук поймал его снова, и на этот раз вызвал целую бригаду. — Ничего серьёзного, — сказали врачи. — Давление низкое. Немного анемии. Пропейте витамины. Чимин пил витамины. И терял сознание снова. Третий обморок. Четвёртый. Пятый. Чонгук больше не верил врачам. Он был уверен: кого-то травят. Его омегу. Его мужа. Он проверил всю еду в доме. Всю воду. Весь персонал — каждого допросили, каждого проверили на детекторе лжи. Ничего. — Чонгук, прекрати, — говорил Чимин. — Ты параноик. — А ты теряешь сознание каждые три дня! — рычал Чонгук. — Это не нормально! — Я в порядке... — Ты не в порядке! И тогда случилось шестое падение. Чимин спускался по лестнице с Минджуном на руках. Мальчик что-то лепетал, Чимин смеялся, и вдруг его глаза закатились. Он пошатнулся на верхней ступеньке и начал падать. Чонгук увидел это из холла. Время замедлилось. Он бежал — быстрее, чем когда-либо в жизни, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя ног. Он успел. Подхватил Минджуна одной рукой, а второй — обхватил талию Чимина, не давая им обоим рухнуть. — Чимин! — его крик разнёсся по всему дому. — Чимин, открой глаза! Открой глаза, слышишь?! Чимин не отвечал. Он был бледный, как простыня. Губы побелели. Дыхание было слабым, едва уловимым. — Господин Чон! — госпожа Пак подбежала и забрала плачущего Минджуна. — Я позабочусь о ребёнке, везите его в больницу! Чонгук уже не слушал. Он подхватил Чимина на руки и побежал к машине. Он гнал через весь Сеул со скоростью, которая не снилась даже гонщикам. Красные сигналы светофоров мелькали мимо, встречные машины шарахались в стороны, полицейские сирены завывали где-то позади, но Чонгук не сбавлял. Он держал Чимина за руку одной рукой, а второй крутил руль, и его губы шептали только одно: — Держись, солнце. Пожалуйста, держись. Я тебя умоляю. Больница возникла перед ним через пятнадцать минут вместо обычных сорока. Чонгук затормозил прямо у входа, не глядя на знаки «парковка запрещена», выскочил из машины с Чимином на руках и ворвался в двери приёмного покоя. — ПОМОГИТЕ! — заорал он на весь холл. — МОЕМУ МУЖУ НУЖНА ПОМОЩЬ! Медсёстры замерли. Охранник дёрнулся было остановить безумца, но кто-то из персонала ахнул: — Это же Чон Чонгук!.. И началось. Имя сработало мгновенно — как пароль, открывающий все двери. Двадцать врачей, лучших в клинике, собрались в приёмном покое за считанные минуты. Заведующий отделением лично выбежал встречать, главный реаниматолог уже катил каталку, кардиолог и невролог перекрикивались, обсуждая первичный осмотр. Чимина уложили на каталку и повезли. Чонгук бежал рядом, не отпуская его руки. — Вы должны осмотреть его! — он не просил, он приказывал. — Сделайте все анализы! Проверьте кровь на яды! На токсины! На всё! — Господин Чон, мы сделаем всё необходимое, — заверил главврач. — Но вам придётся подождать в коридоре. — Я буду ждать здесь! — Чонгук рухнул в кресло рядом с каталки, когда её остановили в смотровой. — Я не уйду. Делайте свою работу. И они делали. Двадцать человек. Час за часом. Когда Чимин открыл глаза, первое, что он увидел — лицо Чонгука. Тот сидел рядом, сжимая его ладонь в своих, и смотрел на него красными, воспалёнными глазами. — Чонгук... — прошептал Чимин. — Где я? — В больнице, — голос Чонгука был хриплым. — Ты потерял сознание на лестнице. С Минджуном на руках. Ты... ты чуть не упал. — Минджун!.. — С ним всё хорошо. Госпожа Пак с ним. — Чонгук поднёс руку мужа к губам и поцеловал. — А ты... ты напугал меня до смерти. Чимин огляделся и замер. Вокруг толпились врачи. Двадцать человек в белых халатах стояли полукругом у его кровати, и каждый смотрел на него с напряжённым вниманием. — Почему... почему так много врачей? — прошептал Чимин, краснея. — Это так смущает... — Не обращай внимания, — отрезал Чонгук. — Я поднял на ноги всю больницу. — Ты с ума сошёл! — Чимин слабо ударил его по плечу. — Я же говорил, всё хорошо, не надо... — Ты теряешь сознание в шестой раз за месяц! — Чонгук сжал его ладонь сильнее. — Не говори мне, что всё хорошо. Пожалуйста. Просто позволь им проверить тебя. В этот момент главный врач, пожилой альфа с седыми висками и усталыми, но очень умными глазами, деликатно кашлянул. — Господин Чон, — сказал он. — Я попросил бы коллег выйти. Результаты анализов готовы, и я хотел бы обсудить их наедине. Чонгук посмотрел на него. Потом на толпу врачей. — Все вон, — коротко приказал он. Двадцать человек вышли, тихо притворив дверь. В палате остались только трое. Главврач придвинул стул и сел напротив. Он был самым опытным врачом клиники — сорок лет практики, тысячи принятых родов, сотни спасённых жизней. Чонгук знал его репутацию и именно поэтому выбрал эту больницу. — Говорите, — сказал он, сжимая ладонь Чимина. — Что с моим мужем? Его травят? Это яд? — Нет, господин Чон. — Врач мягко улыбнулся. — Вашего мужа никто не травит. По крайней мере, не так, как вы думаете. — Тогда что?! — Чонгук подался вперёд. — Почему он падает? Почему бледный? Почему... — Он беременный, — тихо сказал врач. — И не одним ребёнком. У вас будут близнецы. Тишина. Звенящая, густая, невероятная. Чонгук замер, не донеся руку до лица. Чимин смотрел на врача с открытым ртом. — Что? — прошептал он. — Близнецы? Но как... мы даже не... — Вы, возможно, не планировали, но организм господина Чимина уже знает, — врач усмехнулся. — Беременность ранняя, около восьми-девяти недель. Но уже видно два эмбриона. Крепкие, здоровые. И очень, очень