Tales of the Red Forest: The Deserter

- …до рассвета ещё очень далеко, так что… Не хочешь, наконец, рассказать свою историю? Всё равно здесь больше нечем заняться, да и тебе не помешает бы выговориться… - …серьёзно? Выговориться? - Ты выглядишь так, будто прямо здесь и помрёшь. Костёр продолжал тихо трещать, наполняя пространство между ними слабым светом и едким запахом дыма, от которого хотелось только погрузиться в долгий утомительный сон. Сонливость тянет за плечи, вынуждает глаза тихо-тихо закатываться куда-то под веки – она впивается в них пальцами, растирая их до неприятной красноты лопнувших мелких сосудов, будто бы это действительно могло отогнать непрошенную сонливость подальше. Трёт, пока не становится по настоящему больно и останавливается только тогда, когда что-то сжимает ей плечо прямо через плотную ткань солдатской формы. Мягко призывая прекратить, почти заземляя этим. Предупреждая. Спать ещё было нельзя. - Что именно ты от меня хочешь услышать? Небольшой деревянный брусок в чужих руках выглядит слишком маленьким и мягким в сравнении с теми грубыми мозолистыми пальцами, что его держали. Небольшой нож вынимается с мягким щелчком из своего ложа на сильной груди, позволяя острому краю с силой пройтись по самым большим неровностям и сгладить их. Совсем скоро этот кусочек дерева превратится в простенькую фигурку, что огонь пожрёт с невероятным удовольствием. - Всё. Твою жизнь, твою историю. Я хочу понять, что именно сподвигло эту Тварь затолкать тебя сюда. Она слабо улыбается. - Это долгая история. - А я никуда не тороплюсь. Дерево мягко скрипит и этот звук оказывается лучше всякой колыбельной. Не усыпляя, а просто поддерживая их обеих здесь и сейчас. Один на один в этом странном, Богом забытом месте. Она мягко вбирает в лёгкие прохладный ночной воздух… - Ну что ж. Стоит начать сначала, верно? Всё началось с одной очень простой фразы…

«Завтра будет лучше»

Слова, что прошли проверку безграничным временем, стоячей водой и бесконечным людским терпением. Слова, что шли рядом с ней рука об руку с мирного, практически беззаботного детства, как безликое напоминание о том, что всё плохое однажды покинет их. Что даже самая тёмная ночь заканчивается рассветом и любой страх отступит, уступив место уверенности и стремлению к лучшему. Зло сменится добром, усталость – бодростью. Отец верил в них почти так же, как в молитву, что изредка читал по вечерам перед старенькими потёртыми иконами. Когда не оставалось сил, а физическое истощалось, оставалась лишь вера во что-то высшее, к чему он никогда не якшался обращаться. Он верил в эти три несчастных слова так, будто жить без них не мог. Примерно так же сильно, как верила в них мать, что каждый раз, напоминая ей о том, насколько она была непутёвой по своей женской сути, вздыхала и произносила их исключительно для собственного успокоения. Как мантру, что разглаживала хмурость в густых бровях и успокаивала слишком злое дыхание. Снова возвращала её к своему истоку в лице домашнего очага и временной передышке в их извечном повторяющемся споре. - Где же оно было… Жаль, что она сама так и не смогла принять их так же сильно, как собственная родня. Сделать эти слова своей личной молитвой, своим главным мотивом к жизни так же, как сделали это они. Позволить им укрепиться в разуме, осесть в сердце и дать корни. Позволить им сделай её такой, какой они всегда хотели её видеть. - Где-то точно было… Нина же говорила… Лера Морозова просто никогда в эти слова по-настоящему не верила. - Вот оно!                                                                Газеты приносили не часто – новости редко были хорошими, а с недавних пор, они и вовсе стали больше походить на слишком длинные повторяющиеся некрологи, приносящие лишь ещё больше тревог и страха в лица людей. Боясь найти в этих бесконечных списках имена своих мужей и сыновей, ушедших воевать на благо собственной Родины, их редко кто теперь брал, да и носить их было просто некому. Никифор, занимавшийся этим всю свою жизнь, слёг ещё зимой, так неудачно провалившись под лёд и повредив своё, и без того хлипкое колено, а его драгоценный сын явно не стремился идти по стопам отца и заниматься столь неблагодарным делом. Компания молодых девиц льстила молодому юнцу куда больше, чем постоянный суровые наставления собственного родителя... Впрочем, Лере было как-то всё равно на это. Когда ей что-то действительно было нужно, она могла достать это сама. Тем более, Никифор Семеныч оказывается невероятно рад, когда видит её на пороге собственного дома. Достаточно, чтобы лично вручить ей одну из немногих оставшихся газет, что ещё не успели уйти в топку из-за ненадобности и даже улыбнуться ей на прощание, когда холод начинает кусать ей кожу под слишком тонкой одеждой, поторапливая её вернуться в родной дом. Она отвлеклась всего на минутку, пока родители были слишком отвлечены своими слишком затянувшими разговорами, чтобы следить за ней. Её маленького «побега» за порог отчего дома никто и не замечает, но этого оказывается достаточно, чтобы полностью перевернуть весь её хрупкий мир на ближайшие несколько лет. Если бы только Морозова об этом знала… Может быть в тот день и не побежала бы за этой чёртовой газетой. Она всё ещё помнила шелест желтоватой тонкой бумаги в руках и запах ещё вы не высохших чернил. Колонка с рецептами была не интересна сама по себе; сводки с фронта, как всегда, печальны. Помнила, с какой осторожностью перебирает листы, ища в ворохе имён и дат что-то действительно стоящее и как действительно оказывается счастлива, найдя это. Нина, что накануне рассказывает ей об этой простенькой вещице, улыбается слишком открыто и тепло, когда делает это. Так, будто бы нашла кусочек настоящего золота или спасительную нитку, по которой можно было выйти из наступившей темноты. Сжимая её плечо и растирая кожу пальцами, разгоняя по дрогнувшему телу кровь и пуская по венам тепло – её шёпот обжигает Морозовой ухо и почему-то заставляет щёки вспыхивать всё ярче, когда с каждым новым движением ладоней она оказывалась всё ближе и ближе. До тех пор, пока не толкает её в бок бедром и не говорит, что как только она сама эту вещь увидит, то сразу же всё поймёт. И это безграничное веселье, и ту возможность, что могла стать для них обеих спасением от их слишком затянувшихся проблем. Даже, может, заставит хоть немного поверить в то, что завтра и правда могло стать чуточку лучше, если они, всё-таки, на это решатся. Карточка с призывом на фронт оказывается чуть меньше половины ладони и немного размазалась, будучи зажатой между газетных страниц. Она вытаскивает её на свет свечи с нежностью, на которую, казалось, никогда раньше не была способна. Аккуратно удерживая в пальцах, ощущая как чуть более плотный картон давал приятного, хотя и совершенно небольшого веса. Будучи с немного рваными краями, будто её затолкали в газету впопыхах, с надписью, отбитой массивным тяжёлым штампом – страна ждала добровольцев, что готовы пойти защищать её с оружием в руках и яростным огнём в глазах. Добровольно набить карманы пулями, оскалить на врагов зубы и отдать жизнь ради их общий победы. Не дать противнику ни метра земли и загнать их туда, откуда они пришли изначально – размазанные слова звали её к славе и той самой жизни, что уже казалась какой-то не реальной. Той, на которую её родители когда не позволят ей пойти, даже в их столь трудных и сложных условиях. Их дочь должна была пойти по их стопам, а не бежать сломя голову на войну, чтобы слечь в очередной братской могиле и став ещё одним длинным именем в колонке с некрологом. А Лера Морозова хотела только бежать. Но почему же она вообще думала о побеге? В доме было тепло, спокойно и даже несмотря на тяжёлые времена, на их столе всё ещё была сытная еда, которой можно было надолго насытиться. Здесь были друзья и знакомые лица соседей, что почти всегда были готово помочь и кому она сама была готова броситься на помощь. Работа здесь, хоть и всегда была тяжёлой, но за которую было не зазорно взяться с удовольствием и сделать её не только для общего благо, но и ради собственной семьи… И в оной же и крылась главная проблема. Непокорность шла вслед за годами, пока Лера становилась всё старше. С каждым годом некогда добрая улыбка матери становилась всё короче и быстрее, пока уголки губ совсем не стали тянуть их вниз, образуя некрасивую хмурую складку. Надежды на то, что родная и единственная дочь станет её негласным подобием рухнули в тот же момент, как только они заговорили с ней о свадьбе. Сначала пытаясь это делать почти с любовной осторожностью – предлагая как бы невзначай, прощупывая пальцами почву под ногами своей милой доченьки. Той самой, что видя, как более молодых девушек бьют их «полюбившиеся» мужья чем только под руку попадётся, думает лишь о том, как бы в это не попасться. Даже ладонь матери, что мягко поглаживает её по костяшкам и её тихий ласковый голос не могли переубедить Морозову посмотреть на это хоть как-то иначе. «Позволить любви раскрыться со временем и стань прекрасной женой для какого-нибудь чудесного мужа!» - Лера чувствовала лишь нарастающую тошноту и искру всё большего недовольство, когда подобные разговоры начали звучать в доме всё чаще. Слова становились сильнее; уговоры – строже. Ничего не помогало. Даже тяжёлый голос отца и его слишком большие, по сравнению с её, руки, что опускаются на плечо и давят на них далеко не ободряюще. Лера видела лишь тяжёлые провалы некогда горящих глаз и только-только начавшие чернеть синяки на коже; подрагивающие пальцы на порванном подоле платья и этот дикий животный страх снова сделать что-то не так, за который снова придётся платить болью… И каждый раз, как только кто-то из родных размыкал губы – она уже знала, что прозвучит первым. Она старалась это терпеть столько, насколько хватало сил. Сдерживая в горле рвущуюся ярость, пылающие неповиновение и оставляя лишь глубокий холод на самом дне прищуренных ярко-зелёных глазах. Позволяя ему вести больше, чем слова, что всё сильнее и сильнее теряли свой вес под крышей их небольшого уютного дома. Это не могло длиться вечно. Она «упустила» все сроки и все возможности, что были так «благосклонно» ей предоставлены. Ей двадцать и переломная точка приходит без всякого удивления, но всё равно оказывается внезапной. Впрочем, как всегда это и бывает, верно? Она знала, что чем дольше длилась война, тем тяжелее им, простым людям, придётся жить. Понимала это всем своим нутром и быстро-быстро бьющимся сердцем, будучи готовой идти на жертвы так же, как это делали все вокруг. Жертвы, что были неизбежны – мир содрогался, а люди становились лишь злее и злее. По крайней мере, Лера думала, что действительно была к ним готова, пока в одну из особенно тёмных ночей, вслушивалась в затихающий треск поленьев из приоткрытой печки, не начинает сонно цепляться за совсем тихие голоса родни. Едва-едва различимые под дымкой уже одолевшей дрёмы, но всё равно оказывающимися безмерно отчётливыми, когда начинают говорить то, от чего Морозовой до сих пор снятся кошмары – именно их разговор тогда и показывает ей, насколько жестоко она ошибалась. - Так всем будет лучше, - почти шипит мать и хоть она и не видит, но почти кожей чувствует, как она берёт мозолистую ладонь отца в свои руки, чтобы дать своим словам ещё больше веса. – Вон уже сколько лет, а она всё в девках сидит. Ещё и какая своенравная! Ты ей слова, а она тебя два! Никаким женским делам учиться не хочет. Одни только гулянья и подружки на уме. Он-то же многое на своём веку повидал, да и не таких укрощал по молодости. Тем более, ты только глянь, какое у него хозяйство! Всё своё, сам ещё делал. Вон какой работящий, несмотря на возраст и даже почти не пьёт. Весь молодняк с головой на фронт ушёл, а те, кто остался, таких старородящих стороной обходят. Это лучший из вариантов. - Старый чёрт… - голос отца хриплый, но в нём нет ни капли спасительного недовольства или хоть какого-либо осуждения. Скорее банальное смирение и желание поскорее избавиться от проблемы, что слишком давно висела над их головами. – …но плодовитый. Да и сам не против девку под свой бок взять, раз уж никто другой не зарится. Рука у него тяжёлая, да может оной всю дурь из головы выбьет. Пререкаться перестанет, в конце концов, за ум возьмётся. Может даже станет не плохой женой… Сон больше не держит и она садится, закрывая печь на небольшой, давно закоптившийся, засов. Предательство в чистом виде, от которого вместо плача хотелось делать что угодно, но только не заливаться горючими волчьими слезами. Абсолютно всё – от откровенной дурости, до чего-то такого, что сразу не могло прийти на ум. Что-то, что крутилось на языке, было почти перед самыми глазами... Ведь Лера даже не была как-то удивлена, услышав нечто подобное от, казалось бы, самых близких для себя людей. Людей, что подарили ей жизнь, воспитание и упорную попытку сделать из неё своё маленькое подобие, что будет варить для не любимого мужа борщи, рожать детей и быть той самой матерью, коих в округе и так было уже с десяток-другой. Стать «правильной» бабой и думать лишь о том, как оной же и оставаться… Неудивительно, что как только она достаточно окрепла, чтобы давать подобному отпор, всякое тепло и осторожность сменились надоедливой настырностью и откровенным порицанием. Слова матери о том, что ей стоило хотя бы научиться готовить, чтобы хоть на что-то сгодиться в этой жизни, до сих пор временами крутились в её голове, даже уже не вызывая никакой злобы или недовольства. Даже несмотря на то, что она действительно научилась это делать, банально умолчав, что и для себя самой это будет хорошим подспорьем – по крайней мере, мать тогда тяжело, но всё же улыбалась, когда она смогла испечь свой первый яблочный пирог и даже не спалить ему витиеватый узор из теста на верхушке. Жаль, что на этом вся доброта и закончилась, а мириться с чужими «потребностями» Лере просто больше не хотелось. Точно не тогда, когда весь мир был у самых её ног, солнце жарко пощипывало кожу, а ветер ласково трепал её распущенные светлые волосы. Мир, в который она хотела идти свободна, на собственных решениях и на своих правилах…

