Круговорот застолья

Сердце укололо, будто пронзили кинжалом. Ту Тайм вскакивает, опираясь рукой на продавленный матрас его скромной спальни, вечно зашторенной от назойливого света луны, а затем пятернёй от отдышки заправляет волосы назад, которые тут же снова падают на лицо. Едва ли в этом месте было утро; скорее за солнце можно считать незаметные сумерки, нескончаемо вечные, сколько бы минут и смертей не было пережито ими. Пробуждение открывает глаза, когда боль в груди унимается, но ощущение того, что что-то не так, не отпускает, особенно из-за громких разговоров внизу. Второпях кувырком приходится сползать с кровати, бросить тонкое одеяло на пол и рывком распахнуть дверь. Галдеж стал отчётливее. Тайм свëл брови к переносице от легкого головокружения и перегнулся через перила второго этажа, чтобы посмотреть на причину шума, задорно приподнимая остроконечный черно-белый хвост. Он даже не переодевается «на ночь», как делают некоторые другие выжившие, так что технически он достаточно презентабелен, чтобы назвать себя готовым к трудовому дню. – Тайм? Эллиот, еще в пижаме, хлопает его по плечу и треплет по голове, когда культист повернул к нему свою сонную мордашку. – У нас новенький. Говорит, тебя знает. Коротко бросает блондин и уходит в свою комнату, зевая. – ...Новенький? Воздуху и не понадобилось отвечать, потому что мутный взгляд прояснился и глаза зацепились за фиолетовый цветок на остроконечной шляпе прибывшего, что весьма мило разговаривал с Шансом и 007n7. Паслëн. Ниже лицо, скрытое за головным убором, на бежевой рубашке символ Спавна, коричневое пончо с плащом. Всё, чтобы напомнить единственный мрачный образ, оставивший осадок в прошлом. Мозг простреливает.

Не может быть.

Это не он, нет.

– Ту Тайм! Мягкий, нежный голос, слишком родной, слишком режет по ушам. Хочется бежать, но бледный юноша сталкивается с фиолетовыми глазами, глядящими на него с первого этажа. Шорох чужой ткани, стук каблуков сапог по лестнице, а Тайм лишь громко захлопывает дверь своей комнаты обратно и падает на пол в успокаивающей темноте. Он хватает одеяло и заворачивается в него, прячась в углу, когда осторожные слова продолжают звучать за деревянной преградой, как кошмар.

Кровь перед глазами, слëзы, тихая молитва.

– Тайм? Ты в порядке?

Закат, брошенный букет, «я люблю тебя».

– Я знаю, тебе страшно…

Тишина, полная. Мертвая.