активные. — Активные? — переспросил Чонгук, всё ещё не веря. — Да. Видите ли, господин Чон, обмороки господина Чимина — это не болезнь. Это его организм реагирует на двойную нагрузку. Двое детей требуют вдвое больше энергии, вдвое больше питательных веществ. Они буквально... — врач позволил себе лёгкую улыбку, — высасывают из него силы. Ваши дети, господин Чон, очень упрямые и энергичные. Совсем как их омега-папа. Чимин прижал ладони к животу. Его глаза наполнились слезами. — Двое... — прошептал он. — Двое сразу... — Двое, — повторил Чонгук, и его голос дрогнул. — У нас будут близнецы. Он повернулся к Чимину и вдруг схватил его в охапку, прижимая к себе так крепко, что врач деликатно отвернулся. — Ты не болен, — шептал Чонгук в его макушку. — Ты не отравлен. Ты просто... опять. Опять даёшь мне всё. Сразу двоих. Ты понимаешь, что ты невероятный? — Я думал, это опять не получится, — всхлипывал Чимин. — Я думал, после Минджуна... а тут... — Тут двое, — Чонгук отстранился, взял его лицо в ладони и поцеловал — в лоб, в нос, в губы. — Двое, Чимин. Ты носишь двоих. — Я знаю, что будет дальше, — Чимин улыбнулся сквозь слёзы. — Ты опять будешь летать за дораяками. Опять будешь носить меня на руках. — Буду. Вдвое больше. Ты теперь вдвойне драгоценный. — Ты невозможный. — А ты — упрямый. — Чонгук прижался лбом к его лбу. — Но я люблю это. Я люблю, когда ты упрямый. Больница, наши дни — И я правда носил тебя на руках, — тихо сказал Чонгук. — Всю беременность. Ты стал ещё капризнее, чем с Минджуном. Хотел то манго, то клубнику, то солёную рыбу посреди ночи. А я летал. Готовил. Доставал. И каждый раз, когда ты теряла сознание, я думал, что умру. Но ты просыпалась и говорила: «Всё хорошо, я просто кормлю твоих жадных детей». Он усмехнулся. — Джихо и Мина родились через семь месяцев. Крепкие, горластые, упрямые. Совсем как ты. И когда я впервые взял их на руки — обоих сразу, — я подумал: «Вот оно. Моё счастье. Полное. Окончательное». Он поцеловал ладонь Чимина. — Ты подарил мне четверых. Четверых, Чимин. Ты, который считал себя бракованным. Ты, который не мог забеременеть так долго. Ты доказал всему миру, что природа ошибается. Что настоящая магия — это не истинность. Это ты. Монитор пискнул. Солнце стояло высоко. Чонгук закрыл глаза, всё ещё улыбаясь. Чонгук мягко улыбался, поглаживая ладонь Чимина. За окнами больничного сада уже вечерело, и длинные тени деревьев ложились на пол палаты, создавая причудливые узоры. Он рассказывал уже много часов подряд, но не чувствовал усталости — только тепло, разливающееся в груди от воспоминаний. — А потом, — тихо сказал он, — ты снова забеременел. Четвёртый раз. Ханыль. Наш младший. И знаешь... я узнал об этом раньше тебя. Три года назад. Особняк Чонгуков Чимину было двадцать пять, Чонгуку — тридцать. Они прожили в счастливом браке уже шесть лет, и их дом звенел от детского смеха: семилетний Минджун, пятилетние близнецы Джихо и Мина. Казалось бы, куда больше? Но судьба распорядилась иначе. В то лето Чимин решил перекраситься. Он пришёл из салона — и Чонгук, сидевший в гостиной с документами, уронил ручку. — Ну как тебе? — спросил Чимин, вертясь в дверях. — Я хотел что-то новое. Его волосы — те самые каштановые, которые Чонгук обожал, — теперь были пепельным блондом. Длинные, ниже плеч, они струились шёлковыми волнами. В сочетании с загорелой кожей и светлыми глазами это выглядело... сногсшибательно. — Чонгук? Ты чего молчишь? Чонгук медленно поднялся. Подошёл к мужу. Запустил пальцы в светлые пряди и выдохнул: — Ты... Ты хоть понимаешь, что ты делаешь со мной? — А что я делаю? — Чимин захлопал ресницами, но в его глазах уже плясали хитринки. — Ты... — Чонгук сглотнул. — Ты выглядишь как ангел. Как грёбаный ангел, Чимин. И я не знаю, смогу ли теперь отпускать тебя из дома. Чимин рассмеялся и обвил его шею руками. — Тебе нравится? — У меня на это фетиш, — честно признался Чонгук. — Серьёзно. Длинные светлые волосы. Я не знал, что это мой фетиш, пока ты не вошёл в эту дверь. — Значит, я буду носить их так, — прошептал Чимин и поцеловал его. С того дня Чонгук стал ещё более одержимым. Он наматывал волосы Чимина на кулак во время секса. Он зарывался в них лицом, засыпая. Он требовал, чтобы Чимин никогда больше не стригся коротко. И Чимин, смеясь, соглашался. А через месяц Чонгук начал замечать странное. Запах. Запах Чимина всегда был для него самым родным — карамель и вишня, с лёгкой горчинкой. Но однажды утром, когда Чимин проходил мимо с чашкой кофе, Чонгук замер. — Подожди, — сказал он, хватая мужа за запястье. — Стой. — Что? — Чимин обернулся. — Я кофе пролил? — Нет. Стой спокойно. Чонгук притянул его ближе, уткнулся носом в шею и вдохнул. Запах изменился. Стал гуще, слаще, молочнее. Такой знакомый запах — он помнил его по трём предыдущим беременностям. — Чонгук, что ты делаешь? — Чимин рассмеялся, но не отстранился. — Ты как пёс, который что-то унюхал. — Замолчи, — пробормотал Чонгук, не отрываясь от его кожи. — Дай мне. Он нюхал его снова и снова — шею, запястья, плечи. Чимин хихикал, но уже начал подозревать: — Ты опять?.. Ты серьёзно?.. Чонгук поднял голову и посмотрел на него. Его глаза сияли. — Ты беременный, — сказал он тихо. — Я знаю. Я чувствую. Ты пахнешь иначе. — Что? — Чимин вытаращился. — Не может быть! Мы же... мы предохранялись! — Я знаю, — Чонгук улыбался всё шире. — Но это ничего не меняет. Ты беременный. Я чую это. — Ты с ума сошёл! — Чимин вырвался и побежал в ванную. Через