По дружбе

Вновь неудача. Казалось, что несчастья преследовали его всюду, в повседневной жизни и на катке, а в последнее время особенно часто, и он даже, бывало, желал, чтобы эти неудачи сопутствовали ему где угодно, лишь бы не на льду. Увы, не повезло. Ненавистный тройной аксель не вышел даже со второй попытки, разрушив надежды хотя бы на второе место. Да, он оказался на третьем, и это также повод для гордости, он сам что-то подобное говорил журналистам; да, тренеры не были огорчены и после выступления обнимали его, как после удачного проката, но все равно что-то не так. Ему казалось, что он мог бы выступить лучше, хоть и где-то там было понимание, что даже с чистыми выездами он вряд-ли обогнал бы Дикиджи или Сарновского по баллам. После результатов к нему подбежал Саша, Глеб видел, как друг стоял тогда за бортиком и взволнованно подпрыгивал на каждый глебов прыжок. В тот момент он выглядел так комично и мило, волнуясь даже больше чем тренеры, что стоило увидеть его сейчас, как настроение сразу поднялось. Им не удалось поговорить вдоволь, лишь перекинуться парой слов, большей частью из которых были шутки и, от чего-то, довольно агрессивные высказывания Галлямова о других спортсменах. Он в целом был довольно резким и громким сегодня. «Может встал не с той ноги?» Зато, в отличии от него, смог занять золото, и Глеб, конечно, был рад за друга, но его слегка расстроило, что не удалось поболтать с Сашей подольше, и все же, встреча разбавила послевкусие третьего места. Уходил он уже с пустотой в груди. Быстро снял коньки с костюмом, без каких-либо промедлений, даже не понимал куда так спешил, его никто не подгонял, да и он никуда не опаздывал. Возможно это все была обида и некая зависть, ему от того все меньше и меньше хотелось находиться в обществе фигуристов, большинство из них были такими радостными, что становилось неприятно. К тренерам он не подошел, даже к Лизе, она стояла рядом с группой одиночников и слушала как Петя (его силует легко узнать даже издалека), смеясь, что-то рассказывал ей. Глеб понял, что подойди он сейчас к ним, так разрушит всю атмосферу витающую вокруг парочки, потому и ушел не попрощавшись. Позже напишет сообщение. По пути с арены ему никто из знакомых не встретился, хотя он и видел краем глаза, как в стороне пробегал Ягудин (заприметив его тогда он пошел быстрее, от чего позже смущенно покраснел). Зато после, стоило ему только выйти за турникет, до него донесся топот и крики; кто-то задыхаясь звал его, и сначала Глеб даже не понял кто. – Ох, какой шустрый, ты куда так спешишь-то? Глеб аж подпрыгнул, стоило тяжелой руке Галлямова лечь ему на плечо. Тот выглядел, точно только что пробежал марафон, и было это не столь далеко от правды, он, видимо, следовал за Лутфуллиным с самой раздевалки. На его пылающем лице больше не было того грубого выражения, что у всех ассоциировалось с Галлямовым, он теперь, по непонятной причине, ярко улыбался и даже посмеивался. Да, виделись они совсем недавно, и получаса не прошло, но омега успел соскучиться. – А, я домой иду, – помедлив произнес Лутфуллин, он ответил на улыбку друга своей собственной. – Домой? – спросил Саша, наконец отдышавшись, – И что, даже с ребятами отмечать не будешь? – Нет, я и не собирался. Галлямов, услышав его небрежный тон, чуть удивился, но вскоре улыбка его стала только ярче и коварнее. – Ну и правильно. Он приобнял друга за плечо, прижал поближе, и Глебу почудилось его бушевавшее волнение, как манящий аромат рома и горького шоколада заполнил все пространство вокруг них. Сам же Саша, казалось, вовсе и не замечал своей небольшой оплошности, ближе прижимался к одиночнику и вел его к выходу. Лутфуллина такое поведение друга никогда не смущало, за годы общения он привык к тактильности Саши и, в ответ, сам прижимался ближе. На Саше была расстегнутая белая кожанка, да и в целом выглядел он неопрятно, словно собирался в спешке, что было ему несвойственно. Сегодня вел он себя особенно странно, Глебу это заприметилось еще тогда, на льду, что-то не так, и пока понять что именно он не мог. Саша смеялся, прижимал Глеба все ближе, чуть ли не до удушья, взволнованным голосом снова рассказывал, как рад первому месту и как убого опозорился Козловский (этот момент его особенно радовал), а одиночник же улыбался в ответ и поддакивал другу, словно не слышал этой истории во второй раз, и даже не заметил, как они вышли на парковку. – Тебя, может, подвезти? – прошептал альфа, наклоняясь к другу чересчур близко. – Ох, ну если тебе не сложно, – Глеб почувствовал, как его ухо запылало, стоило только другу заговорить. От Саши сегодня пахло особенно приятно. – Да конечно несложно, Глебасик, мне для тебя никогда несложно! Галлямов неопределенно махнул рукой, на его худых щеках воспылал яркий румянец, Глебу эта картина показалось очень даже приятной взгляду. Его друг сегодня был отчего-то слишком уж притягателен. «Не уж то на него так подействовала очередная победа?» – данная мысль заставила усмехнуться, победа то очередная, Глеб о таком мог только мечтать, но все же радостно было за друга, а особенно за понимание, что Саша решил поделиться с ним этим чувством. Стоило им подойти к машине как Галлямов