«Завтра будет лучше»

А потому всего через несколько дней, когда проходят самые долгие и холодные дожди за весь сезон, а пресловутое солнце выглядывает из-за верхушек старых сосен только под вечер, Нина встречает её чуть раскосой улыбкой и мешком с вещами, небрежно перекинутым через склонённое плечо. В её рукам – та самая карточка-призыв, что сама Лера видела совсем недавно в газете, да что так и сгорела в глубинах печки, чтобы никто её не заметил. В глазах девушки та самая уверенность, что буквально даёт Морозовой не только слишком широкую улыбку на губах в ответ, но и тот самый толчок, чтобы оставить всю слишком надоедливую жизнь позади. Оставить позади чужие решения, родной отчий дом и напоминания о том, насколько она была слишком несуразной для их маленького закрытого мира. Оставить и уйти в места куда-то более далёкие, где реками может литься кровь, но где она могла начать всё с абсолютно чистого листа. Без упрёков и порицания; без навязанного замужества на человеке, которому уже давно пора было отдать Богу душу и угомониться в взрыхлённой земле. Оставить всех на произвол судьбы… …и отправляя свою жизнь абсолютно туда же. Лера Морозова уходит на войну с высоко поднятой головой и уверенностью в том, что Судьба будет к ней благосклонна. Что она будет ей улыбаться как весь мир вокруг и наконец позволит молодой птице расправить свои истрёпанные сжатые крылья. Она верит в это всем своим дрожащим, но таким жарко бьющимся сердцем!... - ГРАНАТА! …а потом её рука дрожит на прикладе с такой силой, что пущенная пуля уходит слишком далеко от цели и это почти стоит ей жизни, если бы кто-то не дёрнул её за воротник грязной формы прямо вглубь изрытой траншеи. Во рту всё ещё плавится едкий горький привкус махорки, когда совсем рядом прилетает снаряд. От взрыва закладывает уши, а крупные комья грязни стучат по сбитой фуражке, смешиваясь с зеленью ткани в некрасивые размазанные оттенки. Кто-то под самым боком натужно орёт до сорванной глотки, не то прося о помощи, не то умоляя добить себя из милосердия, чтобы так долго не мучиться, но Лера всё равно этого почти не слышит. Когда воздух снова наполняется надрывным предупреждающим свистом, она только и может, что пытаться стрелять почти вслепую. Не глядя на павших солдат, чьи тела теперь изломано лежали у самых её ног; не глядя на раненных, чьи глаза слишком быстро начинали стекленеть. Пытаясь выжить и принести хоть сколько-то пользы за то, что её ещё не прибило – даже несмотря на то, что пальцы дрожат почти нещадно и, то и дело, соскальзывают с курка, заставляя страх в глубинах сердца только крепчать. Позволяя ему становиться сильнее, злее; позволяя ему перерождаться в самый настоящий животный ужас лишь от одной мысли о том, что ещё один, чуть более удачно пущенный снаряд и она поляжет вместе со своими «сёстрами». Шальная пуля, под гусеницей танка, да и просто не выдержав столько страха за раз, что сердце сделает парочку особенно сильных ударов и остановится – она могла умереть в любой момент. В любой момент она могла закрыть глаза и больше никогда их не открыть, не сожалея больше ни о чём в этой жизни. Лера с трудом помнит, как её вытаскивают из-под навала земли и разбитых деревянных ящиков, в которых когда был их последний запас гранат. Даже особо и не понимая, как она вообще в нём умудрилась оказаться, ведь всего мгновение назад она продолжала нажимать на курок даже когда в магазине кончились пули. Она не помнит, когда свист снарядом сменяется накрапывающим дождём и более тихими разговором её отряда, кто не погиб в этом бесславном бою. Зато прекрасно вспоминает, как снова собирает все свои, уже намного более немногочисленные пожитки и как только их батальон оказывается возле самой кромки леса, снова пускается в бега. Оставляя после себя лишь тонкое покрывало на земле и оружие с несколькими ещё полными магазинами – брать чужое она и не собиралась, да и кто знает, может быть хоть это могло ей помочь хотя бы немного очистить собственную совесть. Жаль, что она всё равно оказывается слишком сильно запятнана, а потому она бежит уже несмотря ни на что. Не слушая далекие крики других женщин, что слишком быстро замечают её побег; не думая о тех слухах и рассказах, что об местном лесе ходили. Полностью игнорируя опасность, чьи раскрытые лапы она предпочла больше чем шальную пулю в лоб – лес обходили по краю, никогда не рискуя идти в его слишком тёмные и тайные глубины. Страх перед ним был настолько велик, что даже дикий голод не мог заставить людей идти в его чертоги за грибами и ягодами, чтобы наполнить пустую баланду хоть чем-то. Все, кто рисковал, никогда не возвращался – если везло, оставались лишь окровавленные куски от формы, по которым можно было узнать хотя бы имя человека, а если нет… То и остатки тел, брошенных людям в качестве немого предупреждения – здесь есть только смерть. Искалеченные, взвороченные, ставшие скорее просто кусками мяса, от одного взгляда на которые начинало дико тошнить. Она видела подобное лишь раз, да и то мельком, посчитав подобные зверства ничем иным, как действием врагов, жаждущих мести любой ценной, но как только тела остаются далеко позади, предоставленные обратно матушке-земле, много кто из них начинает говорить о лесе. О том, что водится в его глубинах, раз в него не рискуют идти. Кто-то говорит, что это всё проделки дикого зверья, коих в этой местности было много из-за обилия убитых солдат. Своих, чужих – не так важно. Голодный зверь сожрёт любое мясо, стремясь сделать это быстро, пока оно не стухло. Кто-то говорит о медведе-шатуне, что был настолько бешен, что бросался на любой звук и рвал любого, будь то человек или животное, пока тот не истекал кровью или не умирал от полученного заражения. Беспощадно, агрессивно, наполняя лес по ночам долгим утомлённым рёвом, что им изредка доводилось слышать будучи от него слишком далеко. Кто-то даже шепчет о том, что этот лес на самом деле давным-давно проклят и его Хозяйка, защищавшая его сердце и собственный дом, совершенно не жаловала гостей, отпугивая их не только своей жестокостью над ними, но и старой детской колыбельной, срывающейся с её губ во время её бесконечного бдения… И с каждым новым шагом, с каждой попыткой вытащить ноги из зеленоватых луж и глубоких ямок, Лера всё больше и больше верила в последнее. Ведь животные не станут бросать искалеченные трупы солдат у той самой границы, которую простому люду переступать нельзя и точно не будут вешать особенно отвратительные «экземпляры» на ветки самых старых и массивных деревьев. Предупреждая любого глупца, что не умел слушать, но всё ещё имел глаза и хоть какое-то подобие инстинкта самосохранения. Звери не будут петь, а перелив старой песни Лере удавалось слышать до безобразного часто. С каждой попыткой закрыть глаза и отдаться сну; с каждой попыткой прикрыть дрожащими ладонями едва тлеющий огонёк самокрутки, оставшись один на один с ночью и врагом, что мог пробраться в их лагерь по незаметным тропкам. Зверь не будет петь, а вот его хозяйка сделает это с огромной радостью. Впрочем, Лера думает об оной только тогда, когда оказывается один на один с шумом старых ветвей высоко над головой и редким клёкотом птиц, пролетающих где-то у самых редких облаков. Она переводит дыхание, ощущая как жгло, после бега ноги. Больше не слышно криков, редкого свиста пуль и ничего иного, что могло бы говорить о том, что за ней действительно кто-то пошёл. Голоса от её батальона стали стихать почти сразу, как только она переступила эту невидимую границу «ничейной» земли, закончившись громогласным: «Дезертир!» брошенное на прощание… И теперь она осталась один на один с выбором, который совершенно не хочет тащить на своих плечах. Даже Нины рядом не было, хотя с ней пришлось попрощаться практически сразу, как только они вписали свои имена в желтоватые листки призыва. Она до сих пор помнит её звонкий голос и крепкие объятья, в которых так удобно было скрыть слёзы – она желает ей доброго пути и удачи, которой у Морозовой никогда не было. Улыбаясь так широко, насколько это возможно, ведь её маленький отряд должен был выступать уже этим вечером. Лера лишь надеется, что с ней всё в порядке и по сей день. В лесу в тот день было невероятно сыро, а ноги так и норовили подкоситься и свалиться в липкую застоялую грязь. Мешок с вещами хоть и был небольшим, но всё время пытался соскользнуть с плеча, а усталость, накопившаяся за последние месяцы, так и вовсе клонила тело ближе к земле. Сейчас она могла идти только вперёд, даже если умудрится переломать себе все ноги – назад дороги больше не существовало. В лучшем случае и при особенно хорошей удаче, её могли сразу же отдать под трибунал, а уже после её ждала бы только тюрьма. Сменить клетку чужих желаний на самую настоящую сталь, да и оная бы была для неё самым настоящим поощрением. С большей вероятностью, Морозову ждала та самая пуля, от которой она так упорно пыталась скрыться в бою. Пущенная в упор, прямо в её раскрытый лоб – одна пуля, одна смерть, зато какой урок для всех остальных! Вот что ждёт каждого, кто покажет перед врагом слабость и посмеет предать родную землю, за которую они должны быть готовы вгрызаться в неё прямо зубами! Быть готовыми отдать свои жизни и пролить за свои территории кровь, и абсолютно не важно чужую или свою собственную. На деле же кровь всё равно оставалась лишь кровью. Она ошиблась в своём выборе. Лере всё это уже было совершенно не нужно. Война, смерти, за зря пролитая кровь… Впереди ждала только тьма, в которую идти не хотелось. Она просто хотела жить и наслаждаться той жизнью, какая у человека есть лишь в единственном экземпляре. Жить, любить, продолжать двигаться вперёд несмотря ни на что. Видеть солнце и тянуть к нему руки лишь потому, что можно, а не потому, что это последнее, что ты сможешь увидеть и ощутить перед смертью. Она ставит две кривые и слишком длинные запятые в своей истории. И если бы она только знала, что впереди её ждёт лишь уверенная и жирная точка, возможно, она хотя бы, попыталась поставить в ней двоеточие.

«Завтра будет лучше»