минуту оттуда донёсся его крик: — ЧОН ЧОНГУК!!! Чонгук уже стоял в дверях, сложив руки на груди. — Ну что? — Две полоски! — Чимин вылетел из ванной с тестом в руках. — Две! Опять! Откуда?! Чонгук поймал его в объятия, подхватил на руки и закружил. — Оттуда, — ответил он, целуя мужа в нос. — Я же говорил: ты — не бракованный. Ты — самый плодовитый омега на свете. — Но как ты узнал?! — Чимин вцепился в его плечи. — Я сам ещё не знал! А ты уже нюхал меня, как... — Как твой альфа, — закончил Чонгук. — Я всегда чувствую тебя. Твоё тело. Твои изменения. Ты — моё всё, забыл? Чимин всхлипнул и уткнулся лицом в его шею. — Четвёртый, — прошептал он. — У нас будет четвёртый. — Ханыль, — сказал Чонгук, гладя его по светлым волосам. — Если мальчик — Ханыль. Небо. Потому что ты — моё небо. — А если девочка? — Тогда Ханыль тоже подойдёт. Небо не имеет пола. Чимин засмеялся, и его блондинистые пряди рассыпались по плечам Чонгука. Беременность протекала на удивление легко. Чимин, уже опытный омега-папа, чувствовал себя увереннее и спокойнее, чем когда-либо. А Чонгук... Чонгук сошёл с ума окончательно. Он не мог оторваться от мужа. Буквально. Он нюхал его каждые полчаса — говорил, что запах беременного Чимина пьянит его сильнее любого алкоголя. Он наматывал светлые волосы на пальцы часами, просто сидя рядом на диване. Он целовал живот — ещё плоский, потом округлившийся, — и шептал что-то будущему ребёнку. — Ты опять, — смеялся Чимин. — Ты с Минджуном был таким же. — С Минджуном я был паникёром, — отвечал Чонгук. — С близнецами — параноиком. А сейчас... сейчас я просто счастлив. — И нюхаешь меня, как маньяк. — Это мой фетиш номер два, — признался Чонгук. — Беременный ты. С длинными светлыми волосами. Я не вывожу. — Тогда не вывози, — Чимин потянул его на себя. — Трахай меня. Прямо сейчас. И Чонгук трахал. Нежно, трепетно, обожающе. Он был осторожен, потому что помнил о ребёнке, но каждая минута близости была наполнена такой любовью, что Чимин плакал после — от счастья. Роды Ханыля были самыми лёгкими из всех. Чимин, казалось, вообще не напрягался — просто дышал, сжимал руку Чонгука и улыбался. Через четыре часа после первой схватки на свет появился крошечный мальчик с громким голосом и светлым пушком на голове. — В тебя, — сказал Чонгук, впервые взяв сына на руки. — Смотри — блондин. — У всех младенцев светлые волосы, — слабо возразил Чимин. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Этот — в тебя. Я знаю. И он оказался прав. Ханыль рос и хорошел, и его волосы становились всё более пепельными, совсем как у Чимина в то лето. Дом встретил их вчетвером. Минджун, серьёзный и гордый, первым попросил подержать брата. Джихо сразу попытался засунуть ему в рот игрушечного динозавра — «пусть играет!» — а Мина просто сидела рядом и гладила крошечные пальчики. — Он такой маленький, — прошептала она. — Ты тоже была такой, — ответил Чимин, обнимая дочь. — Правда? — Правда. И ты так же таращилась на мир огромными глазами. Госпожа Пак приготовила праздничный ужин, родители Чонгука и Чимина приехали с подарками, и особняк наполнился смехом и счастьем. Чонгук сидел в кресле, держа на руках Ханыля, и смотрел на свою семью: Чимин с Миной на коленях, Минджун, объясняющий дедушке устройство космической станции, Джихо, который уже тайком таскал печенье со стола. — Ты счастлив? — спросил Чимин, поймав его взгляд. — Я даже не знаю, как это назвать, — ответил Чонгук. — «Счастье» — слишком маленькое слово. Больница, наши дни Чонгук вздохнул. Рассказ закончился, и реальность снова обступила его: тишина палаты, мерное пищание монитора, бледное лицо Чимина на подушке. — Ханылю сейчас два, — сказал он. — Он спрашивает «папа?» каждый день. Он показывает пальчиком на твою фотографию и говорит «папа». Он ждёт тебя, Чимин. Все ждут. Он наклонился и поцеловал лоб мужа. — Я рад, что ты тогда покрасился в блондина. Ты был прекрасен. Даже сейчас, когда волосы снова стали тёмными и отросли... ты всё равно самый красивый. Ты — моё небо, помнишь? Ханыль. Небо. А небо не может исчезнуть. Оно просто иногда затягивается облаками. Но я жду. Я всегда буду ждать. Он погладил волосы Чимина — те самые, которые так любил наматывать на пальцы. — Ты проснёшься. И я снова буду нюхать тебя, как маньяк. И ты будешь смеяться и говорить, что я невозможный. А я буду соглашаться. Потому что это правда. Я невозможный. Без тебя. Чонгук замолчал. Он смотрел на спокойное лицо Чимина, на его закрытые глаза, на тонкие руки, неподвижно лежащие поверх одеяла. Два года. Два года он рассказывал эти истории — иногда шёпотом, иногда смеясь, иногда плача. Но сейчас ему нужно было рассказать самую страшную. Ту, которую он переживал заново каждый раз, закрывая глаза. — А потом случилась авария, — прошептал он. — Ты ведь просто хотел сделать мне сюрприз. Просто хотел порадовать меня. А я... я ждал тебя дома. И мой главный сюрприз исчез за один звонок. Два года назад. Утро того дня Чимин проснулся рано, когда Чонгук ещё спал. Он выскользнул из постели, стараясь не разбудить мужа, и на цыпочках вышел в гардеробную. Сегодня была их годовщина — не официальная, не свадебная, а та, которую знали только они. Годовщина дня, когда Чонгук достал его воздушного змея с вишни. Двадцать лет с того момента, как они встретились. Он надел лёгкое пальто, взял сумочку и заглянул в спальню. Чонгук спал, раскинувшись на кровати, и Чимин улыбнулся. Он был всё так же красив, как в детстве. Даже