тут же побежал открывать пассажирскую дверь. Рукой он задорно, аки в фильме, указал на место и глубоко поклонился. – Ты прям джентльмен. – Все для Вас, мадемуазель, – за что в ответ получил легкий удар по плечу. – Сам ты мадемуазель! – шикнул Глеб, но никак больше противиться не стал и сел в машину. – Для тебя могу быть кем угодно, – игриво шепнул Галлямов прежде чем закрыть дверь, Лутфуллин даже и слова колкого в ответ кинуть не успел. Саша сел за руль и почти сразу же включил музыку, не радио, а что-то свое, Глеб против не был – с другом у них были схожие вкусы во многих вещах и музыка была одной из них. Заиграл кальянный рэп, что-то о любви, знакомая мелодия и ритм, он так и не запомнил название, но знал, что эту песню Саша в последнее время слушал на повторе. Галлямов заметно расслабился, полностью облокотился на спинку водительского кресла и стал тихо подпевать песне. Вскоре его феромон, сочный запах рома и горького шоколада, что следовал сегодня за ним по пятам, заполнил салон. Глебу стало неловко, эта сладость вызывала колючий жар на щеках, но решиться опустить стекло, дабы впустить чуть свежего воздуха, он никак не мог. – Как душно сегодня, а? – спросил Саша, чем привлек внимание Глеба. Омега сразу же увидел как по лбу друга мелкими каплями стекал пот и как тяжело тот дышал. Легкое волнение, что все это время сидело где-то в глубине, вдруг разрослось пожаром. – Вообще нет, – помедлил Глеб, – Саш, тебе, может, нехорошо? – Да, есть моментик, – произнес он спустя, кажется, минуту, – Думаешь заболел? – Тогда давай к тебе поедем. Хочешь я за руль сяду? – Глеб ближе наклонился к другу. – Лучше дома отлежись, я реально беспокоюсь. Саша посмотрел на него с глуповатой улыбкой на мокрых губах. – Ты такой милый, когда обо мне беспокоишься, – дорога сменилась на менее знакомую, ту, что вела к дому Галлямова; по крайней мере казалось, что Саше не так уж плохо, раз альфа все еще спокойно вел машину и кидался шутейками, но волнения от этого не убывало, – Будешь меня еще, небось, выхаживать? Глеб оставил вопрос без ответа, даже не вздохнул тяжело, как обычно он отвечал на шуточки друга, а лишь продолжал всматриваться в чужие черты. Румянец на бледных щеках Галлямова теперь казался Глебу нездоровым, как и запах, что витал вокруг, он был чересчур резким и подавляющим, аж до дрожи в руках, на памяти Глеба от друга никогда так не пахло. На щеках заметно стал ощущаться неприятный колкий румянец, а плечи сжались от неловкости, он не понял, в какой момент так смутился, возможно когда осознал, что, кажется, весь уже пропах сашиными феромонами. По знакомым вывескам и многоэтажкам, Лутфуллин понял, что они уже близ квартиры Галлямова. У друга он бывал часто – минимум раз месяц, Саша любил говорить, что Глеб ему желанный гость и повторял это каждый раз, стоило им собраться вместе. Даже сейчас от своих слов не отказывался. Стоило только машине остановиться – Саша схватил Глеба за руку, слишком резко и неприятно, кожа у друга пылала, обжигала, словно пламя свечи, и посмотрел своими мокрыми глазами в чужие. – Ты уйдешь? – Куда я пойду, когда ты в таком состоянии, боюсь, в обморок свалишься по пути, – Лутфуллин даже не попытался вырвать кисть из обжигающей хватки друга, он, наоборот, придвинулся ближе. – Да не так уж мне и плохо, – Саша говорил медленно, к чему-то принюхиваясь, красное его лицо забавно кривилось. – Но было бы неплохо, пойди ты со мной. – Саня, ты меня вообще не слушал? – рука все же выскользнула из ослабевшей хватки Галлямова, – Конечно я с тобой пойду, куда я денусь? В квартиру первым вошел Глеб, друг придержал ему дверь и пробормотал типичное: «дамы вперед», Лутфуллину захотелось врезать Саше в этот момент и затолкать в квартиру, но он сдержался и лишь укоризненно глянул в сторону друга. Тот же, краснощекий и вспотевший, тихо посмеивался, в левой руке держал сумку, крепко сжимая лямки, ее отдавать он не захотел, даже осмелился попросить нести сумку Глеба, стоило им выйти из машины, омега, конечно же, ему отказал: как мог он позволить больному другу таскать тяжести? Квартира встретила их ярким светом коридорных ламп (Глебу они никогда не нравились) и чистотой. У Саши дома всегда был порядок, все разложено по полочкам, вымыто до блеска и с запахом свежести, таким, что собственный сашин еле пробивался. Из-за этого место казалось Глебу, и некоторым другим их знакомым, неуютным, словно красивая картинка из интернета. Он оставил кроссовки близ двери, к ним же кинул свою сумку, где-то внутри нее лежал телефон, но сейчас это не было тем, что его волновало; куртку повесил на крючок и только в этот момент заметил, что Саша стоит в дверях и даже не думает войти. Друг все еще был в своей излюбленной белой кожанке, та была не застегнута и слегка помята – за весь путь он ее так и не поправил, в руке была сумка, ее лямки он сжимал сильно, аж до побеления в костяшках, взгляд же был устремлен прямо на Глеба. Волнение, что слегка подуспокоилось за это время, вернулось с новой силой. С другом было явно что-то не так. – Саш, ты чего стоишь? – Ой, – Галлямов словно очнулся ото сна, быстро ступил в квартиру и закрыл за собой дверь на ключ, раздалось два щелчка. – Да я