– …но я всë ещё люблю те-! – УХОДИ! ОСТАВЬ МЕНЯ!! САМОЗВАНЕЦ, УРОД! Неожиданно громко рявкает забившийся в угол парень, но слëзы уже дрожат на ресницах. Множество противоречий крутятся в голове, но самые колкие – в сердце: это те, которые ненавидели и любили одновременно, которые желали и боялись. В это место, судя по словам других, попадают практически сразу, как их воспоминания обрываются; Азур давно маринуется в чернозёме, еще за долго до того, как память Тайма отразила смерть и открыла ему глаза лишь здесь. Настоящий Азур был принесен в жертву, на этом точка поставлена, потому что он лично целовал хладный труп перед расчленением и ел сердце. Он всë еще помнит, как на языке крутились сосуды с густой красной жидкостью, как вены тянулись от каждого тошнотворного укуса, а пористая плоть лопалась между зубами. Сердце Азура оказалось точно не сладким, но Ту Тайм проглотил каждый кусочек. До последнего, как и учил Амарах. Кто такой Амарах? Он уже не помнит, но почему-то в груди разливается тепло от этого имени, даже больше, чем от Азура. В дверь продолжают стучать; в полной темноте этот звук кажется приговором и гудит в самой голове болезненным эхом, но всё прекращается, когда на полу до юноши дотягивается мягкий свет люстры и два силуэта стоят на пороге в его личный храм. Тайм резко поднимает голову, как испуганный ребенок, и замечает, насколько же неловко 007n7 прячет панель со скриптом c00lgui, а затем торопливо пропадает из виду. Перед ним остается лишь живая икона его разума и говорит совершенно чарующе. — Ту Тайм, всё хорошо? — … Почитатель старого сглатывает громче нужного, ведь всё совершенно точно не хорошо и неправильно, от чего голова дергается, вызывая у парня на пороге странный смешок. Тот смотрит на друга, долго мерит взглядом; фиолетовые глаза плавно скользят по каждому контуру лица, словно изучая, а не вспоминая. Это чувствуется. — 007 сказал, что сегодня твоя очередь готовить завтрак. Я могу помочь? — … ­— Хотя, ты так и не научился даже поджаривать хлеб… Вроде бы. Я плохо помню. А знаешь, может я за тебя приготовлю? Ты так любил мой куриный суп с яйцом! Если будет возможность, я обязательно сделаю для тебя и твоих друзей! И еще мы просто обязаны испечь что-нибудь вместе, как хотели на твой день рождения! — … Азур, полный воодушевления, вдруг поворачивается к Тайму, прекращая болтать, когда так и не услышал ответа ни на одну из бытовых грёз, и какое-то снисхождение падает с его лица в тени под шляпой. Ту Тайм поджал ноги, сердце колотится в ушах, а мысль о чуждости здешнему укладу не покидает. Слишком знакомое ощущение, тянущее сладостью и полной зависимостью, но он пока не понимает, почему именно сейчас. Последние воспоминания о возлюбленном смутные: тяжелое тело в тканях на руках, даже руку свело, теплый металлический вкус во рту, что тошнит и жжет желудок. Почему жжет — не ясно. То ли от пищи, то ли от пронзительной боли в спине под ребрами. — …Я сделаю завтрак. От холодного голоса бросает в дрожь, и вместо пустоты Ту Тайм вновь посмотрел на Азура, который уже разворачивается и прикрывает дверь не полностью. Яркая линия света остаётся раздражать, плавая на старом полу и напоминая о том, что очередной день начался и не совсем с той ноги. Ту Тайм выглядывает из-за угла лишь краем глаза, зверьком в тени наблюдая за движением на кухне: Азур расставляет приборы и рассказывает о себе Билдермену и Эллиоту. — Я мало чего помню. Но точно знаю, что мы с Ту Таймом были, м-м, лучшими друзьями! Эллиот слушает, моет посуду после готовки и вытирает руки. Воздух отчётливо пахнет свежим омлетом с тушеными овощами и сыром. — Капец. Ты реально похож на того парня с фотки у Тайма. Но он ничего не рассказывал о тебе! — Думаю, его можно понять… Как долго вы здесь? В разговор вмешивается Билдермен, что до этого чинил съехавшую дверцу шкафа над плитой. — Никто не знает. Здесь нету времени; часы тикают, но стоят на месте. Наша Семерка ведет подсчёт зачем то, так что сейчас прошло примерно две недели. Вроде как…. А затем еще пара дней. Коллектив радушно принял Азура и порой даже не давал продохнуть за вопросами, которые чаще были о том, почему парень всегда такой окрыленный и улыбчивый, но тот лишь отвечал, что без Ту Тайма он бы сразу поник. В том числе он хорошо проявил себя в раундах: оказалось, что он неплохо исцеляет, накладывая временный дебафф замедления, и может