красивее. — Я скоро, — прошептал Чимин. — Только заберу наш сюрприз. Он уехал на своей машине — сам, без водителя. Ему хотелось побыть одному, насладиться предвкушением. Сначала в кондитерскую за тортом — лимонным, как в их первую брачную ночь. Потом в фотоателье, где его ждал заказ — большой кожаный фотоальбом, который он собирал полгода. Фотографии с самого детства: вишня во дворе, их первая поездка к морю, свадьба, рождение Минджуна, близнецов, Ханыля. Каждая страница была пропитана любовью. Он прижал альбом к груди, улыбнулся и сел в машину. Чонгук проснулся позже обычного и сразу потянулся к пустой половине кровати. Холодная. Значит, Чимин встал давно. Он не забеспокоился — Чимин часто уезжал по утрам, то в салон, то за покупками. Сегодня он обещал вернуться к обеду, и Чонгук как раз готовил ответный сюрприз. В гостиной уже стояли свежие пионы — любимые цветы мужа. На столе лежала бархатная коробочка с новым кольцом — на этот раз с изумрудом в тон глазам Чимина. Чонгук хотел надеть его на палец мужа за праздничным ужином. — Господин Чон, — в гостиную заглянула госпожа Пак. — Господин Чимин ещё не вернулся. Дети спрашивают. — Скоро будет, — Чонгук улыбнулся. — Наверное, пробки. Прошёл час. Два. Три. Родные начали звонить — сначала мать Чимина, потом отец Чонгука. «Наверное, пробки», — отвечал он всем. Но внутри уже зарождался холод. А потом зазвонил телефон. Это был не номер Чимина. Незнакомый. — Господин Чон? — голос был официальным, осторожным. — Это полиция Сеула. Произошло ДТП. Ваш муж... Чонгук не дослушал. Он уже бежал к машине. Место аварии Дорога была перекрыта. Скорые, полиция, пожарные — всё мелькало красными и синими вспышками. Чонгук бросил машину прямо посреди трассы и побежал. — Стойте! — кто-то схватил его за руку. — Туда нельзя! — Там мой муж! — заорал Чонгук, вырываясь. — Пустите! Он прорвался сквозь оцепление и замер. Машина Чимина была искорежена. В неё на полной скорости влетел джип — водитель, пьяный после какого-то праздника, проехал на красный. Он сидел на обочине в наручниках и что-то бормотал: — Я его не заметил... Я его правда не заметил... Чонгук даже не посмотрел на него. Он смотрел на Чимина. Его вытаскивали из машины спасатели. Он был бледный, залитый кровью, сломанный, как кукла. Одно плечо было вывернуто неестественно, по лицу текла кровь, и он не открывал глаз. — Чимин! — Чонгук бросился к нему, и его никто не посмел остановить. — Чимин, посмотри на меня! Пожалуйста, посмотри на меня! Он упал на колени прямо на асфальт, весь в стекле и крови, и схватил безжизненную руку мужа. — Не оставляй меня, — шептал он. — Слышишь? Не оставляй. У нас дети. У нас Минджун, Джихо, Мина, Ханыль. Мы не можем без тебя. Я не могу без тебя. Чимин не отвечал. Его сердце билось слабо, едва уловимо. Больница Дальше всё было как в аду. Чимина увезли в реанимацию. Чонгук сидел в коридоре, и его костюм, купленный специально для сегодняшнего ужина, был весь в крови мужа. Он не замечал. Он смотрел в одну точку. За первые сутки сердце Чимина останавливалось десять раз. Десять. Каждый раз врачи запускали его снова. Каждый раз Чонгук, которого не пускали в реанимацию, чувствовал это где-то внутри — как рвётся их связь, как ускользает его омега. — Ты не можешь уйти, — шептал он, глядя в стену. — Ты сильный. Ты всегда был сильнее меня. Ты не имеешь права. На вторые сутки его наконец пустили. Чимин лежал на кровати, опутанный проводами, с трубкой в горле, с аппаратами вокруг. Чонгук рухнул на колени рядом и взял его за руку. — Я здесь, — сказал он. — Я рядом. Ты слышишь меня? Я никуда не уйду. — Господин Чон, — тихо сказал врач, — состояние критическое. Если сердце остановится снова... — Оно не остановится, — перебил Чонгук. — Он не оставит меня. Он обещал. Мы умрём в один день, и этот день не сегодня. А потом, глядя на бледное лицо Чимина, он произнёс то, что резало горло изнутри: — Если ты уйдёшь, я уйду за тобой. Слышишь, Чимин? Я не смогу один. Дети останутся сиротами. Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы наши дети потеряли обоих родителей? Где-то в глубине сознания Чимина, за стеной комы, эти слова, возможно, отозвались. Потому что его сердце не остановилось в третий раз. Оно продолжало биться — слабо, но упрямо. Чимин не умер. Но и не проснулся. Кома. Три месяца спустя Чонгук не выходил из больницы. Он купил её — всю, целиком. Клиника стала его собственностью на третий день после аварии. Он оборудовал VIP-палату, переделал её под вкус Чимина, приказал врачам проверять его состояние по двадцать раз в день. Сотурация, давление, пульс, мозговая активность — отчёты ложились ему на стол каждый час. Врачи боялись его. Они знали: если с господином Пак-Чоном что-то случится, господин Чон сотрёт больницу с лица земли. А может, и не только больницу. Чонгук жил в палате. Он умывал Чимина, расчёсывал его волосы, делал массаж, разговаривал. Он приносил свежие пионы каждые три дня. Он читал ему книги, включал их любимую музыку, рассказывал новости о детях. — Минджун получил пятёрку, — говорил он. — Джихо сломал динозавра. Мина нарисовала тебя. Ханыль сказал «папа» вчера. В твою сторону. Он смеялся, хотя смех был горьким. — Ты бы им гордился. Они похожи на тебя. Такие же упрямые. Однажды дверь VIP-палаты открылась, и вошёл он. Ким Тэхен. Модель. Истинный. Он был в чёрном пальто, с букетом белых лилий в руках, и выглядел иначе — старше, спокойнее, без прежнего огня в глазах. Он прошёл