задумался, прости, честно. – Все нормально, ты чего? – Лутфуллин сделал шаг к другу, его руки легли на сашины плечи, а голос стал тихим, почти шепотом, – я просто переживаю. Саша, к которому Глеб стоял чуть ли не впритык в узком коридоре, сделал глубокий вдох. Кожанка уже покоилась рядом с курткой Глеба, альфа двигался медленно, точно никуда не спешил, Лутфуллин понимал, что скорее всего это из-за температуры, может быть у друга еще и кружилась голова, но Саша ничего не говорил о своем самочувствии, даже не подавал намеков. Омега опустил руки с чужих плеч и чуть отошел назад, стоило ему заметить, как у друга вновь проявляется то задумчивое выражение. – Постарайся побыстрее разуться, – за словами последовал усталый вздох и такой же уставший взгляд. – Давай лучше я тебе чай заварю. На кухне у друга Глеб бывал часто – каждую их встречу у Саши, и знал, где находиться полка с чаями, какой из них альфе нравится больше и из какой кружки тот предпочитает пить. Да, это было странно даже для самого омеги, но друга такие мелочи радовали, и Глеб, видя как настроение у Саши поднимается на каждую такую деталь, не мог заставить себя перестать. Пока где-то на заднем фоне копошился Галлямов (Глеб поглядывал в его сторону чуть ли не каждую минуту), омега поставил чайник и достал две кружки. Оба они предпочитали кофе чаю, особенно перед тренировкой или выступлением, но даже несмотря на всю свою любовь к бодрящему напитку, верхние полки сашиных шкафчиков были полностью заставлены коробочками чая разных цветов и размеров. Галлямову из них больше всего нравился черный, с лесными ягодами, что было заметно – в отличии от других упаковок, эта имела в себе всего два пакетика. За это время Саша успел сделать немногое – лишь аккуратно поставить туфли в шкафчик, не только свои, но и Глеба, как-то агрессивно хлопнув дверцей напоследок, что было слышно по звонкому хлопку, и, на слегка шатающихся ногах, направился прямо на кухню. Стоило ему зайти, как следом проследовал и яркий сладко-пряный аромат, он выбил из легких весь воздух, оставив на языке приторное послевкусие. – Действительно выхаживаешь, – говорил Саша вяло, почти вымученно, с легкой хрипотцой в голосе. Он и на вид стал хуже, чем был до этого, в глазах его пропала прошлая легкость, оставив за собой только мутный след. – Ну прости, что я за твое здоровье переживаю, – а он то ведь правда переживал. – Да ладно тебе, я ж даже не против. Стул отодвинулся с неприятным скрипом, из-за него, такого резкого, Глеб пролил пару капель кипятка на столешницу и шепотом обвинил себя в неаккуратности. Феромон альфы – тягучий, словно патока, аромат, полностью перекрывал другие запахи, даже тот запах черного чая с лесными ягодами, стоявший, почти что, у омеги под носом. Но он вовсе не жаловался, наоборот, его этот аромат устраивал как никогда. Повернувшись с кружками в руках, Глеб заприметил, как друг сидел за столом, раскинув ноги, и смотрел куда-то перед собой отрешенным взглядом. Это было скорее смешно, чем нервирующе, и Лутфуллин позволил себе короткую ухмылку. – Вот твой ягодный, без сахара, надеюсь, не перепутал, – взгляд альфы сразу устремился на Глеба, полностью игнорирую поставленную перед ним горячую кружку. Омега на это слегка стушевался и, ни говоря больше ни слова, сел напротив друга. – Так, где у тебя лежит парацетамол? – У меня в комнате аптечка, – Галлямов так и не притронулся к чаю, – давай покажу. Саша встал из-за стола, в этот раз стул не издал того неприятного скрежета, проехавшись по полу, и уже более уверенно направился с кухни. У друга подрагивали пальцы, и Глеб заметил, как рвано вздымалась его грудь. Альфа пару раз оглянулся назад, проверить, следует ли за ним омега, и каждый раз, наблюдая озадаченное лицо Глеба, резко отворачивался. Спальня встретила знакомыми видами, тут Лутфуллин бывал часто, и сам не понимал, как так сложилось, наверное было странно, что омега так спокойно входит в покои альфы, который не является ему партнером или родственником, но ни Глеба, ни Сашу подобное никогда не смущало. Глеб положил ладони на спину стоящего впереди Саши, плавными движениями вел их от лопаток к плечам, в своеобразной попытке успокоить. Друг же, на прикосновение, вздрогнул, опустив голову, его дыхание было единственным слышимым в тишине спальни. – Ты приляг, Сань, я сам все достану, только скажи где, – почти что шепотом, проговорил Глеб. Галлямов перед ним вновь медлил, чуть дрожа в плечах, и даже не думал идти к кровати, сквозь ткань водолазки чувствовался жар тела, он обжигал ладони. Но Глеб не убирал руки. – Нет, не делай так, – но Саша не отошел. – Да я и сам могу справиться, всего-то температура. – Уверен? Ты весь дрожишь, Сань, – Глеб медленно развернул друга к себе лицом, тот, несмотря на свои слова, поддавался под прикосновения. – А свое лицо видел вообще? Ты ж, как рак, красный. От Саши пахло густой сладостью, горький шоколад и сладко-пряный ром бушевали прямо под носом у Глеба, заставляя омегу дышать глубже. За каждым его вдохом пристально следил Галлямов, мутные глаза бегали с одной черты лица на другую, дольше всего задерживаясь на губах. И ведь таким взглядом смотрел, ранее Глебу неизвестным, что пробивало до дрожи