застанить киллера фиолетовыми лозами из земли. И Тайму однажды посчастливилось это увидеть. Почему посчастливилось? Потому что он никогда не знал, что сосредоточенный Азур может быть таким горячим. Чего только стоят эти яркие фиолетовые глаза… Если подумать, он ведь и вправду давно забыл лицо своего парня, кроме его милой улыбки и мягкого голоса. А затем он проснулся снова. Ту Тайм вскакивает, как в первый день с появления новенького, хватаясь за грудь. Липкий страх окутывает неясный рассудок, под боком что-то шуршит, как тараканы на шелке. И пахнет смертью, ужасно пахнет. Металл заполняет легкие, от чего он прикрывает рот и пытается вдохнуть, вот только нехватка кислорода уже начала настигать его: пальцы немеют, желудок сводит. Пара капель слюны падает на одеяло на коленях. «О, Спавн…» — шепчет себе под нос, судорожно вспоминая молитвы, но вместо бога до него снизошел вполне приземлённый голос. — Ту Тайм? В миг наступает тишина: она сменяет резко, страх повернуться полностью схватывает за горло, и всё же краем глаза Тайм видит Азура. Его волосы растрепаны, кофта помята, ноги скрыты под тем же одеялом, что и у самого парня. Как долго они делят одну кровать? — Тебе плохо? Я могу позвать кого-нибудь? Холодные губы Тайм ощущает прямо на своей щеке. Ледяные. Он всегда хотел спросить, почему Азур такой холодный, только не решался. — Н-нет, я в порядке. Кошмар. Голос сиплый после кашля, поэтому он шепчет, но Азур пододвигается вплотную, тяжело укладывая голову на плечо возлюбленного. Сердце еще колотится, молитва крутится в мыслях и становится только отчетливее, когда ломкие волосы касаются щеки. Тайм сглатывает, губами неосознанно начав нашептывать религиозные текста, как вдруг слышит смешок и прекращает. — Ты не думал о том, что именно Спавн нас сюда отправил. Круговорот второй жизни не кончается ни для одного из нас. Может, не стоит тратить силы на молитвы и просто ляжем спать? Это будет куда полезнее. Что-то заставляет дёрнуться от этого язвительного тона. — Я пойду прогуляюсь. Сквозь пелену встаёт Тайм, не оглядываясь, даже когда Азур с недовольным сонным мычанием едва не падает на кровать, соскальзывая с чужого плеча. И всё-таки не остановил. Деревянные доски причала скрипели под весом и любым движением. Надо попросить Билдермена посмотреть, что можно сделать: пусть хоть последнее место спокойствия будет целее, чем сам Ту Тайм. Юноша опустил глаза; вода мерно сбивалась в короткие волны и сразу опускалась, перебирая блики луны в мутном черном зеркале. Прохладный влажный воздух заставляет мелко задрожать и поджать хвост к ногам, перекрещенным на самом краю причала. Дыхание сбивчивое, будто ударили в самое слабое место — в веру. Искреннюю и глубокую, как и учил Амарах. А еще он говорил, что Спавн не бросает своих детей. — Амарах. Шепчет культист, проворачивая имя на языке, чтобы чувствовать каждую букву и каждый слог. Та молитва, которую у него не отобрать. Ту Тайм не помнит, кто это, но безумно гонится за теплом, что даёт одно только имя: хотелось свернуться калачиком, вдохнуть аромат церковных свечей и старых книг, как раньше, слышать низкий голос, что с улыбкой тихо пел какую-то колыбельную, где всегда слышалось обнадеживающее «…Спавн…». Старый деревянный пол давит на кожу, оставляет вмятины, а через сонные глаза виднеется огонёк камина. Из открытого окна ветер нещадно портит умиротворение, но думать об этом не хочется, особенно когда рука ложится на хрупкие от стресса волосы и нежно перебирает, продолжая шептать о благодетели божества. Сердце успокаивается, а он вновь вздыхает полной грудью. Несмотря на кабинет и щедро разведённый камин, запах озера и мокрых досок не оставляет. Колыбель стихнула, а рука, дававшая покой, вместо осторожных движений вдруг треплет, как ребёнка. — Не уверен, что спать на причале так уж удобно. Низкий голос будит. Ту Тайм неохотно открывает глаза. Вместо кабинета пристройка над водой, камин — яркая золотая луна, колыбель — пение сверчков и птиц, а руки — Билдермен, вышедший покурить и потормошивший лежавшего парня по волосам. Мужчина сидит на корточках, держа сигарету в двух пальцах, и с какой-то ухмылкой смотрит на помятого подопечного, когда тот поднимает щеку с прогнивших от влаги досок и трёт вмятины. Тайм хлопает глазами и кашляет, случайно вдохнув выпущенную рядом затяжку. — Извини, малой. Коротко говорит строитель и быстро