Покосившаяся лачуга из грубого бруса, что попадается ей по пути как проклятье, как только начинает смеркаться, надолго станет ей и личной клеткой, и поводком, и ошейником на дрожащем бледном горле. Спасение и погибель в одном крохотном кривоватом флаконе - в глубинах глухого и опасного леса, полного воя дикого голодного зверья, именно этот тёмный дом оказывается для неё единственным благоприятным выходом. Даже тканевый мешок, в котором всё ещё оставалась не плохая провизия, оттягивающий плечо уже до кровавой полосы на нём, не казался настолько соблазнительным, как слабое тепло чужого дома, как только она переступает его порог. Позволяя глазам привыкать к уютной темноте; поднимая своим шагом с пола мелкие крупицы пыли, что щекотали нос – для Морозовой это было истинным счастьем. Кому бы не принадлежало это место, оно стало для неё не только пристанищем на ночь, но и самым настоящим чудом, что могло уберечь её от острых клыков и заострённых когтей. Что мог дать усталому телу отдых, а разуму хоть каплю времени на осмысление, даже если хозяева явятся и не будут особо рады её соседству. Она умела быть благодарной и готова показать это всеми доступными способами. И именно тогда в её жизни появляется Анна. Женщина, что была поистине огромна лишь по одной своей природе и отличалась от животного лишь тихой трелью колыбельной, слишком часто срывающейся с потрескавшихся повреждённых губ. Будучи выше и шире любого деревенского мужика иль женщины; массивная каждой клеточкой своего сильного закалённого тела под грязными старыми одеждами – она была по ужасающе прекрасна. От каждого движения тяжёлые мышцы ходили ходуном под грязной натянутой кожей; от каждого шага земля под её ногами стонала и покорно прогибалась, будто действительно стремясь подчиниться. Будучи тем самый «медведем-шатуном» с оскаленными клыками и «Хозяйкой леса, ненавидящая незваных гостей в своих угодьях», что хоть и казалась простой женщиной, на деле оказалось куда более опасным и диким существом. Созданием, что не знает ни пощады, ни милосердия и эгоистично хочет лишь того, что удовлетворит его потребности. Будучи дикой собственницей, которой если что-то понравилось, то она оставит это рядом с собой несмотря ни на какие просьбы и уговоры отпустить. Будь то любая вещь, что так удобно можно сжать в широкой когтистой ладони или даже существо, за каждую часть которого можно зацепиться и не отпускать, даже если больно… Лера понимает это слишком поздно, да и если бы знала раньше, всё равно бы не смогла ничего изменить. Меняя россыпь пуль под пальцами на свист топора и угольные глаза под низко опущенной маской зайца, что лишь увидев Морозову в самом сокровенном для себя месте, жаждут лишь её смерти. Жаждут зарубить, как самого грязного вора и в тот момент её спасает лишь собственная ловкость и та самая благодарность, что всё ещё была достаточно тёплой и ароматной. Отдать собственную провизию за жизнь? Не зазорно. Поставить этим на себе клеймо чужой собственности без права отказаться? Уже как-то не очень. Это будто её личное Чистилище. То самое место между Раем и Адом, где душа должна была метаться в ужасе, пока её не предадут за её деяния великому Суду. Не хотела варить мужу борщи, выйдя замуж по чужой прихоти? Бери оружие и иди вгрызайся в сырую промёрзлую землю на благо собственной страны в рядах с женского батальона. Не хотела умирать от случайно пули попавшей в грудь? Лишиться рук и ног от взрыва? Беги. Беги и не оглядывайся туда, куда ни один здравомыслящий человек никогда не пойдет. За ту черту, где были только тени и давно пролитая животная кровь под чутким взором его хозяйки. Бросай всё: семью, друзей и даже собственную родину как грязный жалкий дезертир, но рискни спасти свою шкуру и хоть какое-то подобие здоровья. Подчиняйся инстинкту «выжить любой ценой», помня, что последствия собственного выбора всегда будут идти с тобой шаг в шаг. Нависать над тобой как проклятье, как неумолимый обвал, в котором ты однажды окажешься погребена. И не удивляйся, что когда Судьба снова засмеётся тебе прямо в лицо и буквально кинет тебя в одичалые и, почти человеческие руки, всё, что тебе останется, это тупое животное подчинение. И Лера впервые вынуждена принять его как нечто новое для себя. Как путь, что ей придётся попробовать ради собственного блага. Ради собственной безопасности. Ради базовой необходимости выжить. Решая показать, что она всё ещё было достаточно полезной, чтобы просто иметь право на жизнь. Что она способна не только бежать от проблем, но и принимать их последствия… Даже если это приходится делать от банальной безысходности. Ведь Охотница, как Морозова очень осторожно прозывает эту столь странную женщину за глаза, действительно оказывается просто отличным охотником, знающей о местном лесе и её обитателях абсолютно всё. Лере достаточно лишь единожды увидеть, с какой точностью и силой может быть пущен самый просто топорик для рубки дров, что без труда пробивает бедному животному голову, чтобы понять одну простую истину: она может быть следующей и её быстрой смертью явно баловать никто не будет. Лишь от одной мысли о том, что эти самые топорики могут полететь ей в спину, Морозову слишком откровенно колотит. Не спасает даже тепло от растопленной печи, в которой всё ещё тихо тлели только-только взявшиеся дрова. Никаких винтовок, пистолетов и пуль. Никаких танков, никаких гранат – лишь холодная заточенная сталь и невероятная мощь, с которой без труда можно ломать бедным пойманным кроликам шеи. Зайцам, волкам и любой другой мелкой дичи, что не повезло оказаться на пути у столь опасного хищника – Анна ловит всё, что может сгодиться в пищу. Даже удивительно, как в процессе её охоты Лера в принципе не стала одной из тех несчастных бедолаг, что Охотница притаскивает в дом с гордой смесью щебетания и рыка, роняет свою добычу прямо на старенький деревянный стол. Разбрызгивая ещё не сцеженную кровь, вынуждая Леру каждый раз нервно сглатывать и очень стараться не дёргаться. Ибо одно дело небольшое тельце кролика и совсем другое – туша какого-нибудь кабана, настолько крупная, что едва не переламывает под своим весом доски. Если бы мать её сейчас увидела, точно бы была горда своей слишком непутёвой дочерью, что смогла хотя бы на что-то сгодиться. И насколько бы страшно это не было, Лере хочется откровенно хохотать от того факта, что теперь «варить борщи» приходилось просто чтобы не убили. Борщ за жизнь – какая ужасно смешная шутка! По крайней мере, когда на следующие утро грозное лезвие топора не нависает над её горлом, угрожая без труда его перерубить, а чуть более миролюбивая ладонь Охотницы указывает ей на пол, буквально приказывая остаться, Лера может лишь жалобно выдохнуть. Уверенности в том, что как только её нос окажется за пределами покосившейся двери тут же не будет отрублен – не было совершенно и проверять этого точно не хотелось. Даже несмотря на то, что она буквально видит, как слишком массивная и тяжёлая фигура дикой женщины скрывается в буйстве тяжело склонившихся веток елей, оставляя после себя лишь далёкие-далёкие ноты той самой колыбельной, что пугала собой солдат, Морозова честно остаётся на месте. По крайней мере, в пределах той самой лачуги, которую теперь, при свете дня, она могла рассмотреть полноценно, а не просто натыкаться на что-то как слепой котёнок в темноте. Она не знала, когда Охотница вернётся в свою родную обитель снова и что за этим может последовать. Будет ли она снова достаточно благосклонна, чтобы стерпеть её под боком или ночь в лесу наполнится недолгой, но крайне кровожадной охотой на самую пугливую и странную дичь на свете. Просто в качестве веселья для зверя в теле человека. Лера могла лишь стараться быть хоть как-то полезной, чтобы избежать этого. И благо, Охотница, кажется, оказывается очень даже не против этого. По крайней мере, она даже не рычит, когда возвращается в дом под лучами закатного солнца, притаскивая за собой, видимо, свой будущий ужин. Тот самый что с лёгкого плеча бросают прямо перед Морозовой на только что убранные полы и снова наполняя слишком широкие щели между досок тёплой густой кровью. Без всякого стеснения и осторожности вонзая в него лезвие топора, избавляя тушку несчастного зайца от его слишком глупой маленькой головы – Лера успевает лишь осоловело моргнуть, как уже очищенная тушка с этим не самым приятным влажным звуком опускается в деревянную миску, что ей протягивают как предложение. На то, чтобы понять, что именно от неё хотят, уходит непозволительная долгая минута. Достаточная, чтобы грязные окровавленные пальцы задрожали на тонком дереве, а маска зайца опасно дёрнулась вперёд, наполняя пространство между ними опасным предупреждающим щелчком. Несчастная тушка в руках Морозовой ходит ходуном и бедное безголовое животное то и дело бьётся об миску, пачкая её бочка алым, но Охотница кажется довольной. Щелчок не повторяется, а голову склоняется на бок, будто стараясь показать собственную заинтересованность. Она не выпрямляется до тех пор, пока кровь не уходит в воду, а мясо не придаёт бульону мягкий, чуть более мутный оттенок – по крайней мере, это подобие супа выходит достаточно вкусным, чтобы женщина с жадностью глотала его как воду из собственной миски и стучала оной же по столу, требуя добавки. Ни о какой культуре не могло быть и речи – Охотница съедает всё и впервые кажется мирной. Это почти успокаивает. А утром это повторяется снова. И снова. И все последующие дни, в течение которых Лера искренне боится сделать что-то либо, кроме попытки влиться в чужой быт, что практически, отсутствовал… И от этого время, будто в назидание, начинало упорно идти вперёд с какой-то слишком ненормальной скоростью. Сменяя дни ночами, а ночи – новыми длинными днями. Это уже была не жизнь. Это было испытание, которое она заслужила за всё то, что сделала не так. Бежать в этих местах было бессмысленно, даже если знаешь парочку особенно хороших троп. Лес мог благосклонно отступить, а погода благоволить на долгий пеший путь… Но чем дольше проходило времени; чем дольше она покорно склоняла голову, стараясь угодить чужой злости и просто быть благодарной за каждую минуту того, что в неё всё ещё не вонзилось лезвие топора… Страх не отступал, загоняя её в рамки. Охотница лишь укрепляла его каждым своим действием. Она даже не пыталась быть осторожной, скорее действуя по какому-то эгоистичному желанию получать всё, что ей нравится абсолютно любой ценой. Будь то самые лучшие куски мяса для своего пира, самые лучшие «блестяшки» для многочисленной коллекции или то, что её могло хоть как-то заинтересовать. И, к сожалению, Лера слишком быстро понимает, что она сама относится именно к последнему пункту. Все её действия, весь её внешний вид… Вся она целиком. Охотнице явно нравилась её новая «игрушка». Морозова правда умела быть благодарной и показывала это всем, чем только умела. Она совсем не против взяться за чужой быт, даже если это означает готовить для вечного голодного «зверя» и разбираться с мусором, которого за долгие годы пренебрежения по углам избы скопилось достаточно много. Паутина и тенета по щелям; давно высохшие хрустящие листья и случайно занесённые, после охоты ветки – лишь малая часть того, чему в доме точно было не место. Чего уж говорить про многочисленное количество животной шерсти, костей и типичного человеческого мусора, что лишь захламляло собой пространство. Она не против убрать всё это. Не против попытаться разложить то немногое по местам, что ещё как-то могло уместиться на многочисленных полочках в доме рядом с чуть более полезными вещами. Она даже не против ходить за водой, когда появляется смелость, и послушно делать всё то, о чём Анна её только можно попросить, хотя и сделав это далеко не словами. Лера честно была благодарна за тот приют, что получила. Не имея пути назад, иметь крышу над головой – большое сокровище. Но она не могла забыть то, что даже будучи осторожной и отзывчивой, она всё равно оставалась лишь «игрушкой». Куклой, что могут без труда крутить, вертеть и делать с ней всё, что захочется. Сопротивление даст лишь больше боли. Просьбы – не всегда дойдут до тёмного ума, в котором есть лишь тени и животное любопытство. Она всё ещё помнила тот день, когда охота закончилась для Охотницы провалом. Когда лес смеялся женщине в спину и она вернулась в родные пределы ни с чем, Лера, видя эту слишком глубокую и опасную черноту сокрытых глаз, просто хочет сделать то, что делает лучше всего в этом доме. Даже когда кошачья маска, что с любовью была взята ещё утром и, что и должна была принести Анне удачу, нависает прямо над Морозовой, та остаётся совершенно безропотной в своём деле. Позволяя пальцам тонуть в муке, а мискам стучать друг об друга, смешивая всё необходимое – она думает лишь о том, как бы утихомирить чужую злость и сменить её на необходимый покой. Думает о том, как разбить оставшиеся яйца так, чтобы даже самые мелкие скорлупки не попали в тесто, а потому даже не задумывается, когда безвольно тянет руку к небольшой заячьей тушке. Желая просто разрезать её на более мелкие и удобные кусочки, чтобы было проще, а потому успевает только удивиться, когда слышит надрывный злой рык прямо над своей макушкой. Слишком животный, даже приблизительно не похожий на человеческий – тяжёлая рука с истёртыми пальцами, что так и не успела коснуться несчастной тушки, резко дёргается вверх и Лера не сдерживает крика. Тяжёлая пятерня зарывается в волосы, слишком больно тянет за пряди. Наматывая их на костяшки, позволяя ладони получить весь контроль – Морозова задыхается, когда её дёргают назад и в запрокинутое лицо ударяет горячее терпкое дыхание с ароматом застоялой крови, мускуса и дыма. Пустой желудок всегда будет требовать пищи. Агрессия умеет только ослеплять. Охотница не просто могла есть сырое мясо, но и явно научилась наслаждаться этим процессом. Как самый настоящий хищник: ощущать эту плотную текстуру между зубов, жадно глотая ещё не свернувшуюся кровь и с радостью разрывая ещё сокращающиеся мышцы на части. Есть то, что было получено от природы не теряя ни минуты, чтобы дичь не успела испортиться без холода – это был её привычный порядок и уклад. То, что она привыкла делать каждый божий день и в чём она наверняка научила черпать свой столь редкий покой. Она просто хотела успокоиться и пойти по привычному пути, а Морозова была не достаточно внимательной и просто чуткой, чтобы заметить это. Заметить и сделать хоть что-то по другому, а потому теперь вынуждена платить за собственную допущенную ошибку прямо здесь и сейчас. - Я могу помочь… Сделать… Лучше... Для тебя!... В пустой черноте Лера не видит даже бликов, а пустой животный ужас вынуждает лишь скулить от боли, не желая тревожить чужое недовольство ещё больше. Собственные руки остаются безвольно висеть вдоль тела, лишь изредка цепляясь кончиками пальцев за края слишком грубой формы. Не рискуя подняться, не рискуя зацепиться за чужие ладони, чтобы хоть как-то ослабить хватку – подчинение выходит вынужденным, но именно сейчас оно было для неё единственным возможным спасением. Она отдаётся ему как послушный слабый зверь, чтобы показать свою покорность перед более сильным. Позволяя боли стать сильнее и ярче, ударяя в напряжённый затылок как обух топорища; обнажая горло, которое так легко было перекусить, если вдруг гнев в чужой душе станет всепоглощающим. Будучи для охотника очередной жалкой дичью, с которой он мог делать всё, что только его душе угодно… Стон выходит глухим и хриплым, а шипение последующие за ними – на грани не пролитых слёз. Анна отпускает её почти со слишком явной неохотой, суть которой Лера так и не может понять, хотя и очень пытается. Точно так же, как пытается разобрать в чужом ворчании хоть одно знакомое слово, но кроме звонкого рыка и проглоченных звуков всё равно ничего не слышит. Даже кивок удаётся разобрать с большим трудом, ведь тело неожиданно её подводит и она покачивается, потеряв свою единственную точку опоры. - Господи… Пыль от муки стоит в воздухе густым щиплющим облаком; яичная скорлупа хрустит где-то под ногами, яичный желток с хлюпаньем растекается по половицам. Лера даже не помнит, почему они вдруг оказались на полу. Шаг Охотницы короткий и тяжёлый, когда она отступает и позволяет себе осесть где-то неподалёку. Становясь простым наблюдателем, а не полноценной угрозой – почти благосклонно предоставляя Морозовой то шаткое, но необходимое пространство, что ей требовалось для её маленьких дел. Позволяя показать, что именно она могла для неё сделать, чтобы утихомирить злого зверя в стенах его собственного дома. Даже если теперь это станет сделать куда сложнее, ведь большая часть ингредиентов была так безжалостно испорчена, а от деревянной миски, что теперь лежала где-то в тёмном углу, на запястье растекался тёмный синяк. - Я сделаю… Я всё сделаю… Для тебя… Бульон из подсыхающей кроличьей тушки выходит слабым, почти не наваристым, хотя и стоит на огне довольно долго, но мясо становится мягким и больше не сочится сукровицей. В нём почти нет жира, но он выходит приятно солёным – Анна грызёт его настолько жадно и яростно, что весь стол оказывается залит горячими каплями и осколками мелких костей. Довольно перетирая светлое мясо, требуя добавки звонким ударом опустевшей миски по столу, точно так же, как привыкла это делать всегда – то, что блюдо женщине понравилось подтверждает и мягкое урчание, что становится слишком откровенным после третьей съеденной порции. Громким и в какой-то мере ласковым, растягивающим повреждённые губы в некрасивую, перепачканную едой, улыбку. Даже глаза под старой грубоватой маской хоть остаются бездонными провалами абсолютно чистой черноты, но немного щурятся от удовольствия и когда Лера смотрит в них снова, то дрожит уже не так сильно. Зверь был, наконец-то, сыт. В следующий раз, когда Анна притаскивает тяжёлую кабанью тушу и грубо перекидывает её прямо через порог родного дома, Морозова уже не пытается её тронуть без разрешения. Даже особо не смотрит в её сторону, хотя то, как блестит тяжёлое лезвие короткого ножа, глубоко ушедшего в плоть пойманного зверя, кажется ей чем-то завораживающим. Позволяя Охотнице спокойно разделать зверя на самые лакомые и крупные куски, лишь часть из которых будет почти ревниво спрятана в самые глубокие тёмные закрома. Остальное же грубо валят прямо так, на только что вычищенный деревянный стол, лишь одним рычащим звуком «предлагая» Лере «заняться своей частью работы». Разрешая подойти. Разрешая взяться за своё маленькое и не хитрое дело с хозяйского позволения. Зверь снова жаждал старого уюта и искал комфорта во вкусной горячей пище. Морозова просто не могла сказать ей нет. И снова. И снова. И снова. Пока неожиданно что-то в голове не щёлкает. Пока в собственном отражении она видит уже не солдатскую потрёпанную форму, со склонённой на лоб фуражкой, а цветастой расшитое платье, с алым платком на собственных потускневших волосах. Криво поджатые губы, подрагивающие пальцы и перепуганные глаза, что теперь смотрят на мир как-то совершенно по другому. Смотрят со смесью страха и того, что ей ещё никогда не приходилось видеть на глубине собственных вечно усталых глаз. Лера Морозова смотрит на саму себя с чёртовым принятием того, что с ней теперь происходило. И это пугает её ещё больше, чем смерть. 