в коленях. Руки, подрагивающие на кончиках, по-прежнему лежали на широких плечах Саши, их захотелось убрать, словно он сделал что-то чересчур неправильное, опрометчивое, и только сейчас это осознал. Но стоило ладоням соскользнуть, как горячие сашины руки тут же схватили их. – Ты уже уходишь? – А что, теперь сам не справишься? – вышло язвительно и грубо, настолько, что Глебу захотелось прикрыть рот, только вот руки его были несвободны. – Но ты же так хотел помочь, – промямлил альфа и прижал бледные кисти к своим пылающим щекам. – Я, – словарный запас Глеба, и так скромный, по его мнению, истончился до невнятных звуков, стыд наполнил его доверху. Друг перед ним, разгоряченный, с явной температурой, склонил голову ближе, почти утыкаясь лицом Глебу в плечо. Саша был тактильным, даже слишком, он часто лез обниматься и прижимал друга к себе настолько близко, насколько было возможно, Глеб же никогда против не был, но сейчас ему было невыносимо смущающе стоять так, особенно когда от чужого тела исходил столь чарующий аромат. – Саш, у тебя же не температура, да? Галлямов не ответил, он по-прежнему держал глебовы ладони, сжимал их, точно не хотел отпускать ни на каких условиях. – Ты прости, пожалуйста, я только сейчас понял, – и слегка помедлив, – ты если хочешь уйти, то уходи. Но руки его, все так же крепко, держали меньшие бледные, он словно говорил уходить лишь для вида, ведь продолжал прижиматься к притихшему омеге. И на слабую попытку вырвать ладони притянул Глеба на себя с такой силой, что тот аж споткнулся, ударившись головой о сашину ключицу с кратким писком, и до того смущающим, что зарделся пуще прежнего. – Но ты же не хочешь уходить, правда? – Саша, подожди.. – Ты бы тогда здесь не стоял, – Глеба уткнули лицом другу в шею, кожа там была так же горяча, как и руки, а запах – сладко-пряный феромон – ощущался звонко, настолько, что вызывал удушье. – Останься. Глеб сделал вдох – закружилась голова. Ему почудился собственный феромон рядом с сашиным. Какая нелепость. Кислород – густая патока, медленно наполнял легкие и не хотел уходить – чересчур волнующее ощущение, оно обжигало внутренности и сводило тело судорогой. Ладони наконец отпустили, они затекли и начинали побаливать, а еще несли на себе жар – тепло прошлых прикосновений, оно не исчезло, осталось обжигающим следом. Дрожащие сашины руки легли Глебу чуть ниже лопаток, гладили круговыми движениями, Саша словно старался его успокоить, так же, как ранее успокаивал Глеб. Но это было не то же самое, они удерживали, вовсе не приносили спокойствия, омега чувствовал, что не может даже откинуть голову назад. – Саша, задушишь же, – но хватка не ослабла. – Гон, да? Почему подавители не принял? Галлямов промычал мол «сам не знаю» и уткнулся Глебу в шею, его теплое дыхание обжигало сильнее цепких прикосновений. По телу пробежала приятная дрожь. Ему не хотелось, чтобы дрожь было приятной, ему не хотелось так реагировать на действия друга, но становилось душно, а колени подкашивались, чужой запах, горячий и плотный, дурманил разум. – Тише, – проще было задохнуться, чем понять, что делать дальше. С пересохших губ слетел жалкий скулеж, стоит только ощутить влажность языка на шее. Он сошел с ума, не иначе. Его руки, свободные, и все еще несущие на себе следы чужого жара, схватили Сашу за шею, но не в попытке оттянуть от себя, скорее как за спасательный круг и неким знаком одобрения. Почему он так поступил? Это же неправильно, его друг не в себе и льнется ближе, а Глебу вовсе и не хотелось сопротивляться, только прижаться к источнику приятного запаха горького шоколада и поддаться горячим рукам. Галлямов поднял голову и посмотрел другу прямо в глаза, они у него стеклянные, блестящие от влаги и настолько темные, что и не понять вовсе, куда тот смотрел. Краснощекий, с мокрыми губами, он выглядел безбожно, вульгарно, так, как ранее Глеб ни разу своего друга не представлял и не видел. Свой феромон Глеб почувствовать не мог, но видел как несло от него альфу, наверное, от самого омеги пахло не хуже сашиного. Лутфуллин ощущал запах рома, слегка горьковатый и очень насыщенный, и казалось, что он у него на губах как влажный горячий след. Но нет, ему не казалось, потому что Саша вдруг прижался к нему губами, а у Глеба сами собой закрылись глаза, пульс бился где-то в ушах и он уже не слышал тяжелого дыхания, только собственную бегущую кровь. Схватился руками за короткие волосы на затылке, целовал отчаянно, жадно сминая сашины горячие губы. Глеб хотел бы оттолкнуть друга, но руки протестовали, вовсе не слушаясь его приказов, да и не только руки, губы продолжали лихорадочно вжиматься в чужие. Руки Галлямова спустились ниже, а из его горла раздалось скуление. Он вцепился пальцами в черную глебову футболку и потянул, словно совсем не понимая что это. Пальцы Глеба прочесывали взмокшие волосы, от висков и к затылку, он даже не смеялся над глупыми действиями друга как обычно, он находил их милыми. Саша жадно вдыхал омежий феромон, тяжело дышал тому прямо в губы. Не уж то ему так нравился запах? Лутфуллин опустил голову к сашиной шее и прикусил кожу рядом с кадыком, странное действие, которое он сам не понял, но альфе нравилось, тот