в палату и остановился у кровати. Чонгук, сидевший в кресле, даже не пошевелился. Только посмотрел на него — одним тем взглядом, который говорил: «Одно неверное слово — и ты пожалеешь». — Я не помешаю, — тихо сказал Тэхен. — Я просто... я узнал. И я пришёл. Он положил лилии на тумбочку — отдельно от пионов, которые принёс Чонгук. — Я желаю ему выздоровления, — сказал Тэхен. — Правда желаю. Он сильный. Он справится. Чонгук молчал. — Я ухожу, — сказал Тэхен. — Навсегда. Я не буду больше приходить. Не буду ждать. Я... я понял. Ты никогда не выберешь меня. Чонгук наконец поднял голову. — Я уже сделал выбор, — сказал он спокойно. — Двадцать лет назад. Тэхен кивнул. В его глазах стояли слёзы, но он сдержался. Он повернулся, шагнул к двери и добавил через плечо: — Держись за него. Он очнётся. Такая любовь не может закончиться просто так. И ушёл. Чонгук смотрел на дверь ещё минуту. Он знал: Тэхен не вернётся. Но где-то глубоко внутри он также знал: модель до конца жизни будет верить, что истинность победит. Что однажды Чонгук сломается и придёт. Он не понимал главного: Чонгук никогда не ломался. Никогда. Он повернулся к Чимину и взял его за руку. — Ты слышал? — прошептал он. — Он ушёл. Больше никто не будет нам мешать. Осталось только одно: чтобы ты открыл глаза. Пожалуйста. Два года спустя. Наши дни Чонгук закончил рассказ и посмотрел на Чимина. Солнце уже село, и палата тонула в мягком полумраке. Монитор мерно пищал, отсчитывая удары сердца — ровные, упрямые, не сдающиеся. — Вот так мы прожили два года, — сказал Чонгук. — Я здесь, ты здесь. Дети растут. Цветы цветут. Всё ждёт тебя. И я жду. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Пять лет. Десять. Всю жизнь. Он наклонился и коснулся губами лба Чимина. — Я люблю тебя, Пак Чимин. Мой выбор. Моя судьба. Моя единственная истинность. Ты — всё. И где-то глубоко под слоем темноты, которая окутывала Чимина два года, возможно, дрогнула искра. Потому что любовь сильнее природы. Сильнее судьбы. Сильнее смерти. Чонгук сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на закат за окном. Его ладонь привычно лежала на руке Чимина, и большой палец машинально поглаживал тонкое запястье — туда-сюда, туда-сюда. Этот ритм давно стал частью его самого, как дыхание, как сердцебиение. Он уже собирался продолжить рассказ, когда почувствовал это. Движение. Слабое, почти невесомое. Словно крыло бабочки задело его пальцы. Чонгук замер. Его сердце пропустило удар. Он медленно опустил взгляд и увидел, как пальцы Чимина — те самые, которые были неподвижны два года — чуть сжались вокруг его ладони. — Чимин? — его голос сорвался на шёпот. А потом раздался вдох. Глубокий, судорожный, первый самостоятельный вдох за два года. Грудь Чимина поднялась под одеялом, ресницы дрогнули. Чонгук вскочил так резко, что кресло отлетело к стене. — Чимин! — закричал он на всю палату. — ЧИМИН! Он бросился к двери, распахнул её и заорал в коридор: — ВРАЧА! СЮДА! ВСЕ СЮДА! ОН ОЧНУЛСЯ! Поднялся переполох. Медсёстры побросали свои посты, врачи бежали по коридору, халаты развевались. Главврач, тот самый пожилой альфа, который когда-то сообщал им о близнецах, влетел в палату первым. — Господин Чон, отойдите, дайте осмотреть! Но Чонгук уже снова был рядом. Он упал на колени у кровати и схватил ладонь Чимина обеими руками. Его глаза горели безумной надеждой. — Солнце, — шептал он, заглядывая в лицо мужа. — Любимый, ты пытаешься открыть глаза? Ты слышишь меня? Пожалуйста, открой глаза. Пожалуйста... Врачи суетились вокруг: проверяли показатели, смотрели на мониторы. Аппарат запищал чаще — сердцебиение ускорялось. Давление поднималось. Сотурация росла на глазах. Монитор мигал зелёными цифрами, и каждая была доказательством: Чимин возвращается. И тогда его ресницы дрогнули в последний раз и медленно, мучительно медленно, поднялись. Глаза. Те самые глаза цвета тёмного шоколада, которые Чонгук мечтал увидеть каждую ночь два года подряд. Сейчас они были мутными, слабыми, но они смотрели. Прямо на него. — Чон... гук... Голос был хриплым, едва слышным, сорванным двухлетним молчанием. Но это был его голос. Чонгук рухнул. Не в переносном смысле — буквально. Его ноги подкосились, и он оказался на полу, на коленях, прижимая ладонь Чимина к своему лбу. — Я здесь, — выдохнул он, и его плечи затряслись. — Я здесь, солнце. Я всё время был здесь. Я ждал тебя. Два года. Я никогда не уходил. Чимин попытался пошевелиться, но тело не слушалось — мышцы атрофировались, конечности были слабыми, как у новорождённого. Он не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Только пальцы чуть сжимались в ладони Чонгука. Только глаза двигались, жадно вглядываясь в лицо мужа. И по его щекам потекли слёзы. — Я... слышал... — прошептал он, и каждое слово давалось с трудом. — Каждое... слово... Я всё... слышал... — Ты слышал? — Чонгук поднял голову, и его лицо было мокрым. — Ты правда слышал меня? — Да... — Чимин всхлипнул, и его губы задрожали. — Каждую... историю... Каждую ночь... Ты говорил... и я... держался... Чонгук зарыдал. Он, самый могущественный альфа Сеула, человек, который уничтожал врагов и не проливал ни слезинки, рыдал на коленях у больничной кровати, как ребёнок. Он прижимал ладонь Чимина к губам и целовал её — снова и снова, не в силах остановиться. — Я скучал по тебе, — выдохнул Чимин, и его голос сорвался. — Так сильно... Я так сильно скучал... — Я тоже, — прорыдал Чонгук. — Я тоже скучал. Каждый