«Завтра будет лучше»

Календаря в доме Охотницы никогда не было, сколько бы Морозова не пыталась его искать, а память будто специально её подводит, сливая счёт дней в один неспокойный повторяющийся цикл. Казалось, что ещё только вчера она оказалась здесь. Всё ещё ощущая привкус сырой махорки на языке; всё ещё ощущая как под пальцами вибрирует старенький приклад винтовку с последней оставшейся пулей. Слыша слишком едкий голос матери над ухом, ощущая горечь алкоголя от повторяющейся молитвы отца – всё это было ещё слишком свежим в памяти, всё ещё оставалось с ней где-то совсем рядом. Ноги помнили грязь по которой она бежала, а лицо горело от зелёных молодых веток, что били её по щекам, пока воздуха в груди не стало. Она своими глазами помнила то начавшаяся лето, что для неё должно было закончиться так и не начавшись… - Анна?... …тогда почему теперь было так холодно? Куда делось буйство зелени и горячее яркое солнце где-то высоко-высоко в небе? Почему вокруг всё было белым-белом, а от прежней природной красоты остались лишь голые иссохшие ветки, изредка стучащие в окна? Сколько времени прошло, раз в эти края пришла зима? Сколько времени прошло, раз чужой быт стал для неё как собственный? Сколько времени прошло… Раз она сама стала его неотъемлемой частью? Охотница в тот день была слишком потерянной, с тяжело опавшей на грудь, усталой головой. Массивные тёплые одежды так и не были сняты, роняя на половицы комья осевшего снега; съехавшая потёртая маска всё время цеплялась за поднятый капюшон и от этого съезжала ещё больше. Её руки мелко-мелко подрагивали даже будучи в перчатках, стараясь удержать в пальцах слишком маленькую, для своих размеров, детскую игрушку. Этого крошечного потрёпанного козлёнка, с какой-то слишком грустной вытянутой мордочкой – она не отпускала её с тех пор, как только переступала порог тёплого дома. Как только позволила своему телу осесть возле тёплой, мерно гудящей печи; как только позволила Лере стащить с неё хотя бы обувь, чтобы не разводить ещё больше грязи. В черноте округлых глаз повисает тоска, что знакома лишь зверю, попавшего в старый заржавевший капкан. Когда из выхода есть лишь возможность отгрызть себе лапу и умереть где-то неподалёку от потери крови, но будучи свободным, а не пойманным в человеческие сети. Во взгляде Анны плавится что-то такое, что Лера не может понять, но чувствует это каждой клеточкой тела. Это тяжёлое давящее чувство, от которого из глаз выбивает непрошенные слёзы, а мысли уходят слишком глубоко, не в силах остаться где-то на поверхности. Когда даже дышать становится тяжело и грудь просто каменеет, не желая вбирать необходимый кислород – Охотница выглядела как мать в нескончаемом бесконечном горе за своё потерянное дитя. Мысль о тонких витиеватых верёвках на стропилах под самым потолком, приходит как-то слишком неожиданно и неприятно. Мягкая игрушка в тусклом платьишке дрожит ещё сильнее, когда Морозова едва-едва касается её пальцами. На кой чёрт она вообще решает её тронуть даже для неё остаётся загадкой. - У всех бывают плохие дни… - уголки губ дрожат, но почти насильно приподнимаются в улыбке, ловя на себе слишком пристальный одичалый взгляд. – Мне жаль… Она не понимает, за что и почему ей было жаль. Не понимает, что вообще происходит и почему сейчас буквально рискует собственным горлом, делая то, что делать было никогда нельзя. Влезая в чужое пространство, трогая чужие вещи без какого-либо разрешения: прекрасно помня, какое наказание может за этим последовать. Уже испытав это ранее и теперь снова стремясь к этому без какого либо инстинкта самосохранения – Морозова даже не вздрагивает, когда массивная фигура Охотницы тяжело поднимается и её руку сжимают холодными грубыми тисками. Уже зная, что сопротивляться бесполезно и лучше просто добровольно принять боль, от которой нельзя было сбежать. Собственная сердобольность сыграла с ней злую шутку. Жалость к чужой печали были слишком сильной. - Мне правда жаль… Печаль медленно пожирала эту разбитую усталую женщина без остатка. - Очень-очень жаль… Анна бросается вперёд как сама смерть, как самая настоящая погибель. Лера успевает лишь зажмуриться, ожидая удара и последующей за ней боли, и совершенно не ожидает, что её так и не следует. Не ожидает крепких мозолистых рук, что смыкаются вокруг её груди и силой давят в раскрытые лопатки. Не ожидает этого настырного захлёбывающегося сопения, что опаляет ей ухо и всхлипа, что в закрытом маленьком пространстве кажется слишком громким. Очень низкого, утробного, полного самой настоящей человечности - Охотница плачет слишком тихо, почти беззвучно. Позволяя крупным каплям медленно стекать по, всё ещё холодным от мороза, щекам и падать на примятую ткань одежды маленькими тёмными пятнышками. - Д…е-…т… Брошенное с таким большим трудом, что Лера даже чувствует тяжесть напрягшейся челюсти на своём плечо. Голос Анны звучит так, будто его давным-давно не пытались использовать для чего-то, кроме запугивающего рычания. -…что?... - Де-…ти. Д-е…ти. Де-ти. Дети. Это была именно та часть, которую Лера старалась не просто не трогать, а полностью избегать всеми возможными способами. Не смотреть на следы от слишком тонких верёвок, не касаться детских игрушек, часть из которых была слишком сильно потрёпана и подозрительно перемазана алым – она никогда не спрашивала зверя о том, где он это всё добыл и зачем ему это было нужно. У этого явно ведь не будет какой-то доброй и хорошей истории, как в какой-нибудь хорошей сказке, правда? Да и зачем, если она и так знала ответ? Даже не имея возможности следить за временем, в тот день она отсчитывает ровно месяц, когда ей разрешают выйти и свободно побродить по окрестностям. Не слишком далеко, не слишком близко – под взором чуткого зверя, чем взгляд то и дело выискивает в накренившихся стволах деревьев возможную опасность. Анна сама вывела её на воздух, бормоча что-то о перезревших ягодах и Лера послушно шла рядом, желая быть хоть сколько-то полезной. Вбирая прохладный воздух, осматривая те места, что раньше видела лишь мельком и просто стараясь запомнить место, что всё больше становится для неё домом. Вынужденным, но всё же. Пресловутые ягоды они находят быстро – те и правда уже слишком перезрели и ссыпались с тонких веток даже от самого лёгкого прикосновения. Морозова собирает всё, что может, пока взор её наблюдателя всё так же был где угодно, но только не на ней. Пока он остаётся холодным, беспристрастным и лишь самую малость каким-то слишком тяжёлым, а в голову молодой девушки невольно лезут мысли о том, почему вообще Охотница жила здесь совершенно одна. Слишком далеко от деревень, слишком далеко от хоть каких-либо удобств, что могли бы хорошо облегчить ей жизнь. Яркий тёмный сок пачкает Морозовой пальцы, когда она подаёт голос. Она растирает его между ладоней, будто бы пытаясь использовать его в качестве опоры – интерес превышает всякий страх. - Почему вы здесь одни? Разве бы вам не хотелось перебраться… Поближе к людям? Где-то над головой слишком громко каркает стая, потревоженных с места, ворон. Слишком шумно хлопая массивными крыльями, слишком агрессивно бросаясь друг на друга, будто бы кто-то из них был в чём-то виноват. Лера даже не слышит хруста веток от шагов Охотницы, когда её тень опасно нависает где-то сверху, перекрывая для неё совсем слабое прохладное солнце. Зато прекрасно слышит этот короткий напряжённый вздох, от которого сердце почти болезненно сжимается где-то очень глубоко в груди. - Мама здесь, - короткое движение массивной точёной головы и края кроличьей маски указывают куда-то в сторону более глубокого, явно чертовски опасного леса. – Не оставлю. Больше нет. «Была ли её мать такой же отшельницей, как и её дочь? Была ли она такой же массивно и опасной или уже давно утратила свою грозность, сменив её на более тихий уклад домашнего быта? Знала ли она о том, что её дочь держит под своим боком беглого солдата?...» Лера думает об этом лишь несколько особенно долгих секунд, пока вытаскивает из переплетённой корзинки несколько упавших сухих веток, прежде чем осознание бьёт её без всякой пощады. Почему её мать не была рядом с ней? Почему за столь долгое время, Охотница ни разу не обмолвилась о ней? Почему Анна вообще заговорила о своей матери именно сейчас? - Детей оставить нельзя. Ответа на свои вопросы Лера так и не узнает. Зато ещё через несколько дней, когда Анна отправляется проверить несколько особенно далёких ловушек на дичь, а Морозова смелеет достаточно, чтобы выйти из дома самостоятельно, пресловутые ягоды она находит под небольшими, грубо сколоченными крестами, торчащими прямо из земли. Точно за раскинувшимися стволами молодых елей, что скрывали избу Охотницы от слишком любопытных глаз и не давали заметить её слишком легко – она просто замечает знакомый яркий сок на желтоватых хрустящих листьях, а когда подходит ближе, то видит и всё остальное. На грубом перекрещённом дереве нет имён или хоть каких-либо дат – лишь торчащие сучья и остатки старой, давно истлевшей от солнца, краски под небольшими земляными горбами. Будучи слишком старыми, покрытые толстым слоем давно перепревших веток и пожухлых трав. Даже бегло, Лера насчитывает больше десятка и каждый крест был всё дальше и грубее предыдущего. Будто тот, кто их делал слишком торопился предать земле то, для чего они были созданы. От злости или от отчаяния уже не так важно – могила оставалась могилой, насколько бы плохо она не была сделана. А то, что это были именно они, Морозова не сомневалась. Крохотные старые игрушки, оставленные у подножья крестов, как память, и рассыпанные рядом ягоды сделали своё дело слишком хорошо. Старая память о покойниках.