вздрогнул и издал довольный стон. От пряного запаха и чужого тепла сносило крышу, было приятно осознавать, что это чувство взаимно. Он дунул на влажные следы на шее и услышал, как из сашиной груди раздалось тихое урчание. Они вновь столкнулись губами – так захотелось Саше, но омега был более чем доволен, он сам напирал в ответ, сминал чужие губы и чувствовал влажный язык на своих. Руки задрали футболку, настойчиво скользя по разгоряченной глебовой коже, но темная ткань все равно мешала, потому Лутфуллин поднял руки, их пришлось отцепить от чужого затылка, помогая, футболку рывком сняли с тонкого тела и кинули на пол, близ кровати. На груди у Глеба только крестик остался лежать в ложбинке ключиц, поблескивая холодным светом. Ладони Саши поползли ниже, к ягодицам, крепко сжимая, лицом он вновь уткнулся омеге в шею, принялся покусывать и лизать бледную кожу, стараясь возобновить все еще пылающие следы и пометить еще большим количеством феромонов. – Сладкий, – промычал Галлямов, его горячее дыхание на шее вызывало мурашки, и Глебу стало неловко, а еще до одури жарко. Ладони Саши, большие и горячие, лапали его тело во всех мягких местах, Лутфуллин же отвечал на эти прикосновения тихими стонами и прерывистым дыханием, что так и ласкали слух альфе. Глеб слышал как где-то там, глубоко под клеткой ребер, судорожно и гулко билось сердце у друга, и был уверен, что тот слышал его собственный быстрый пульс. Ему хотелось бы сказать что-то, но голос предательски застрял в горле, его хватало только на смущенные стоны и громкие вздохи. Саша оторвался от тела младшего, его ладони соскользнули с талии и резко поднялись, обхватили лицо Глеба, заставляя их взгляды встретиться. – Я хочу тебя, Глеб, прошу, – за каждым словом следовал легкий поцелуй, – ты не против, да? Скажи, что не против. Лутфуллин шумно выдохнул и, слегка помедлив, кивнул головой. Галлямов припал к его губам еще настойчивее, горячий язык коснулся нижней губы, оставил мокрый след, прося разрешения войти. И Глеб не отказал. Чужой язык во рту – непривычное чувство, чересчур резко, влажно, тесно и очень горячо, а еще сладко, пряный вкус рома и горького шоколада теперь ощущался целостно и ярко. Саша сдавленно застонал – прямо ему в рот, тихо и удовлетворенно. Глебу казалось, что они целуются очень долго, друг не хотел его отпускать, держал близко-близко и лишь изредка отрывался на вдохи, когда кислорода в легких уже не оставалось. Пару минут они так простояли точно, что опять смутило Глеба, как могли они просто целоваться и как это могло завести его до слышных стонов. Саша взял его за руку и повел к кровати, она стояла близко, заправленная белыми простынями, рядом с ней, на полу, валялась глебова черная футболка, и тот вдруг понял, что стоит перед другом в одних штанах с полностью обнаженным верхом. Саша усадил Глеба чуть дальше края и уперся коленями в кровать, между омежьих ног. Тот же, такой же красный и смущенный, слегка растерялся и забегал глазами. Воспользовавшись его замешательством, Саша провел руками вверх по бедрам, мягко вжимаясь пальцами в упругую плоть. Вскоре они, проворные пальцы, добрались до талии, обхватили ее, кругами очерчивая бледную кожу. Талия у Глеба тонкая, какую обычно все видят на омегах, он знал, что это очень уж привлекательно для альф, и стеснялся. Сейчас же он понял, что это нравится другу, что именно это заставляло Сашу смотреть с настоящим голодом и так жадно касаться тела. Галлямов зацепился за пояс низко сидящих спортивных штанов Глеба и потянул вниз. Лутфуллин чуть приподнялся, помогая, а уже через секунду остался в одном насквозь промокшем нижнем белье. Саша смотрел, облизывая клыки, как омега пытался стыдливо свести ноги, но не мог. Медленно, почти мучительно, провел ладонями вверх по обнаженным ногам, от колен и выше – к бедрам, разводя их чуть шире. Прикосновения оставляли за собой дорожки мурашек, приятные следы, что горели, стоило пальцам продвинуться выше, омежье тело выгибалось им навстречу против воли хозяина. А потом Саша опустился на колени, наклонился и прижался губами к его бедру, Глеб даже не успел заметить, как альфа сделал это. Лутфуллин дернулся, с резким вздохом, и вцепился пальцами в мягкую ткань сзади, комкая ее в кашу. Альфа целовал и лизал кожу, оставляя горячие мокрые следы, прикусил – совсем легонько, и Глеб вновь дернулся, чувствуя как низ живота прострелило сладкой судорогой. Влажность белья сейчас ощущалась особенно сильно. – Саша, – простонал он и непроизвольно придвинулся ближе. Руки отпустили простыни и сжались на плечах альфы. Тот же поднял голову, уголки его распухших губ были приподняты вверх в легкой улыбке, а глаза были темны и блестели как стеклянные шарики. – Нравится? Но Глеб не ответил, лишь смущенно уткнулся лицом в собственное плечо. Саша вновь прижался губами к бедру и усмехнулся ему в кожу, его теплое дыхание ощущалось на чувствительном теле мучительно, оно посылало по спине новые дорожки мурашек, и Глеб не сдержал стона, более тихого и короткого, что звучал почти как всхлип. Саша успокаивающе гладил омегу по бедрам, выцеловывал каждый сантиметр плоти и медленно двигался губами вверх, прокладывая дорожку из влажных поцелуев, пока