день. Каждую минуту. Ты вернулся. Ты вернулся ко мне. — Я же обещал... — Чимин попытался улыбнуться, и это вышло слабо, криво, но это была улыбка. — Мы умрём... в один день... Этот день... не сегодня. Чонгук засмеялся сквозь слёзы. — Не сегодня. Не сегодня, солнце. Врачи, которые всё это время стояли полукругом и проверяли показатели, начали молча выходить. Главврач задержался на мгновение, положил руку на плечо Чонгука и тихо сказал: — Это чудо, господин Чон. Мы не верили. Но вы верили. И он вернулся. Чонгук кивнул, не в силах говорить. Дверь закрылась. Они остались одни. Он поднялся с колен, наклонился над кроватью и осторожно, боясь навредить, обнял Чимина. Прижал его к себе, чувствуя, как слабо бьётся родное сердце. Вдохнул запах — ещё слабый, перебитый больничными лекарствами, но уже узнаваемый. Карамель. Вишня. Его омега. — Ты вернулся, — шептал он в светлые волосы. — Мой муж вернулся. Мой Чимин. Моя жизнь. — Твоя... — эхом отозвался Чимин. — Всегда... твоя. Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Поднял ладонь и вытер слёзы с щёк мужа — так же, как делал это всегда. Потом наклонился и поцеловал его. В губы. Нежно, трепетно, как в их первый раз. Солёно от слёз, но сладко от счастья. Потом в лоб. В веки. В кончик носа. В каждую щёку. В шею — туда, где бился пульс, где была его метка, которую он ставил снова и снова все эти годы. — Я люблю тебя, — прошептал он в тёплую кожу. — Я так сильно тебя люблю. — Я... тоже... — голос Чимина был слабым, но в нём уже звучала жизнь. — Дети... они... — Они ждут тебя. Минджун, Джихо, Мина, Ханыль. Все четверо. Они знают, что ты проснёшься. Я говорил им каждый день. И ты проснулся. Чимин закрыл глаза, но теперь это был не сон комы — это была усталость, живая, настоящая. Его пальцы по-прежнему слабо сжимали ладонь Чонгука. — Не уходи... — прошептал он. — Никогда, — ответил Чонгук, садясь на край кровати и прижимая мужа к себе. — Никогда больше. Я здесь. Ты здесь. Мы вместе. За окном ночь опускалась на Сеул, зажигались огни, и город жил своей жизнью. Но в VIP-палате клиники, которую Чонгук купил два года назад, время остановилось. И началось заново. Чонгук всё ещё сидел на краю кровати, не в силах отпустить ладонь Чимина, когда в коридоре послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась — и на пороге замерли четверо. Мать Чимина влетела первой. Она была без пальто, с растрёпанными волосами — видимо, бросила всё и примчалась сразу после звонка. Увидев сына с открытыми глазами, она замерла на мгновение, прижала ладони ко рту, а потом бросилась к кровати. — Мой мальчик... мой родной... — она обхватила Чимина за плечи, прижала к груди и зарыдала в голос. — Ты вернулся... ты вернулся... — Мама... — губы Чимина дрогнули, он попытался поднять слабую руку и погладить её по спине. — Не плачь... — Как мне не плакать?! — она отстранилась, заглядывая ему в лицо мокрыми от слёз глазами. — Два года! Два года ты лежал здесь! Я думала, что потеряла тебя! Отец Чимина стоял за её спиной — высокий, седой, с каменным лицом, которое всегда скрывало бурю эмоций. Он положил руку на плечо жены, потом перевёл взгляд на сына. Его челюсть дрогнула. — Сынок, — сказал он низким, хриплым голосом. — Ты напугал нас. — Прости, папа... — прошептал Чимин. — Я не хотел... Отец наклонился и обнял их обоих — жену и сына, — прижимая к себе так крепко, что кости затрещали. Его глаза были сухими, но дыхание сбивалось. Чонгук смотрел на них и чувствовал, как сжимается горло. В дверях показались его собственные родители. Мать Чонгука, всегда элегантная и сдержанная, сейчас выглядела так, будто постарела на десять лет за эти два года. Она подошла к кровати, и Чимин слабо улыбнулся ей. — Мама... — позвал он её так, как звал всегда. Она всхлипнула и опустилась на стул, взяла его ладонь в свои. — Ты даже не представляешь, — сказала она дрожащим голосом. — Мы все молились. Все. Но только Чонгук не сдавался. Только он верил до конца. Отец Чонгука стоял у двери и молча смотрел на сына. На своего альфу — самого сильного человека, которого он знал, — который сейчас сидел с красными от слёз глазами и не отпускал руку мужа ни на секунду. Он шагнул вперёд и положил ладонь на плечо Чонгука. — Я горжусь тобой, — сказал он скупо. — Ты выдержал. Вы оба выдержали. Чонгук кивнул, не в силах говорить. Он только сжал ладонь Чимина крепче. Родители вышли в коридор — выпить чаю, прийти в себя, дать молодым побыть вдвоём перед встречей с детьми. Чонгук позвонил госпоже Пак и попросил привезти их. Всех четверых. Когда дверь снова открылась, Чимин лежал, приподнятый на подушках, и его глаза были полны тревоги и надежды. Первым в палату вошёл Минджун. Восемь лет. Высокий для своего возраста, серьёзный, сдержанный — весь в отца. Он остановился на пороге и уставился на кровать огромными глазами, в которых боролись страх и радость. — Омега-папа? — прошептал он. — Минджун... — голос Чимина сорвался. — Иди ко мне. Минджун сорвался с места и бросился к кровати. Он обнял отца — осторожно, боясь навредить, но крепко, — и заплакал. Это были не детские капризные слёзы, а взрослые, горькие, накопившиеся за два года молчания. — Я боялся, что ты бросил нас, — прошептал он. — Я думал, ты ушёл навсегда. Я так боялся, папа... — Я не бросал, — Чимин гладил его по спине слабой рукой. — Я никогда не брошу тебя. Никогда. Ты мой сын. Мой старший. Мой самый смелый. — Я не смелый, — всхлипнул Минджун. — Я просто... я хотел