Говорят, что это дух, что не может найти своего покоя и стремится забрать его у других. Дети – самая желанная добыча для него. Будучи слишком слабыми, слишком лакомыми. Самыми желанными и единственными, с которыми он действительно хоть сколько-то будет осторожным. Его далёкая колыбельная повисает тяжёлой печальной мелодией, что сулит только смерть. Услышав её в ночи, к утра познает лишь тяжкое гори. Смерть и потерю родного дитя, что уже никогда не вернётся в свою родную постель. Оставив после себя лишь горечь памяти и крест над пустой могилой – зверь забирал свою дань, ведомый лишь собственными животными интересами.

Забирая детей, убивая встрепенувшихся и подоспевших родителей, чья сила никогда не была сравнима с мощью его. Не жалея слёз отчаянных матерей, не жалея отчаянных криков отцов.

Дух забирал то, что было его по праву.

Маленькая игрушка занимает своё законное место подле своих собратьев на самой высокой полке в доме, до которой Лера даже не может толком дотянуться – Охотница ставит её туда сама. Больше не роняя слёзы, больше не горбясь от тяжести, что давила ей на плечи, не позволяя нормально вздохнуть. Даже глаза под маской снова приобретают свой привычный мерцающий блеск и когда они снова обращаются к Морозовой, становится самую малость, спокойнее. Страх занимает своё привычное место, власть снова возвращается в привычные сильные руки. Лера не задаёт вопросов, не пытается лезть в чужое горе. Слишком опасно, как зыбучие, слишком быстро утягивающие пески. Она и так ходила по грани, где шла со Смертью в дикий пляс… И позволять оной вести она точно не будет. Она сделает то, что умеет лучше всего – позаботится. Вновь покажет свою полезность, чтобы следующий день вышел чуть лучше предыдущего. Эта женщина слишком долго была одна. Лере действительно было её очень жаль. Достаточно, чтобы эта жалость начала постепенно менять всё для них обеих.

«Завтра будет лучше»

Из прошлой жизни остаётся только крохотный помятый крестик, когда-то давно завалившийся в карман поношенной формы и бывший для неё той самой «надеждой», в которую верить начинаешь слишком поздно. Единственный достойный подарок от отца, с которым действительно не хотелось прощаться – последняя память о доме, последний приют для отчаявшегося. Не веря в Бога так, как верила родня, но вверяя ему себя по своему, когда становилось по-настоящему тяжело. Когда чужая хватка казалось слишком грубой; непонимание граничило с чистой животной агрессией, а мысль о побеге снова маячила перед самым носом, как лезвие топора, что всё ещё было перепачкано кровью. Лера молилась редко, но когда делала это, старалась вкладывать в свои слова всю себя без всякого остатка. Сжимая плотный металл между пальцев, позволяя немного резковатой текстуре распятого впиваться в кожу, она молилась ему, прося о прощении. За каждую свою ошибку, допущенную случайно или намеренно; за каждый неверный шаг, что кажется, всё быстрее приближал её к гиене огненной. За каждую мысль, о которой думать было грешно, но что с каждым днём становились будто бы ей неподвластны и упорно лезли на первое место. Маяча перед самым носом, будто бы издеваясь над несчастным незадачливым дезертиром ещё больше… И дикий «хищник» под самым боком с этим никак не помогал. Анна будто бы специально старалась сделать не лёгкую жизнь Морозовой ещё хуже. Не физически. Морально. Поступками, что выходили за всякие нормы приличия и от которых кровь то и дело стыла в жилах. Первой их проблемой стала нехватка необходимых ресурсов. Всё, что Охотница не могла найти в охоте, бесстыже и без зазрения совести добывалось воровством и насилием. И если раньше этот дикий зверь совершал подобное неаккуратно, оставляя после себя следы, не оставляющих сомнения, кто мог подобное сделать, то получив в своё распоряжение Морозову, грубость сменилась… Самой настоящей хитростью. Не слишком сложной, почти по-детски простой и хрупкой – Лера воровать у чужих точно ничего не хотела, но последствия о непослушании и уж тем более неудачной попытки добыть то, что Анне было так нужно, было чем-то куда худшим. Даже спустя столько времени, она до сих пор не могла забыть эти подслеповатые светло-карие глаза какой-то старушки, чья голова оказалась слишком небрежно разбита надвое, прежде чем там успела бы поднять шум на двух пойманных воришек. Помнит, как взгляд слишком быстро стекленеет, а покачнувшееся тело с грохотом падает в раскрытые сени, из которых та и выглянула… А потом мир покачивается и в себя она приходит на лавке подле печи, чувствуя как живот болезненно сжимается и ноет, будто её по нему ударили. Лера уже была слишком хорошо знакома с этой болью, чтобы даже попытаться предположить что-то неправильное. Кажется Анна несла её на плече вместе с тем, что им удалось добыть из столь пугающей вылазки. Это же подтверждали и белые пыльные следы на смятой одежде, и пакеты с мукой, небрежно раскиданные по всему столу. Самое же Охотницы видно не было и Лера без всякого зазрения совести позволяет себе хорошенько прореветься от всего пережитого. Вот так просто, почти по-детски – с икотой, воем и слишком сильной жалостью к себе, которой кажется, не было ни конца, ни края. Именно сейчас, когда за ней никто не следил и не мог заметить – зверь слёз слишком сильно не любил, а после всего случившегося маловероятно, что он вернётся в хорошем настроении. Позволяя себе этот короткий миг облегчения… И уже после, как только слёзы иссекают, оставляя после себя ощущение жжения в покрасневших глазах, Морозова делает то, что могло бы ей хоть как-то помочь. Облегчить жизнь в её недалёком предстоящем будущем, даже если ей повезёт и в этом не будет никакой необходимости. Пирожки из ворованной муки выходят вкусными, пышными, с румяными пропеченными бочками. Лера старается не думать об этом едва заметном привкусе стали и слишком большом количестве соли на собственном языке, наблюдая, как Анна с довольным мурлыканьем разрывает ещё горячее тесто обнажёнными клыками. Даже не допускать мысли о том, какой именной ценной было получено это звериное благословение. По крайней мере, хотя бы пища никогда не пропадала и всегда была востребована. Ничего не терялось, всё использовалось до самого последнего конца. Анна её, хотя бы, уважала, а вот всё остальное… Это была их вторая проблема. Всё, что было для Охотницы не интересным, почти всегда летело в огонь – Лера так и не смогла научить эту женщину обращаться с вещами хоть сколько-то деликатно. В избу тащилось всё, что плохо лежало, а что не лежало, практически всегда, забиралось силой и лезвием топора в черепушку. Ей это никогда не нравилось, порождая в сердце слишком крепкую смесь из откровенного недовольства и самой настоящей жалости, но поделать с этим она ничего не могла, даже если бы очень этого хотела. Выживание требовало ресурсов и даже будучи отличным охотником, способным голыми руками завалить медведя, это всё равно не спасало от нужды в самых простых бытовых вещах. Ткани, инструменты, иголки с нитками – лишь малая часть того, что всегда была необходимо. Анна была осторожна и очень чутка с тем, что использовала самостоятельно, но совершенно беспощадна с тем, что ей было не понятным. Морозова с ужасом смотрела, как жадный огонь пожирает совсем новые книги и газеты; как в них горит совсем новая одежда и ткани, что просто не понравились женщине своим цветом. Это было настолько ужасно, что она даже кажется удивлённой, когда Морозова недовольно взвизгивает, замечая на, взявшей огнём, обложке название произведения, что она очень давно хотела прочесть… Уговоры помогали редко – Охотница просто не понимала того, чего Лера пыталась от неё добиться. Ворчала, рычала, держала вещицу как можно дальше от слишком внимательного взора дезертира перед собой. Не желая отдавать её просто так, как ребёнок, требуя что-то взамен. Уходит целая неделя, чтобы понять, чего именно дикому зверю хотелось на столь странный и уникальный обмен. Маленьким безделушки и блестящие мелочи, что могли заинтересовать её темные глаза и не менее тёмный разум, удавалось находить довольно редко. Охотница тащила всё, что имело хоть какой-то отдалённый блеск и уже после, будучи сытой и более-менее чистой, разбирала свою добычу на «нужное» и «бесполезное». Иногда добычи было так много, что даже Лере разрешалось помочь и она слишком быстро понимает, насколько это было… Полезно. - Смотри, какое блестящие колечко. Красивое, массивное. Нравится? Тогда не кидай эту книгу в огонь, а лучше возьми и посмотри на него. - Какая яркая серьга. Тебе нравится? Хорошо, оно твоё. Но пожалуйста, оставь вот эти ткани для меня. Из них получатся хорошие заплатки... И дальше, дальше, дальше… Пока это не стало нормой. Пока это стало не просто привычкой, а заученной командой, от которой Лера прятала улыбку за поднятыми ладонями, лишь бы не было так заметно. Когда Анна буквально научилась «слушаться» ради необходимых ей блестяшек, что для самой Морозовой были совершенно бесполезны. Что она брать не хотела и охотно отдавала без просьба, когда вместо недовольного ропота слышала слишком агрессивный рык и короткое «Отдай», повисшее в воздухе слишком явной угрозой. Всё, что находила Охотница всегда было её. Абсолютно всё. …кроме одной единственной вещи. Лишь единожды Анна оказывается достаточно миролюбива и благосклонна, чтобы сделать ей по-настоящему ценный подарок. Подарок, что не истекал свежей парной кровью прямо ей на ноги и что ей отдают полностью добровольно, грубо протянув его ей за край порванной верёвки. Лера почти осоловело моргает, позволяя небольшому короткому ножу в ослабшей и дрогнувшей ладони, уткнуться краем в старенькую разделочную доску. - Это… Мне?... На испещрённых губах самая настоящая улыбка, которую язык никак не поворачивался назвать оскалом. Довольная, полная какой-то слишком откровенной гордости… Будто Охотнице самой нравилось то, что она делала, даже несмотря на то, что добытый «дар» явно был именно тем, что ей нравилось больше всего – очередная яркая блестяшка для её многогранной коллекции. Впервые она кажется настолько человечной, что всякий, даже самый сокровенный страх ненадолго отступает и Лера даже думает о том, чтобы просто от него отказаться. Не побояться сказать «нет», ведь она уже прекрасно знала, как легко и быстро менялось настроение столь дикой опасной женщины, что может протягивать к тебе руку, а буквально в следующий момент вцепиться ей в твои волосы и недовольно зарычать. Просто потому, что ей что-то не понравилось. Просто потому, что что-то потревожило её слишком шаткий покой. Она даже размыкает губы, стараясь придать своему голосу достаточно уверенности и мягкости, чтобы отказ звучал достаточно «комфортно» и «дикий зверь» не впился в её горло зубами… Кулак с силой утыкается ей в грудь. Не достаточно, чтобы ударить, но слишком ощутимо, чтобы сбить с неё спесь. «Блестяшка» издаёт мягкий металлический треск и Морозова впервые обращает на неё чуть больше своего внимания – она так и не рассмотрела её, а ведь это стоило сделать с самого начала, прежде чем даже пытаться так некультурно «отказываться». Первое, за что цепляются глаза – довольно крупное массивное кольцо, на котором, кажется, было что-то написано. Лера щурится, склоняет голову как слишком заинтересованный щенок от одного плеча к другому, но сколько не пытается, всё равно не может разобрать выбитую надпись на металле. Слова оказываются слишком витиеватыми и резкими, даже несмотря на свой размер, а потому она просто наблюдает, как блестящий, но чуть деформированный металл блестит от солнечного света и как мелкие царапинки на его боках рассказывают целую историю того, что ему пришлось пережить. Для её пальцев оно было слишком большим, а для рук Анны оно кажется слишком маленьким – он был идеальным именно так, будучи очень странным, но всё же, довольно привлекательным кулоном. Рядом с ним, зацепившись когтистым вытянутым «пальцем» за плотный ободок кольца, висела растопыренная медвежья лапа. Тяжёлая массивная печатка, отлитая явно каким-то особенно умелым мастером. Края его заточенных когтей были настолько острыми, что казалось, легко могли проткнуть собой не только кожу, но и даже самую плотную ткань. Извилистые линии на его «ладони» казались настолько завораживающими, что Морозова всё-таки ни сдерживается и очень осторожно касается его пальцами. Едва-едва, почти сразу ощущая какой-то слишком неестественный холод от тёмной стали, будто его только что вытащили из самого глубокого и давно закостенелого льда. Касается и тут же отдёргивает руку – обжигает почти по-настоящему. Слышится очень низкое, почти утробное урчание. Кулак снова тычет, но чуть осторожнее. Слова Охотницы впервые звучат настолько звучно и весело, что это пугает ещё больше, чем откровенные угрозы. - Подарок от хорошего друга. И почему Лера не может перестать думать о том, что она уже видела этот кулон однажды? - Друга? - Охотник не убивает охотника. На этом разговор был закончен. Подаренное украшение оказывается слишком тяжёлым и массивным – оно тянет голову Морозовой к земле, будто призывая её безвольно к чему-то подчиниться. Своей слишком несчастной участи, Анне или ещё кому-то, о чьём существовании она даже не знает: уже не так важно. Металл, согретый теплом избы, был очень тёплым, приятно шероховатым на ощупь и в какой-то мере, даже успокаивающим. Почти как объятья очень старого друга, что просто стремился утешить и напомнить, что ты в этом мире был не один… Но что-то в нём слишком упорно было не так. Что-то такое, что нельзя было увидеть, но можно было лишь ощутить, держа его в пальцах и позволяя ему тихонько звенеть на потёртой плотной нитке. Охотница оказывается благосклонна и лишь тихо наблюдает за тем, как «маленькая блестящая безделушка» отправляется на небольшой кривоватый гвоздик, удобно торчащий рядом с печью. Как чуть грязноватый металл покачивается и снова звенит, прежде чем окончательно затихнуть – Морозова искренне и виновато улыбается. - Можно… Оно будет здесь? Для нас… Двоих? Вместо ответа – вполне мирное согласное сопение, что кажется почти без меры довольным. Ощущений объятий никуда не пропадает, так и оставаясь приятным грузом на плечах, но этой неприятной тяжести больше не ощущается.  Эта вещь была не её и оставалось лишь гадать над тем, что стало с его владельцем или владелицей. По крайней мере, по мимо этого странного «дара», зверь миролюбиво приносит ей целую стопку каких-то слишком разномастных книг, даже не пытаясь их перебрать самолично. Она впервые спокойно предлагает своей гостьей забрать часть её «добычи» себе, не то как немую благодарность за всё то, что Морозова делала для неё всё это время… Не то просто желая подобного по каким-то своим, далёким и слишком тёмным прихотям. По крайней мере, это всё равно лучше, чем просто сгореть в огне без какой-либо более глубокой пользы. Анна всё равно не понимала того, что в её руках было лишь бумагой для растопки, когда как в руках Леры… Всё это было слишком сложным для буйного лесного создания. Привыкшего к простоте и выживанию, высокий сложный слог кажется ей почти самым настоящим проклятьем, что слишком некрасиво срывалось с губ. Она лишь единожды осторожно садится рядом и лишь одними поблёскивающими глазами из-за прорезей маски просит Морозову почитать вслух. Не привычные сказки, что она изредка сама несёт к ней, а после долго и очень внимательно слушает, прекрасно зная, чем они кончатся… А вот так. Просит почитать то, что девушка прямо сейчас держала на своих коленях, осторожно держа тонкий лист желтоватой бумаги на раскрытой ладони. Буквально тычу в книгу пальцем и издавая звук, заставляющий уголки губ Леры весело подпрыгнуть – она видит в этом жесте маленького ребёнка, что упорно хотел казаться таким же взрослым, как и его родители. - Конечно, я почитаю для тебя… И Морозова читает. Медленно, вдумчиво, стараясь как можно лучше удерживать голос от слишком откровенной дрожи. Даже стараясь подобрать как можно более простые слова, чтобы Охотница могла действительно понять, о чём был рассказ в столь маленькой и несуразной для неё книжке. Жаль, что на деле это помогает ровно никак – чем мягче и проще становились слова, тем длиннее становился рассказ и тем всё более недовольнее становилось лицо женщины рядом с ней. Между глаз появляется тяжёлая некрасивая складка; губы некрасиво кривятся, будто Анна лизнула половинку только что разрезанного лимона. Весь её вид становится каким-то напряжённым и недовольным, а уж когда одна страница заканчивается и Лера пытается её перелистнуть, маленькая книжка с безымянным автором на потрёпанной обложке оказывается прибита к щербатому столу маленьким метательным топориком. Морозова не успевает даже толком испугаться, только лицо становится белым-белым, а алый платок на макушке тихонько сползает на резко поднявшиеся плечи. Проходит секунда, прежде чем уже в неё не очень аккуратно тычут острым длинным ногтем, что следовало срезать и она слабо шипит от подобной грубости, чувствуя под ладонями давление. Корешок уже слишком хорошо знакомой сказки, что буквально подсовывают ей под пальцы с намного более заметной осторожностью и даже какой-то нежностью. С едва заметным глубоким урчанием и аккуратно склонённой головой, из-за чего жар чужого сильного дыхания чувствуется слишком хорошо на белой, как молоко, коже. Морозова прекрасно знает, что всё это было лишь потому, что Анна всегда жаждет скорее посмотреть на яркие картинки внутри подобных книжек, нежели действительно послушать их истинный рассказ… Но даже этого оказывается достаточно, чтобы скулы молодого дезертира неожиданно заалели, а голос, что вновь наполнил стены тёплой избушки, всё же, начал предательски дрожать. И дрожит он до тех пор, пока свеча на столе не догорает до самого конца, а тепло Охотницы снова не становится опасным. Зверь был сыт лишь частично. Доволен лишь на какое-то время перед новым, более тяжёлым, днём.