не остановился около кромки серых боксеров. Но он не двинулся дальше. Галлямов поднялся на руках, вновь нависая над Глебом. И даже при всей их разнице в росте и возрасте, Лутфуллин никогда не чувствовал себя менее уязвимым, чем сейчас, сидя на кровати. Его вновь поцеловали, грязно и с языком, без стеснения проскальзывая в рот, вылизывая губы, лаская щеки, нёбо. Альфа издавал довольное урчание. Его руки зарылись в светлые волосы, притягивая Глеба еще ближе, плотнее к себе и углубляя поцелуй. Воздух между ними, раскаленный и очень густой от смеси феромонов, дурманил сознание. Было нечем дышать и двоим пришлось разорвать поцелуй. Саша оторвался от омеги, убрал руки, напоследок ласково мазнув пальцами по щеке, и выпрямился. Глеб сначала и не понял для чего, но вскоре Галлямов схватился за низ своей водолазки и потянул вверх, быстро снимая. Ткань тихо зашуршала в руках и упала вслед за футболкой Глеба, вскоре, туда присоединились и темные джинсы. Галлямов шагнул ближе, вновь оказываясь между разведенных коленей омеги, делал он все быстро, словно стеснялся, что Глеб задержит на нем взгляд. Теперь на них не было ничего, кроме нижнего белья – чрезвычайно смущающий факт, но Лутфуллин, видимо, собирался сделать ситуацию еще более смущающей и потянулся пальцами к резинке сашиных боксеров. Тот смотрел как дрожат у омеги пальцы и как нервно они цепляются за ткань, которую в скором времени потянули вниз. Ткань сползла по бедрам Саши, открывая его полностью. Внизу альфа был широким и большим, а еще возбужденым и подрагивающим от напряжения. Хотелось коснуться горячей плоти, ощутить этот пульсирующий жар в руках, в чем Глеб отказывать себе не стал, он протянул руку и дотронулся кончиками пальцев. Саша выдохнул сквозь зубы что-то неразборчивое и качнулся бедрами навстречу ладони. Он хотел было сказать что-то, но Лутфуллин сжал пальцы, осторожно взяв член в руку. – Что я вообще делаю… – растерянно прошептал Глеб, двигая ладонью. Он делал это медленно, еще не привыкнув к весу и длине. Галлямов зажмурился, запрокинув голову и Глеб удивился, как тот вообще держиться, альфа все таки был в гоне. Саша положил свою ладонь поверх глебовой, показывал темп, ритм, как сильно сжимать и как сделать, чтобы ему понравилось. И Глеб был способным учеником, он смотрел на руку Саши поверх собственной, пытался подстроиться, повторить чужие действия, и вскоре сам двигал рукой, пока обе сашины упирались по бокам от омеги. Альфа сбито дышал, с каждой минутой его дыхание становилось все более рваным и хриплым. Он прижимался ближе, почти навалившись на омегу. – Стой, я… – что прозвучало как мольба, и омега послушался, убрал ладонь с горячей плоти. Саша уперся рукой Глебу в плечо и надавил, тот же, поддавшись давлению, откинулся спиной на мятое белое одеяло. Он почувствовал, как то было слегка влажным у края, от пота и просочившейся сквозь его белье смазки. Голова кружилась от возбуждения и густого феромона – это было приятным чувством, оно Глебу нравилось. Чужие пальцы зацепились за резинку его белья и потянули вниз. Ткань была липкой и еле поддавалась. Омеге вновь пришлось приподнимать бедра, он сделал это совсем нехотя, уже опьяненный сладким запахом и теплом. Промокшая серая ткань не была сброшена на пол, а кинута где-то рядом на кровать. Саша навис над ним, упираясь локтями по обе стороны от головы, он не давал Глебу возможности отстраниться. Вновь целовал его лицо, затрагивая каждый сантиметр пунцовой кожи, легонько, почти невесомо, касался губами щек и скул, облизывал мягкие губы. Глеб вновь запустил руки в сашины волосы, не забыв перед этим протереть их о светлую ткань пододеяльника. Горячие пальцы скользили по внутренней стороне бедер, что были уже влажные от смазки, она пахла чем-то смущающе интимным и стекала вниз крупными каплями, пальцы размазывали ее круговыми движениями и двигались выше. Ощущать их там было странно, непривычное чувство, что вызывало новые волны мурашек вверх по телу. Глеб выгибался навстречу касаниям, издавал сдавленные стоны прямо в сашины губы, как бы подначивая продолжать. – Глеб, я могу же, да? – пальцы, покрытые теплой смазкой, скользнули дальше, туда, где Глеб боялся, но при этом так жаждал их ощутить. – Саша, – омега вздрогнул стоило пальцам чуть надавить. – Да, да, не медли. Пальцы вошли внутрь, сначала один, после второй, лишь первыми фалангами, и Глеб тихо зашипел. Было слегка больно от растяжения, дискомфортно, и даже смазка не сильно улучшала ситуацию. Но он вдыхал сладость чужого феромона и боль отходила на задний план. Пальцы внутри дрожали и медленно, с каким-то трудом, шли глубже. Саша наклонился к ключице, оставил на ней влажный след и шептал что-то неразборчивое Глебу в шею. Омега перебирал растрепанные сашины волосы, а глазами следил за руками друга, как двигалось его плечо – то вверх, то вниз, вслед за движением пальцев внутри, как другая рука крепко держала бедро, сминая молочную кожу. – Ты такой узкий, – Саша сдавленно промычал Глебу в шею и пробормотал пару матерных слов между прерывистыми вдохами. – Я не могу больше… – Саша, ну пожалуйста… И тот вынул пальцы, мокрые, и в еще большем количестве смазки чем до этого. Омежье тело дрожало, оно