быть сильным ради близнецов. Но мне было так страшно... — Ты самый смелый, — прошептал Чимин, целуя его в макушку. — Прости, что заставил тебя ждать так долго. За спиной Минджуна уже топтались близнецы. Джихо, лохматый и взъерошенный, тянул сестру за руку. Мина держала в руках плюшевого зайца и хлопала заплаканными глазами. — Идите сюда, — позвал Чимин. — Оба. Они бросились к кровати одновременно. Джихо чуть не опрокинул столик с медикаментами, но даже не заметил — он лез обниматься, цеплялся за отца, тыкался носом в его плечо. — Ты больше не уснёшь? — спросил он громким шёпотом. — Ты не уйдёшь опять? — Не усну, — пообещал Чимин. — Я теперь всегда буду с вами. — Ты пахнешь больницей, — заявила Мина, забираясь на кровать с другой стороны. — Но всё равно пахнешь собой. Я скучала. — Я тоже скучал, моя принцесса. Чонгук стоял у стены и смотрел на них. Его семья. Его четверо детей, которые окружили своего омега-папу, как маленькие гвардейцы. Его муж, который наконец держал их в руках. В дверях появилась госпожа Пак. Она вела за руку Ханыля. Ханылю было два года. Когда Чимин попал в аварию, ему было всего несколько месяцев. Он не помнил отца — только фотографии, только голос по видео, только рассказы. Он остановился в трёх шагах от кровати и уставился на незнакомого человека большими светлыми глазами. — Ханыль... — выдохнул Чимин, и его сердце сжалось. — Ты вырос... ты такой большой... Ханыль помедлил. Он смотрел на бледного омегу, на его протянутую руку, на слёзы, которые текли по его щекам. Он не помнил этого человека. Но где-то внутри, в самой глубине, что-то проснулось. Запах. Родной, знакомый с колыбели, тот самый, который он не чувствовал два года, но который помнил телом. — Папа, — сказал он вдруг, и это был не вопрос. Он отпустил руку госпожи Пак и на нетвёрдых ногах зашагал к кровати. Минджун подхватил его и усадил на постель. Ханыль без колебаний прижался к Чимину, обхватил его ручонками и уткнулся носом в грудь. — Папа, — повторил он и засопел. Чимин разрыдался. Он обнял младшего сына, зарылся лицом в его светлые волосы и плакал, не сдерживаясь. — Ты помнишь меня... — шептал он. — Ты меня помнишь... — Я говорил тебе, — тихо сказал Чонгук, подходя ближе. — Я рассказывал ему о тебе каждый день. Он знает тебя. Он всегда тебя знал. Чимин поднял на него заплаканные глаза и улыбнулся. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что не дал им забыть. Чонгук наклонился и поцеловал его в лоб. Потом сел на край кровати, обнял Чимина за плечи и притянул к себе. Минджун прижался с другой стороны, Джихо забрался на колени, Мина свернулась калачиком в ногах, а Ханыль засопел на груди у Чимина, довольно жмурясь. Чонгук оглядел их всех — четверых детей, которые облепили кровать, как воробьи, — и тихо сказал: — Семья в сборе. Чимин слабо кивнул, прижимая детей ближе. Его глаза закрывались от усталости, но на губах была улыбка. — В сборе, — прошептал он. — Наконец-то. И в палате воцарилась тишина. Не та, страшная, в которой слышен только писк монитора. А живая, тёплая, наполненная сопением детей, дыханием любимого мужа и обещанием, что дальше всё будет хорошо.

***

Их встречал весь дом. Госпожа Пак стояла на крыльце, прижимая платок к губам, и не скрывала слёз. Охранники, которые работали здесь много лет, вытянулись по стойке смирно, но их лица были тёплыми. Даже садовник, старый Ли, который знал Чимина ещё с тех пор, как они только въехали в этот дом, пришёл с букетом свежесрезанных роз. Чонгук помог Чимину выйти из машины. Омега двигался медленно, опираясь на его руку, его ноги ещё плохо слушались после двух лет неподвижности. Но глаза горели жизнью. Он остановился на дорожке, ведущей к дому, и посмотрел на особняк. Тот самый, который они выбрали вместе много лет назад. Кремовые стены, увитые плющом, большие окна, в которых отражалось закатное солнце, цветущий сад. — Здесь ничего не изменилось, — прошептал Чимин, и его губы тронула улыбка. Слабая, но настоящая. — Ты сохранил всё. — Я сохранил всё для тебя, — ответил Чонгук, поддерживая его за талию. — Я знал, что ты вернёшься. И хотел, чтобы ты вернулся в наш дом. Таким, каким ты его помнишь. Чимин повернул голову и посмотрел на него. Его глаза сияли от слёз, но он улыбался. — Ты невозможный, Чон Чонгук. — Ты говоришь мне это уже двадцать лет. — И скажу ещё столько же. Они медленно поднялись на крыльцо. Чонгук держал мужа под локоть, готовый подхватить в любую секунду, не дать упасть, не позволить сделать резкое движение. — Осторожно, здесь ступенька, — тихо говорил он. — Я помню, — смеялся Чимин. — Я знаю каждую ступеньку в этом доме. — И всё равно дай мне помочь тебе. Чимин не спорил. Он знал: Чонгук будет бояться за него ещё очень долго. Возможно, всегда. Дверь распахнулась, и из дома выбежали дети. Они ждали, прилипнув к окнам, и теперь не могли сдержаться. — Омега-папа дома! — закричала Мина, подпрыгивая на месте. — Тише, — шикнул на неё Минджун, но сам улыбался во весь рот. — Папе нужно отдыхать. — Ничего, — Чимин погладил старшего по голове. — Я отдохну. Но сначала я хочу пройти по нашему дому. Они вошли в холл. Всё было точно так же, как два года назад: та же ваза на столике, те же картины на стенах, тот же запах дерева и лаванды. Чимин медленно обошёл гостиную, касаясь знакомых вещей. Его пальцы скользнули по спинке дивана, где они когда-то сидели в обнимку, смотря фильмы. По книжным полкам, где стояли их общие книги. По фотографиям