«Завтра будет лучше»

Время неумолимо шло вперёд. Дни сменялись неделями, месяца – временами года. Терпение и послушание окупалось, приносило свои плоды. Чужая злость постепенно подтачивалась, будто слишком острая галька в быстро бегущей реке. Это начало приносить Морозовой какой-то слишком извращённый покой. В особенно хорошие дни, Лера была практически полностью довольна тем положением, в которое сам Бог решил её загнать. Хотя это и случалось довольно редко, но чем дольше дни сменялись днями, а недели плавно переходили в месяцы, это начинало происходить всё чаще и что самое приятно – длилось всё дольше. Всё чаще «легенда из пугающих сказок», хоть и не была к ней добра в том смысле, в каком обычный человек привык обращаться к другому человеку, но зверь теплел. Становился осторожнее и невероятно внимательнее. Хватка Анны всё ещё была невероятно грубой, а желания могли сменять друг друга в какой-то слишком безумной чехарде… Но она всё чаще стала приносить ей полевые цветы, когда охота выходила особенно удачной. Полные длинными сочными стеблями сорных трав и вечно жужжащих жуков, лишь часть из которых не стремилась укусить за пальцы - это было поистине мило. Даже если Охотница до сих пор не могла понять, зачем это было вообще нужно. Ей не нравился их слишком резкий запах, не нравились их яркие цвета и уж тем более не нравились жуки, которые её же и кусали, когда она тянулась к ним… Но ей нравилось то, что Лера с ними делала. Нравились эти совсем тонкие витиеватые веночки, что она плела просто из желания занять чем-то руки. Нравились её неспешные движения тонких аккуратных пальцев, осторожно запутывающих стебли друг с другом; нравился вид самой девушки, что кажется была слишком сосредоточена на своём занятии, чтобы наблюдать за миром вокруг себя. Морозова знала – утром нескольких из венков не будет на месте. Охотница никогда не рассказывала, что она с ними делает, но после того, как она их забирает, она всегда возвращается в родной дом с невероятно обильной добычей. Любой, что только посмеет поманить её слишком чуткий нос и жаждущий разум… Всё чаще она чуть более осторожно садилась рядом, когда после долгого дня, Лера брала в руки одну из своих «не интересных книг» и без слов подталкивала к её рукам помятые листы чуть желтоватой бумаги. Чистые сами по себе, но засыпанные мелкой грифельной крошкой цветных карандашей – Анна недовольно вздыхала, а Морозова могла лишь прятать совсем лёгкую улыбку за корешком собственной книги при виде этого. Она рисует для женщины крошечную карикатурную кошку. Со слишком длинными усами и слишком большими глазами, чтобы оной было легче повторить. Даже деликатно утыкается в мелкие буквы взглядом, когда массивная ладонь берёт карандаш прямо поперёк и сжимает его почти до хруста, прежде чем попытаться повторить то, что теперь было перед её лицом. Очень грубо, часто разрывая бумагу и банально не понимая, как правильно нужно делать – Лера лишь раз была достаточно смелой, чтобы попытаться поправить чужой хват и рискнуть попросить ослабить хватку… И этого ей хватило сполна. Чужая злость даже в таких мелких делах крайне губительна и теперь она просто предпочитает ждать, пока чужое терпение дойдёт до точки кипения и Охотница либо бросит то, что делает, либо предложит ей сделать всё за неё. В этот раз побеждает последнее и Морозова ненадолго откладывает книгу, глядя на протянутый лист с ещё более карикатурной кошкой, у которой явно не хватало лап, глаза и ушей с хвостом. Анна скалится, но не рычит – тёмные глаза остаются недовольными под маской. Самое забавное, именно кошачьей маской, что совсем скоро появляется на бумаге. Не идеально, как получается, но это вызывает достаточный интерес, чтобы Охотница до самой ночи оставалась спокойной и довольной. Благодарность Охотницы – тёплое шумное дыхание, что раздаётся где-то сверху, когда её тяжёлая голова опускается на светлую макушку. Позволяя ощутить, насколько сильным было горло и как тяжело оно подрагивает, когда Анна сглатывает – Лера до сих пор не привыкла к этим странным, но довольно милым проявлениям нежности. Даже к лёгкому подрагиванию, когда чужой подборок будто мягко об неё потирается, вороша и путая волосы до узелков – она не против расчесать и распутать их чуть позже, зато Охотница после выглядит самым спокойным и приятным человеком на свете. Не дёргает за волосы, не рычит и почему-то, совершенно не желает отходить слишком далеко. Всегда рядом как безликая тень, что будет тихо наблюдать и помогать в меру своих сил. Чуть сильнее надавить на нож, чтобы лучина на топку вышла особенно тонкой; аккуратно придержав за талию, когда ноги Морозовой путаются и она спотыкается, не позволяя свалиться на грязный пол. Даже позволяя ей выбрать самые лучшие ягоды из миски, прежде чем она залезет в них сама. Ещё бы она, в такие моменты, тесто из миски есть перестала и Лера бы тогда была поистине счастлива. Его всегда оставалось слишком мало. А ещё она всё чаще… Стала забирать её к себе на тёплую печь. Лавка была грубой, да и в какой-то мере просто неудобной, но будучи не в самых удачных обстоятельствах, и она казалась самым настоящим благословением. Бок печи всегда был тёплым, чтобы не чувствовать холода от случайного сквозняка по ночам, а близость к полу позволяла наслаждаться приятной тихой прохладой, не жгущего нос и горло обилием слишком сильного жара. Лера привыкает к ней довольно быстро – усталость и постоянный страх изматывали тело и как только голова касалась сложенных рук, уже ни о какой твёрдости под собой думать уже не хотелось. Тем более, это была хоть какая-то безопасность, если вдруг хозяйка дома проснётся не в самом лучшем настроении и попытается потянуть к ней свои сильные, но такие опасные руки. Это всё равно бы её не спасло, но хотя бы мысль о возможности сделать шаг первой немного успокаивала. Она правда была не против этого маленького места для себя, столь благосклонно выделенного ей женщиной, что кажется, одним взмахом топора могла срубить целое молодое деревце целиком. И чёрт, как же Лера оказывается удивлена и напугана, когда в один из вечеров, когда полная луна уже касается крон высоких деревьев, «зверь» довольно сопит над её макушкой. Очень тихо, глядя поверх её головы прямо на небольшую стопку уже прочитанных книг, на самом верху которой так и осталась лежать открытая сказка, что Морозова для неё читала. От тепла чужого дыхания длинные светлые волосы щекочут девушку нос и она фырчит, стараясь заправить выбившиеся пряди обратно за ухо… Но как только рука поднимается, чтобы это сделать, грубая хватка смыкается на её запястье и почти догоревшая свеча в старенькой щербатой миске оказывается грубо затушена. Безумная сила дёргает её вверх и куда-то в сторону, и Лера лишь успевает сдавленно замычать, когда что-то массивное «ударяет» ей прямо в живот. Выбивая из неё весь воздух и даже переступая грань дискомфорта и принося боль – Анна закидывает её на плечо как мешок с картошкой и точно так же сбрасывает её прямо на цветастое колючее одеяло, постеленного поверх растопленной печи. Грубо, уверенно и явно целенаправленно: Морозова встречается с её взглядом случайно, буквально, столкнувшись с женщиной нос к носу, и даже так умудряется это понять. - Это… Что?... Она едва успевает отползти в сторону, почти вжавшись спиной в шероховатую стенку из массивного сруба, прежде чем на её место опускается тяжёлое тело Охотницы. Почти как медведь, что пытается найти в своей берлоге самое мягкое и удобное место – одеяло под ней комкается, она сама рычит и ворочается, наполняя небольшое пространство между ними шелестом ткани и редким хрустом слишком больших напряжённых суставов. И это продолжается настолько комично долго, что даже страх начинает постепенно отступать, сменяясь более простым непониманием… Прежде чем Анна полностью обмякает и довольно укладывает сцепленные ладони прямо на свой живот. Лера невольно вздрагивает, когда точёное лицо с, так и не снятой, маской зайца поворачивается в её сторону. Отрытая часть губ лишь едва видна из-за наступившей темноты и даже так на ней нет ни улыбки, ни хоть какой-либо нотки веселья. Израненный уголок губ дёргается, слегка шевелится. Тяжёлая челюсть ходит с места на место, будто пытается успокоить слишком ноющие зубы, прежде чем очень медленно раскрыться и… - Спать. Она не знает, сколько проходит времени, но Лера смотрит на женщину до тех пор, пока темнота не заполняется довольно уверенным и хрипловатым храпом. Пока массивная грудь не начинает мерно подниматься и опускаться, а из того самого уголка повреждённых губ не начинает стекать совсем небольшая каплям тёплой густой слюны. Пока луна где-то за далёким окном смещается настолько, что её больше не видно из-за деревьев, а небо начинает постепенно приобретать всё более и более светлые оттенки. Всё внутри девушки кричит и бьётся в самой настоящей истерики: от страха, от негодования, от банального не понимания того, что только что произошло. Место на печи было хозяйским, в какой-то мере, невероятно интимным. Анна всегда рычала на неё и угрожающе скалила зубы, даже когда Морозова просто хотела снять с печи это старое одеяло и отбить его от пыли, пока солнце было ещё высоко. Даже не пытаясь и уж точно не рискуя – она никогда не пыталась забраться на чужое место, предпочитая и то, что ей дали. Деликатно, да и из-за банального неудобства – на печи всегда было слишком жарко и там явно было не так много места. - Господи… А теперь её буквально вынудили оказаться на ней и лишь одного Бога стоит благодарить, что лишь затем, чтобы поспать. Зная Охотницу, та могла сотворить с ней всякое… В частности то, о чём думать сейчас точно не стоило. По крайней мере, одеяло было достаточно мягким, чтобы совсем скоро она тоже смогла погрузиться в сон. Не стоило обесценивать чужую доброту, особенно ту, что предлагают в раскрытых когтистых пальцах. И со временем, Лера привыкла даже к этому. К этому внезапному «потеплению», когда, хочет она того или нет, её без всяких разрешений утаскивали на печь, когда пора было спать. Привыкла даже к шарящим грубым рукам, что могли прижать её сквозь сон так сильно, что она могла слышать, с какой силой билось сердце в чужой расслабленной груди. К слишком сильному жару, любой грубости и даже тому, что было совсем-совсем редко и о чём её матери точно никогда знать не стоит… Эта ночь была такой же, как и десятки точно таких же до неё. Тихой и тёмной, полной сухого сильного жара, от которого иногда становилось действительно трудно дышать. Печь всё ещё была невероятно горячей и лишь плотное ватное одеяло спасало от невероятно разгорячённого камня и последующих от него ожогов. Оно было колючим и теплом, даже в какой-то мере мягким, чтобы иметь возможность усталому телу уснуть, а разуму ненадолго отвлечься от бесконечной череды слишком тяжёлых мыслей. Шумное дыхание под боком было таким же, как и всегда – сильным и резким, будто стараясь заставить весь мир вокруг себя содрогнуться после каждого своего выдоха. Грудь Анны мерно поднималась и опадала, а голова так и оставалась низко склонённой на комковатой подушке – казалось, ничего не могло её потревожить. Даже когда Морозова ёрзает, не то пытаясь найти себе место поудобнее, не то пытаясь подняться, её сон кажется таким же крепким, а хвалённые инстинкты не срабатывают от первого, даже