сжималось там, где ранее были пальцы, и Глеб ощущал неприятную, колкую пустоту. Саша поднял голову, посмотрел прямо в мокрые глебовы глаза, на его лице было такое ласковое выражение, вовсе не подходящее ситуации, что Лутфуллин замер. Альфа приблизился, прижался вплотную к телу под собой и коротко поцеловал в губы. Саша толкнулся. Даже не спросив разрешения. – Блять! Глеб простонал, совсем не сдерживая громкости. Ощущения были острыми, настолько, что перехватывало дыхание. Присутствие внутри – обжигающая, пульсирующая и живая наполненность. Саша растягивал его до предела, касался каждой точки глубоко, заполнял целиком. А еще стонал, так же громко, как и Глеб. Его слегка потряхивало, руки дрожали от напряжения, а лицо исказилось в таком выражении чистого наслаждения, что омега слегка испугался за друга. Альфа сдерживался. Глеб видел, как у того дернулся кадык и с какой силой он стискивал клыки, как дрожат мышцы, и ощущал, как пульсирует член внутри. Саша хотел быть нежным, но он был альфой, альфой в гоне, и сдерживать себя давалось все труднее. – Саша, Сашенька, двигайся, пожалуйста, я не могу так, – голос дрожал и срывался на каждом вздохе так, как Глеб ранее в себе никогда не замечал. Галлямов вслушивался во вздохи и тихие стоны омеги, следил за тем, как судорожно поднималась у того грудь и как поблескивал на ней серебряный крестик. С сашиного лба, прямо на ключицы Глеба, падали капли пота, они стекали по красным следам его губ на молочной коже омеги, альфа следил и за ними, довольно урча. Саша сделал первый толчок. Грубый, сильный, так, что вошел полностью. Глеб ощутил, как член скользит по размягченным стенкам, как обжигает их резким движением. Было неприятно, от непривычки, но сладость вокруг, со вкусом горького шоколада, притупляла ощущения боли. Слишком много ощущений – наполненность, дрожь и влага опьяняли. Он чувствовал каждую пульсацию Саши внутри, дрожь в его мышцах и тяжелое дыхание в губы. Глеб всхлипнул. Галлямов поднял руку с бедра и прикоснулся к пунцовой глебовой щеке. Она была влажной, Лутфуллин только сейчас это осознал – из его прикрытых глаз катились горячие слезы, они стекали по щекам и падали прямо на мятое одеяло. Саша наклонился, провел языком по соленой дорожке на щеке. Руки Глеба отпустили взмокшие волосы и вцепились в плечи, он откинул голову назад, подставив другу шею. – Не больно? – вышел почти полностью и снова вошел, так же резко, омега сжался вокруг чужой плоти, – Глеб, блять. Саша глухо застонал и уткнулся лицом в одеяло рядом с головой омеги, его ладони вновь легли на глебовы бедра, с силой сжав мягкую плоть. А потом он начал двигаться. Медленно, и так же глубоко. Тело под ним, смущенное и дрожащее, двигалось вслед его толчкам. Внутри нарастало что-то незнакомое и чрезмерно горячее. По спине невольно пробежала дрожь. Двигался Саша глубоко, но медленно, пытаясь заметно себя сдержать, и все же местами срываясь на более рваные, быстрые толчки, на них омега подпрыгивал и стонал особенно громко. Глебу этого было мало, ему хотелось больше. Ему хотелось, чтобы друг взял его, трахнул, не сдерживаясь, и он знал, что этого хотел сам Саша. Короткими ногтями он впился альфе в плечи, так, чтобы оставить следы на пылающей коже. – Ты, – голос дрожал, – быстрее, прошу, Саш, ты же можешь. И Саша мог. Он оторвался от тонкой омежьей шеи и бросил пристальный взгляд на поджатые губы, на мокрые глаза, что теперь смотрели прямо на альфу, не так уверенно, как хотелось бы Глебу. Галлямов усмехнулся и облизнул клыки. Он вдруг поддался вперед, так, что Глеб вскрикнул и выгнулся. На красном сашином лице красовалось явное наслаждение, глаза затуманились, а сбившееся дыхание превратилось в сиплые вздохи. Он толкнулся – резко и до упора, а потом снова и снова, каждый раз заставляя их бедра прикасаться вплотную. – Да, да, еще, – слезы вновь хлынули из глаз. Альфа прижался к мокрым щекам Глеба, на этот раз выцеловывая их, так нежно и слащяво, что совсем не совпадало с его грубыми толчками. Саша зарычал низко и утробно, его движения перестали быть осознанными хоть в каком-то смысле. Он просто толкался в приятную влажную тесноту с такой силой, что кровать под ними скрипела и билась о стену. Каждый толчок посылал за собой волну жара, что смывала на своем пути все разумные мысли. Оставались лишь ощущения и сладкий, смешанный запах их феромонов и секса. – Зачем ты, – слова были сбитыми, альфа бормотал их сиплым голосом между толчками, – так меня мучал? Столько времени… Галлямов прижался к тонкой шее, и Глеб почувствовал как тот жадно вдыхает запах. – Если бы я знал, что ты так легко… – сильный толчок, на который омега издал громкий стон, – я бы взял тебя раньше. Лутфуллин почти не слышал слов друга, они доходили до него как сквозь толщу воды. В ушах, точно у колибри, бился пульс, он мог слышать только его. Саша двигал ладонями по телу – от бедер к талии, в некоторых местах он хватался особенно сильно и, скорее всего, от этих касаний остануться следы. Голос друга, слегка рычащий и непривычно очень возбуждающий, заставлял все внутри сжиматься. Глеб почувствовал, как собственный член течет и прижимается к сашиному животу. Галлямов вновь его поцеловал, без