в серебряных рамках — их свадьба, рождение детей, их улыбки. — Ты правда ничего не тронул, — прошептал он. — Я не мог, — признался Чонгук. — Это всё — часть тебя. В столовой госпожа Пак накрыла праздничный ужин. Ничего тяжёлого, как велели врачи: лёгкий бульон, паровая рыба, свежие фрукты. Но стол был сервирован так, будто сегодня был самый важный день в году. Потому что так и было. Дети расселись по местам. Ханыль, который всё ещё не слезал с рук у Чимина, довольно гулил, играя с пуговицей на его рубашке. Минджун рассказывал о школьных успехах. Джихо, как обычно, пытался вставить словечко про динозавров. Мина требовала, чтобы папа посмотрел её новый рисунок. Чимин сидел во главе стола, прижимая к себе младшего сына, и слушал их. Его глаза блестели от счастья. — Я скучал по этому, — сказал он тихо. — По самому обычному вечеру. По нашему столу. По вашим голосам. — Ты слышал нас? — спросил Минджун. — Слышал. Иногда. Как сквозь воду. Но самое главное я слышал всегда. Ваш папа рассказывал мне каждый день. Он говорил со мной, и я знал, что должен вернуться. Дети переглянулись и посмотрели на Чонгука. Тот сидел молча, но в его глазах стояли слёзы. — Ты спас меня, — сказал ему Чимин. — Ты и дети. Вы все. Вечер опустился на особняк мягкой тишиной. Дети устали от радости и уснули быстро, разбросанные по своим кроватям. Госпожа Пак погасила свет в гостиной и ушла в свою комнату. Дом затих. В главной спальне горел приглушённый свет. Чимин лежал на кровати — их кровати, той самой, которую они купили ещё до рождения Минджуна, — и смотрел в потолок. Чонгук сидел рядом, и его пальцы машинально поглаживали ладонь мужа. — Знаешь, — тихо сказал Чимин, — когда я был там... в темноте... я не видел снов. Не чувствовал времени. Но я слышал тебя. Твой голос был единственным, что держало меня. Чонгук промолчал. Он просто поднёс ладонь Чимина к губам и поцеловал. — Ты рассказывал мне истории, — продолжил Чимин. — Нашу историю. С самого начала. И я проживал её заново. Каждое слово. Каждый момент. Я вспомнил всё — как ты достал моего змея, как я на тебя дулся, как ты привёз меня к морю на мой день рождения. Как я просил развод и как ты возвращал меня каждый раз. Как мы ждали Минджуна, и ты летал за дораяками в Осаку. — Ты правда всё слышал? — спросил Чонгук. — Всё. И твой голос был для меня светом. Единственным. Я знал: пока ты говоришь, я жив. Чонгук наклонился и прижался лбом к его плечу. Его плечи задрожали. — Я боялся, что ты не слышишь, — прошептал он. — Что я просто говорю в пустоту. — Я слышал. И я вернулся. Они помолчали. За окном стрекотали цикады, и тёплый летний ветер колыхал занавески. — Чимин, — позвал Чонгук. — М? — Спасибо. За то, что выбрала меня. Тогда, под вишней. Чимин повернул голову и посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую Чонгук любил больше всего на свете. — Это ты выбрал меня первым. Я просто согласился. — Ты не просто согласился, — Чонгук покачал головой. — Ты боролся за нас. Ты перекрасился в рыжего и полез к криминальному боссу. Ты терпел мою ревность и мою одержимость. Ты подарил мне четверых детей. Ты жил. Ты ждал. Ты вернулся. — Потому что ты ждал меня, — тихо ответил Чимин. — Ты не сдался. Ты сидел со мной два года. Ты верил, когда никто не верил. Ты — моя истинная пара, Чонгук. Не по запаху. Не по природе. По любви. Чонгук поднял голову и посмотрел ему в глаза. — Мы сильнее природы, — сказал он. — Мы всегда были сильнее. — Да, — Чимин слабо сжал его пальцы. — И всегда будем. Чонгук улёгся рядом, обнял мужа и прижал к себе. Они лежали в тишине, и их сердца бились в одном ритме — как всегда, как двадцать лет назад. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук в его волосы. — Я знаю, — ответил Чимин, прижимаясь ближе. — Я всегда знал.

***

Прошёл месяц. Лето было в разгаре, и вишни в их саду стояли в полном цвету — те самые вишни, которые Чонгук приказал посадить в год их свадьбы. Лепестки кружились в воздухе, засыпая розовым газон и дорожки. Чимин, уже окрепший, сидел на веранде в лёгком кресле и смотрел, как дети играют во дворе. Минджун и Джихо гоняли мяч. Мина плела венок из одуванчиков. Ханыль, самый младший, сидел у него на коленях и что-то лепетал, указывая пухлым пальчиком на бабочку. Чонгук вышел из дома, держа в руках чашку чая для мужа. Он поставил её на столик, наклонился и поцеловал Чимина в макушку. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Хорошо, — Чимин улыбнулся и взял его за руку. — Лучше с каждым днём. — Врач сказал, что через пару месяцев ты полностью восстановишься. — Я знаю. Но ты всё равно будешь носиться со мной как с хрустальной вазой. — Буду, — согласился Чонгук без капли стыда. — Ты моя хрустальная ваза. Моя единственная. Чимин засмеялся — легко, свободно, без тени тех страшных двух лет. — А помнишь, — спросил он вдруг, — как ты сказал мне когда-то, что мы умрём в один день? — Помню. — Этот день ещё не скоро, — Чимин поднёс его ладонь к своей щеке. — У нас впереди ещё целая жизнь. — Целая вечность, — поправил Чонгук. Вишнёвые лепестки кружились над их головами, дети смеялись, солнце грело землю, и двое людей, которые когда-то выбрали друг друга вопреки всему, сидели обнявшись и смотрели в будущее. Их история началась двадцать лет назад с воздушного змея и упрямого мальчишки, который надул губы. Она прошла через ссоры, ревность, боль, разлуку и кому. И она не закончилась. Потому что настоящая любовь не заканчивается никогда.