самого крошечного, толчка… По крайней мере, ничего в положении Охотницы не меняется и небольшая тревога, что поднималась по груди волной, точно так же по ней и спускается. Она точно не хотела будить сонного зверя, даже если бы это вышло случайно. Но, почему-то, именно это и получается сделать. Анна не спала – Лера видит блеск её глаз даже сквозь слишком густую темноту. Её дыхание всё так же остаётся шумным и сильным; тело всё так же остаётся расслабленным и, в какой-то мере, ленивым, но этот взгляд, что теперь безотрывно следил за каждым действием девушки рядом… Она смотрит на Морозову так, будто впервые пытается увидеть в ней что-то или кого-то совершенно другого, а не ту, кем она являлась. Кого-то хоть и не равного себе, но того, кто явно был ей дорог немного больше, чем тихо звенящая безделушка-подвеска у печи. Больше, чем каждая тихо хранимая сказка в закрытом потёртом шкафу; дороже старых детских игрушек, аккуратно спрятанных в иссохших кольцах верёвок с глубоким вишнёвым отливом на своих концах. Она смотрит на неё ни как убийца; ни как зверь и даже ни как «дикая тварь из дикого-дикого леса». Её глаза темны, напряжены и как-то слишком сильно держат в своих тисках, не разрешая даже от них отвернуться. Одна попытка и тебя сожрут прямо там, где ты лежишь. Просто потому, что ты посмел допустить эту маленькую глупую ошибку и показать свою слабость более сильному. Лера сглатывает и почти видит, как чужой взор слишком внимательно следит за тем, как двигается от этого её горло. С самой настоящей жадностью, что расцветает как цветы по весне – примерно так же молоденькие парни глядят на своих не менее молоденьких избранниц. С этой тихой ноткой нежности, откровенного непонимания, что нужно делать и с самой настоящей каплей злости от того, почему ей вообще хотелось смотреть на свою «куклу» подобным образом. - Анна? Тёплая ладонь касается плеча почти до комичного осторожно. Для человека, что привык брать своё силой и не якшался касаться самой Морозовой грубо, от этого хотелось только искренне смеяться. Может быть, если бы они были в другом положении, она бы, может и рискнула показать своё веселье в полной мере… Но пальцы Охотницы любопытные, не желающие давать ей столь глупую возможность наказать себя самостоятельно. Они некрасиво сминают под собой ткань майки, в которой она привыкла спать, до тех пор, пока не добираются до кожи. Давят до самых настоящих следов, будто желая узнать, в какой момент она не выдержит и порвётся, пуская чужое любопытства намного дальше. Будто рассматривая у пойманного кролика лапы и пытаясь понять, как именно они работают – Лера так и не может понять, что она должна от всего этого чувствовать. Есть страх, что кажется успел стать её второй натурой и был совершенно неудивительным. Женщина под боком была слишком нестабильной, а от того ещё более пугающей своей одичалой непредсказуемостью. Есть буйство, что вынуждало молодую девушку всё чаще ёрзать и упорно смотреть в глаза Охотницы, не позволяя себя даже полноценно моргнуть. Почти агрессия, что вынуждает её нарушать установленное природой привило «не смотреть хищнику в глаза, если не хочешь, чтобы он на тебя кинулся». Смотреть и видеть, как Охотнице это почти до одурения… Нравится. И Лера как-то слишком запоздало понимает, что это было только потому, что дикого зверя очень забавила эта маленькая дерзость у своего крохотного котёнка, пытающегося цапнуть более опасного сородича за морду. А ещё есть… Что-то такое, описание чего Морозова просто не могла в себе найти. Оно пульсирует и содрогается где-то за рёбрами, почти до боли тянет сердце. Как яд, что дурманит и делает тебя совершенно бесполезными и таким покорным… Вот только ядами было принято убивать, а от этого, почему-то, становилось лишь приятнее. Особенно, когда дыхание Анны ворошит волосы на виске Леры, а некогда застывшая рука снова начинает двигаться. Прямо за тонкие края, царапая обнажившийся кусок кожи до заметных алых следов. - Анна!... Крохотный помятый крестик, все ещё лежащий в кармане, жжёт Морозовой бедро прямо через одежду. Тяжёлый сильный палец тычет ей прямо между ключиц, вынуждая её перевернуться. Лера подчиняется, даже не задумываясь о последствиях. Даже когда жар печи обжигает ей лопатки прямо через колючее одеяло, а слишком большая ладонь давит ей на грудь, принуждая прижаться к нему полностью: яснее всё равно не становится. Даже когда глубокие и не мигающие глаза нависают прямо над её лицом, позволяя ощутить, насколько дыхание Анны, действительно, было невероятно сильным. Сильным и тёплым. Пахшее сталью и кислыми ягодами. Однажды, когда родители были достаточно благосклонны и совершенно не тревожны, они с Ниной забрались под мамино цветастое тёплое одеяло и тихо-тихо обсуждали то, о чём обычно говорят «только взрослые». То, что не для их юных ушей, но в то, что старые бабки с радостью суют свой нос, когда приходит время и совсем молоденькая пара должна скрепить свой союз не только словами, но и делом. То, над чем обычно держат свечку и Лера искренне не понимала, зачем вообще это делать, вмешиваясь в чужую жизнь – Нина говорит, что подобное редко заканчивалось чем-то хорошим. Молодые парни были невероятно глупы, чтобы держать свою природную силу и желание в хоть какой-то узде, а совсем молоденькие девушки были слишком напуганы перспективой получить от молодого муженька наказание за то, что ему что-то не понравилось. Неудивительно, что на утро на лице одного расплывалась довольная улыбка, а на коже второй расцветали свежие следы самых некрасивых «цветов» на свете. В браке, что были выданы насильно, редко вообще что-либо было хорошо – Лера даже не стала бы проверять, чем это могло для неё бы закончиться. С её удачей проще было бы бегать на передовой с голыми руками, обмотавшись во вражеский флаг: шансов на хоть что-то хорошее было бы всё равно больше. Лера не знает, откуда Нина знала столько подробностей того, что происходило по ночам «за закрытыми дверями», но даже не пытается её остановить, когда та рассказывает. Когда её тёплое дыхание звучит быстро-быстро, как у крохотной мышки, а глаза горят как две невероятно яркие звёздочки, желая поделиться столь личными подробностями, она не может найти в себе силы её остановить. Она говорит самой себе, что это всего лишь потому, что голос подруги был приятным и сладким, а слушать его было невероятно приятно. Почти как песня – даже неудивительно, что её отец так гордился голосом своей дочери и хватался им каждый раз, когда выдавалась такая возможность. Она говорит, что это просто потому, что это была её подруга и прерывать её не хотелось. Им редко удавалось встречаться именно так, без чужих глаз и ушей, а потому каждый подобный момент ценился с невероятной силой. Она говорит… Но на деле, просто улыбается самыми уголками губ и лишь отмахивается, когда Нина указывает на её покрасневшие, от смущения скулы. Подруга рассказывает много, но Лера запоминает лишь главное. Запоминает грубость и жадность. Торопливость и стремление сделать всё, чтобы получить собственное удовольствие. Грязное, дикое – она рассказывает ей всё в особенно ярких красках. Ведь редко, кто делал что-то иначе. Редко, кто был достаточно терпелив и умён, чтобы «сделать всё так», чтобы после за тобой бегала большая часть девок на деревне. Будучи выданной замуж насильно – ожидать чего-то большего было почти богохульством… И чёрт возьми, она была уверена, что женщина перед ней была почти ничем не лучше тех самых «мужей», что всегда стремились лишь к одному. Что и она, стремясь получить своё любыми силами, получит это, даже если Лера скажет «нет». Даже если, где-то глубоко-глубоко что-то внутри её груди содрогалось и ёрзало лишь от одной мысли о делах, о которых чистые сердцем и душой девушки думать никогда не должны. …а потому она искренне не знает, радоваться ей или бояться ещё больше, когда Анна оказывается совершенно другой. Ничем на оных не похожая. Тяжелая ладонь замирает над самой грудью – не дрожа, держась ровно, раскинув во все стороны сильные мозолистые пальцы. Оставляя между собой и тонкой тканью слишком крошечное, но всё же расстояние, за которое Лера невольно цепляется глазами и никак не может отпустить. Ожидая удара или слишком грубого прикосновения, как Охотница привыкла это делать по своей природе; давления, от которого наверняка снова останутся на коже синяки. Просто не умея действовать мягко, но всё ещё желая ощутить то тепло, которого она лишилась очень и очень давно – Морозова не могла винить существо, что хотело ласки и тянулось к нему всеми силами, но царапины и следы от этого всё равно меньше не болели. Грубость Анны оставалась грубостью несмотря ни на что… А потому когда ладонь опускаются, приминая под собой её форменную майку вновь, Лера не может не вздрогнуть. Слишком откровенно и видно, из-за чего с чужих приоткрытых губ срывается немного недовольное, но вполне утешающие роптание. Очень мягкие, почти любовное. Морозова от него почти задыхается. Даже это было чем-то далеко за пределами «нормального». Но зверю этого было слишком мало. Она пробует снова, но в этот раз куда увереннее и куда жёстче. Костяшки пальцев грубы, но щёк касаются осторожно – Лера слишком хорошо чувствует, насколько они были тёплыми и шершавыми. Медленно, позволяя насладиться каждым сантиметром куда более гладкой и мягкой кожи, которой у самой Охотницы не будет уже никогда. Позволяя пальцам плутать и спускаться всё ниже, сминая под собой каждый сантиметр чужого тела. Они скользят по дрогнувшему горлу, пощекотав его кончиками чуть более длинных ногтей; касается выпирающих косточек ключик, без боязни проникая под тонкую ткань одежды. Касаясь куда напористее, чем изначально и буквально следя за каждым прерывистым вздохом, что Мороза буквально не может сдержать без дрожит. Впитывая его как губка и явно наслаждаясь тем, как именно они звучат – из сильной груди Охотницы слышится слабое ритмичное мурлыканье, когда девушка под её рукой дрожит особенно сильно, а раскрытая ладонь двигается чуть дальше под ткань. Прямо к месту, где сейчас быстро-быстро билось маленькое заячье сердечко, ведомое чувствами, что ему были приятны, но невероятно противоречивы. И дальше, дальше, дальше!... - С-стойте!... – темнота наполняется голосом, что кажется для Леры совершенно чужим. Слишком странно и звонко он для неё звучал. - Подожди же!... Дыхание Анны терпкое, всё ещё медленное и шумное после столь недолгого сна. Оно ворошит тонкие волосы на висках девушки, когда оказывается к ней слишком близко – это одновременно пугало и лишь совсем на каплю успокаивало. Как мать, что пыталась успокоить своё дитя своим теплом и присутствием. Своей любовью, что для Охотницы была настолько извращена и испорчена, что на материнскую походила лишь с огромной, просто невероятной натяжкой… Но всё равно оставалась любовь. Анна даже близко не была матерью, хотя Лера прекрасно видела, насколько та к этому стремилась и проявляла свою близость так, как умела… Но матери не трогают своих дочерей вот так. Матери не дышат так тяжело и надсадно, не то пытаясь от чего-то отдышаться, не то жажда прочувствовать на вкус весь тот страх и смущение, что теперь густо витали в воздухе. И конечно же, матери не пытаются гладить своё дитя там, где запрещено самим Богом! Всё это было… Совсем… Совершенно…

НЕ ПРАВИЛЬНО!