ласковых касаний, грубо, проникая языком в рот. Он требовал и заявлял права на чужую плоть. Сам стонал в поцелуй, как голодный зверь, получивший свое, и Глеб ему отвечал, вовсе не противился чужим прикосновениям. В него входили, снова и снова, быстро, грубо и очень глубоко, от чего омега терял связь с реальностью. Он мог ощущать только горящие на коже следы от губ, движения сашиных рук, что сжимали плоть до синяков, и член внутри. Но альфа резко остановился, напоследок глянув на заплаканное лицо омеги, он вышел. Руки схватили Глеба под бедра, а после перевернули на живот. Омега уткнулся лицом в подушку, не успев подставить под собой руки, бедра же остались висеть в воздухе, схваченные большими ладонями. Саша навалился сверху и вошел, вновь без слов и предупреждения. Он задал тот же грубый резкий ритм, что заставлял Глеба скользить вверх-вниз по мокрому одеялу. Каждое движение наполняло комнату звуками шлепков плоти о плоть, звонкими, от пота и смазки. Саша совсем не щадил, наваливался сверху, вжимая Глеба лицом в матрас, проникал еще глубже в ту невыносимо жаркую тесноту. – Тебе нравится такое, да? – рука зарылась в светлые волосы, оттягивая их назад. Омега под ним выгнулся дугой с тихим писком. – Саша, – Глеб всхлипывал и стонал, уже не стесняясь ничего. Жар и зуд прокатывали по телу волнами, свивались клубком чуть ниже живота. Омегу трясло, ритмично раскачивало вверх-вниз с такой силой, что одеяло, мятое и грязное от их жидкостей, съехало в сторону. Бегущая по венам кровь ощущалась тягучим медом, примерно таким же, как и кислород в легких. Альфа просунул руку меж влажных омежьих бедер, сжимая член. Провел большим пальцем по головке, размазывая капли белесой смазки, он делал это осторожно, точно не хотел причинить вред, а сам продолжал неустанно вбиваться в тело. Ритм руки был так же быстр, как и ритм толчков, хватило лишь пары движений, чтобы Глеб кончил. Из его уст лились вздохи и стоны, а еще смазанное имя друга. Оргазм накрыл с головой, выбивая все связные мысли, осталось лишь чувство эйфории и блаженства. По одеялу расползалось очередное влажное пятно, а еще сладко-пряный аромат – его стало слишком много, до головокружения, и омега упивался им. Внутри стало тесно, раздраженные стенки обхватывали член альфы, отвечая на каждый толчок все более сильным сжатием. Было горячо до предела и чрезмерно приятно. Глеб ощутил, как внутри начало что-то набухать, что-то горячее и твердое, как это цеплялось за мягкие стенки и не позволяло альфе двигаться быстрее; он слышал, как тяжело дышал Саша прямо ему в загривок и как зубы сжимались на глебовых плечах, оставляя болезненные следы. Галлямов стал двигаться с меньшей амплитудой, но глубоко, вгоняя себя в изнеможенное тело. – Блять, – шептал он с придыханием, утыкаясь омеге прямо в шею, – Глеб, ты так меня сжимаешь, я не могу. Еще пару толчков и он кончил, глубоко внутрь, со сдавленным стоном. Узел раздулся, связывая их вместе, создавая собой еще более болезненное растяжение. Глеб почувствовал, как влажный жар наполнил его всего, как сердце, от этого ощущения, забилось еще сильнее. Из его груди донесся жалобный всхлип. Саша ласково гладил его по бокам, целовал спину, плечи, и издавал довольное урчание. Феромон вокруг них не убрал своих пошлых ноток, но стал спокойнее, приятнее для уставшего обоняния. Глеб таял под прикосновениями друга, ощущая, как напряжение уходит и оставляет за собой лишь сладостную истому. Так они пролежали минут десять. Минут десять омега наслаждался нежными касаниями и легкими поцелуями, пока узел не стал опадать, позволив им разъединиться. Галлямов перевернулся на бок, увлекая за собой омегу. Глеба прижали к груди и поцеловали, движения были ленивыми, скользкими, одеяло сбилось где-то в ногах, почти падая на пол, а дыхание оставалось таким же прерывистым и томным. Пальцы Саши вновь зарылись в глебовы светлые волосы, но не дергали как ранее, лишь нежно перебирали пряди. Дыхание опалило истерзанную кожу на плече и Глеб вздрогнул. Было душно и чересчур мокро, особенно между ног – смазка, вперемешку со спремой, подсыхала на бедрах, создавая собой неприятное липкое ощущение. Но при всей своей противной вязкости, так не хотелось все это убирать. Хотелось только остаться в этих теплых объятиях и, возможно, отдаться еще разок, но чуть позже. Альфа продолжал дышать ему в затылок, выцыловывая покусанную кожу, и это было приятно, в достаточной степени, чтобы скрасить боль внизу. Сладкий запах, все еще витающий вокруг, успокаивал, и глаза у Глеба почти начали закрываться, пока он не вспомнил… – Ой, я ж хотел Лизе написать, – Лутфуллин приподнялся, осматриваясь. Туман, заполонивший мысли, начал медленно рассеиваться, оставляя за собой только утомленность. Сашины руки, на миг соскользнувшие с его тела, вновь вернулись, пылающей тяжестью легли на хрупкие плечи, утягивая к себе. Саша ворковал ему на ухо, руки обняли Глеба за талию, прижимая к разгоряченному телу сзади. – А еще чай забыли допить и, – горячий язык скользнул по шее, вызывая стон, – блять, Саша. Глеб смотрел, как по внутренней стороне бедра большими каплями стекает белесая жидкость и вдруг осознал… – Твою мать. Они забыли презервативы.