выпрямляется. Оба молчат: один задумался, нервно дёргая хвостом, другой, вероятно, опять допоздна исследовал территорию. Место, прозванное «Лобби», всегда было окружено невидимой стеной и содержало в себе два дома. В первом поместились Ту Тайм, Шанс и Эллиот, занявшие две комнаты наверху, а позже пришел и Азур. Гость1337 уступил всем, накрывая себе каждую ночь на диване. Изначально туда хотели положить 007n7, но старый вояка настоял на своей жертве. На первом этаже уголок нашли Шедлетский и Билдермен, перевернув с ног на голову кладовую со стульями и сварганив кровати из того, что было, хотя без помощи 007 с его хакерской панелью они бы куда больше страдали от больных спин без матрасов. Таф и Дуссекар, самые тихие после Нуба, прекрасно чувствуют себя в отдельном, пусть и не таком большом доме и делят одну широкую кровать. В то же время в соседней комнате, через коридор, от кошмаров слишком часто просыпается Нубик. Никто не задавался вопросом, где же спит 007n7, но, кажется, высыпается, а это главное в их положении. — Возвращайся в дом. Скоро подниматься будут. Хриплый голос выводит из сонливых раздумий, и Ту Тайм угрюмо ворчит. — Не хочу. — Поругался с Азуром? Током знакомое имя простреливает через лёгкие. — Нет. Просто не хочу. — …Ладно. Но, если ты умрешь первым, команда явно праздновать не станет. Ты важный дамагер. Билд бросает окурок и топчет, а затем разворачивается, но тихий голос его останавливает. — Билд… Когда все молитвы исчерпаны, что остается от верующего, если его оставил даже Бог? Мужчина замирает в пол оборота, явно пораженный вопросом, и за эти несколько секунд культист успевает пожалеть о сказанном. Билдермен старался не вникать в религии своего мира, списывая все их действия со счетов, и никто не знал, почему он игнорирует пропажу людей. Множество жалоб на деструктивное влияние таких группировок не стало поводом для его беспокойства, ведь он и сам не придерживался конкретной морали. Сейчас, когда он, такая важная персона, глава Роблоксии, по неизвестным причинам застрял в этой бездне с остальными «избранными», явно переживая не лучшие времена, для всех, кто не был администрацией, стало ясно, что не такой уж и великий этот ваш Билдермен: обычный мужчина лет 40-а, без власти, но с большим грузом знаний. И из-за этого бэкграунда он и решился, как самый старший, взять на себя распределение тактик и быта для организации бесконфликтной совместной жизни. А учитывая, что он буквально знает здесь всё и о каждом, примирение искать оказалось не трудно. Тому пример еще не убившие друг друга Эллиот и 007n7, хоть последнего и сам Билд откровенно стебёт и недолюбливает (и это видно даже каждому незнающему). Конечно, Тайм не в курсе о деятельности 007n7, но слышал об инциденте с красным небом, многочисленными поджогами, а еще ломанием скрипта и подрыва репутации админов. Первое, к слову, он видел лично, даже будучи отшельником в, можно сказать, лесном общежитии их небольшого культа, где все были в отрыве от современной жизни. И тогда старшие монахи сочли это за прибытие или гнев Спавна, но всё обошлось. — …Не знаю, кому ты там молишься, но единственный настоящий алтарь здесь – это таймер. Билдермен хрустнул плечом, сплюнул в воду и продолжил. —Ты – то, что остается. Ты - результат своих действий. Когда угодно Бог скажет, что ты более не его последователь, или сам снизойдёт до смертного, и что тогда? Вера может ослабнуть, изжить себя, но твой внутренний стержень не должен рухнуть не при каких обстоятельствах. Это то, что делает тебя тобой. И пока мы все есть друг у друга, можно положиться на веру в коллективный труд. Даже если боги оставили нас гнить здесь, смотреть, как мы крутимся белками в колесе… Мужчина усмехается собственному выводу, недолго стоит, смотря на воду, и вскоре поворачивается, бросая на ходу. — Увидимся на завтраке. Обескураженный культист молча провожает местного старшину взглядом. Ту Тайм никогда не предавал заветов своего божества, строго выполнял любое требование и не пропустил ни одной молитвы. «Любимый ребёнок Спавна» - называли его соратники, называл его и Амарах. Культ оставил лишь теплоту, чья нить оборвалась, когда жертва в виде Азура не была принята за подношение во имя второй жизни. А может… Нить оборвалась еще раньше? Завтрак был безвкусным, касания Азура – холодными, забота Эллиота – бесполезной, а раунд –… Впрочем, Ту Тайм умер первым.