Это, ведь, было очередным её испытанием, верно? Очередным наказанием за то, что она не оказалась достаточно смелой и не приняла собственную судьбу. Ни одну, ни другую. Не выбрав решение родителей и не став послушной мирной бабой, что до конца своих дней должна была прислуживать своему милому мужу и растить их драгоценных детей. Не став солдатом, что мог либо добиться победы и свободы для своей Родины, либо смело погибнуть в какой-нибудь особенно глубокой братской могиле, пытаясь это сделать.  Её судьба была лишь испытанием, что Бог послал ей. За каждую её ошибку и все последствия, что она до сих пор отказывалась принимать в полной мере. Даже молитвы были в таких делах бессмысленных, хотя Лера и пыталась, вспоминая давно заученные слова, что со временем стали всё больше забываться. Молясь сердцем, молясь всей своей слишком неудачной душой – это почти не помогало. Лера знала порядки и то, как многие строго к ним относились. Знала, как должно быть правильно. Тихий стон срывается невольно, подчиняясь даже не ей, а тому тёмному и опасному, что тихо тлело где-то глубоко-глубоко внутри её сердца. Лера просто не успевает его поймать, когда сильные пальцы жёстко тянут ткань майки, превращая её в некрасивые волны и почти с остервенением пытаются добраться до самого мягкого и беззащитного. Будто проверяя границы, которые ещё не были тронуты, но в которые Охотница жаждала зайти, подчиняясь лишь своему инстинкту полного контроля – её рука на животе ощущалась слишком остро и опасно, даже несмотря на то, что кажется, старалась быть крайне осторожной. Ткань была ненавистна, её можно и кажется, очень хотелось порвать, а вот тонкая кожа и плоть под ней – нет. Глаза под маской темны, почти не читаемы, а темнота вокруг остаётся бездонной и слишком жаркой, чтобы даже пытаться в ней хоть что-то разглядеть. Почти сводящей с ума и заставляющей разум путаться в собственных мыслях. - Аннушка… Это была всего лишь проверка на прочность. Тест, в котором она должна была отличиться, чтобы простить саму себя за содеянное. Показать, что она всё ещё достойна быть прощённой несмотря на то, что успела натворить для семьи, страны и самой себя. Всего лишь глупая, но необходимая проверка… Но тогда почему её сердце билось так сильно от всего этого? Почему дыхание сбивалось и она совершенно не могла его контролировать? Почему от прикосновений этой женщины становилось так тепло, что даже жар печи переставал казаться таким сильным? Если Бог был против этого… Почему она испытывала всё это? И почему она, чёрт возьми, буквально задыхается и не сдерживает крика, когда слишком большая мозолистая рука добирается до её бедра и сдавливает его с такой силой, что легко могли бы его переломать? Ведь почти не было больно. Было лишь невероятно стыдно.

…и лишь совсем немного…

…совсем-совсем чуть-чуть…

…Лере было хорошо…

Лицо горит и она отворачивается, пряча его в ладонях. Морозова даже не слышит предупреждающего рычания или хоть какой-то попытки что-либо сказать – лишь влажное шумное дыхание всё ещё говорило о том, что Анна не отстранилась. Что она всё так же близко и она всё так же опасна, если не быть с ней достаточно уважительной или того хуже, грубой. Что она без труда может схватиться за топор и разрубить им в приступе ярости всё, что только попадётся под руку… Лёгкий шелест ткани и чуть более явная тяжесть на груди вынуждает девушку выдохнуть. Тяжело и надсадно, пытаясь спрятать в этом весь свой страх и смущение, от которого почти становилось плохо. Пальцы совсем немного расходятся, позволяя напряжённым глазам видеть даже сквозь темноту – тонкую цветную занавеску треплет сквозняк, пропуская внутрь спёртой темноты немного лунного света. Его достаточно, чтобы рассмотреть большое усталое лицо, расположившегося чуть повыше её живота. Уткнувшись в него подбородком, позволяя рукам блуждать совсем не долго, пока те не находят своё место возле её бёдер. Сонливо, устало, теперь стремясь просто согреть, чем сделать что-то, о чём Морозова даже старается не думать (по крайней мере, большей частью себя. Да видит Бог, она всё ещё брыкается!) Эта женщина устраивается на ней как на собственной маленькой подушке, что могла ускользнуть из рук, если будешь не слишком внимательным. Удерживая свой вес достаточно, чтобы не раздавить, но не настолько, чтобы позволить той снова двигаться слишком свободна – Лера даже не знает, радоваться ли ей от этого или плакать. - А-Анна?... Вместо ответа лишь тихое глубокое фырчанье. Очень-очень тихое, ворошащие её светлые волосы, прилившие к влажному лбу, но никак не пугающие. Буквальный и безмолвный «приказ» расслабиться, ведь до рассвета ещё было далеко, а тепло в печи было достаточно сильным, чтобы не пришлось вставать ещё, как минимум, пару часов. Призыв «уснуть», что Лера бы сделала с большой охотой ещё очень и очень давно, если бы не собственные слишком тяжёлые мысли. Руки находят чёрные отросшие пряди, осторожно перебирая их между пальцев и даже стараясь не касаться редких небольших узелков колтунов. Она могла заняться ими утром, если у Охотницы будет на то настроение, а сейчас она может лишь как-то криво улыбаться, почёсывая чужую голову как слишком большому хищному зверю на собственных коленях. Очень плавно и очень медленно, боясь, что любое резкое движение и оный откусит ей пальцы, а то и вовсе всю голову целиком – Анна успокаивается и темнота вокруг перестаёт вибрировать и содрогаться. Снова становится тихо и жар печи полностью вытесняет тепло от чужого слишком откровенного любопытства. Охотница благосклонна и Лера чувствует это самой разгорячённой кожей… И она не дура, чтобы не воспользоваться этой, почти заботливой, возможностью подарить ей «передышку» от собственного неуёмного любопытства, что для женщины на её коленях было слишком характерным. Стараясь учиться новому, стараясь понять то, что ей интересно, даже если это будет грубо. Зверь оставался зверем и мог действовать так, как ему угодно. Уже через мгновение любая пощада и благосклонность могла смениться силой его крупных рук, раскиданных когтей и слишком остро оскаленных клыков. Завтра Анна могла взять от неё то, что потребуется хитростью, лаской или просто повалив её на стол, намотав волосы на кулак ради удобства контроля. Не ясно что, не ясно зачем и даже не понятно для чего именно, но взяв это, потому что хочется и потому что любопытство толкает на безрассудство. Завтра Охотница могла сделать с ней то, что между людьми не принято говорить и что считается зазорным. То, из-за чего старенький крестик в кармане так и будет казаться слишком тяжёлым, а она просто ничего не сможет с этим поделать.

Не сможет.

Не сможет

Не сможет.

Не захочет.

А могла и не сделать. Она могла снова воровать сырое тесто из миски, пока то ещё даже не успело подняться; тихим напевом просить ей почитать или снова уйти на долгую-долгую охоту за очередной особенно крупной дичью. Просто потому, что она так хочет и только ей решать, что будет дальше. Лера Морозова ничего здесь не решала. Кроме, разве что, одного. Когда голова женщины в её руках тяжелеет и край маски давит ей на пальцы, Лера решает, что и правда пора спать.

«Завтра будет лучше!»

Она очень хочет в это верить.

«Завтра будет лучше?»

Она старается в это верить.

«Завтра будет лучше...»

…она в это не верит.

*-*-*

Чернота содрогается, наполняя воздух едким запахом стали и старой древесной гнили. Беззубая звериная пасть раскрывается как капкан, издавая пронзительную низкую трель какого-то совершенно нечеловеческого крика. Отрывистого и длинного – давно мёртвые деревья слабо покачиваются, роняя на землю перед его искажёнными заострёнными «лапами» иссохшие бесцветные листья. Рога впиваются в корни, вырывая из них самые толстые и мясистые куски, что он с жадностью запихивает в горло, пытаясь перебить вкус прошлой дичи. Разъедающий его изнутри как яд; вынуждающий его подвывать как собачонка от того, насколько тот был горьким – поделом, хорошо что сдох. Пусть гниём, как и истерзанное мясо на его совершенно не белых костях. Он недостоин даже страдать в его угодьях за собственную горечь. Дичи вокруг всё ещё было много. Старой, новой, залежавшейся в вечных ледяных снегах. Она звала его к себе куда более сладким запахом, от которого так томительно сводило желудок. Ведя его к себе прямо по свежей тропе, что была оставлена совсем недавно, будто специально для него. Увенчанная отбитыми пулями, шкурами и лишь совсем немного пахла чем-то железным – это было куда лучше зазнавшегося человека, что когда-то попытался возомнить себя богом. Мясо? Он натыкается на него почти случайно – слишком долго кружит по оставленному запаху, ища в нём хоть каплю жизни. Просто натыкается лапой и замирает, слыша как содрогается давно окоченевшее создание, оставленное на милость зверья и богам, в которых оно верило. Оно оказывается слишком ослабшим и побитым, когда когти распарывают слишком плотные одежды, желая добраться до зарытого, под рёбрами, сердца, но он не смеет жаловаться. Даже когда искажённые пальцы натыкаются на лезвие ножа, выпавшего из нагрудного чехла, он лишь довольно мурлычет, не боясь порезов. Благосклонно не пытаясь забрать чужое; не пытаясь даже отодвинуть в сторону, чтобы не мешало – последняя радость для неблагодарно убитого, что он готов ему оставить. Даже когда что-то под его ладонями тихонько звенит давно закостенелой памятной сталью – он всё оставит при нём. Это мясо было невероятно сладким, даже несмотря на давно сгнившую кровь. Игрушка, что будет драться. Нет. Жертва. Больше не храня в себе частиц оставшегося живого тепла, будучи почти обескровленным от полученных ран и уже потрёпанный зверьём – мёртвый, оставленный, никому более не нужный человечишка. Серо-голубые глаза под едва приоткрытыми замёрзшими веками смотрят в небо с тихим благоговением, оставшегося в них на последних минутах своей жизни. Он смотрит в них с радостью ребёнка, получившего свой самый сладкий и желанный приз – он даёт коготкам впиться в обнажённое вырванное сердце, прежде чем поглотить его. Позволяет истерзанному кривому горлу снова сладко замурлыкать. Аперитив перед главным блюдом, удачно попавшийся по пути. Самые лучшие игрушки ещё ждали его далеко впереди. Когда он возвращается на тропу, жажда ведёт его вперёд почти как бешенство. С кровавой пеной на губах и мурлыканьем от того, как скоро он будет сыт. Больше нечего ловить, охотник. Небольшая изба с наклонённым дымоходом, из которого всё ещё вырывается едва заметный сизый дым. Скрипучие двери и запотевшие окна, за которыми скрывается жар и такая желанная жизнь. Половицы, прогибающиеся под его весом, запах свежей выпечки, что вытесняется сталью – никто из них не просыпается, когда его клыки впиваются в горло самой крупной и жилистой. Пустить зубы прямо в горячие расслабленные мышцы, вгрызаясь в артерии и ярко проступающие вены. Не давая той и шанса защититься, оставляя её оружие бесцельно лежать там, где оно было брошено накануне на целую бесполезную вечность. Гнить и медленно разлагаться так же, как и его быстро пустеющие тело хозяйки – он уже знал, кем она станет в его угодьях. То, что она привыкла делать всегда – охота никогда не должна прекращаться. Больше некуда бежать, «солдат». Светлые пряди волос, рассыпанные по смятой подушке. Прижатые к груди руки, сжатые в небольшие, но теперь совершенно не дрожащие кулачки – почти как крошечный заяц в своей крошечной норке. Будучи достаточно расслабленной, чтобы не ощутить ни капли боли и не испугаться. Позволив его раскрытой пасти пожрать её душу и выдернутое сердце с лакомой неспешностью, что ему доводилось делать довольно редко. Всегда приходилось спешить, всегда приходилось торопиться. Время шло, а голод подгонял и заставлял клыки скользить друг об друга в нетерпении. Теперь же у него было всё время мира, что он тратит на эту мелкую сладкую дичь. На эту небольшую грудь, аккуратно сложенные руки и раскрытое бледное лицо, которого не хочется даже касаться. Оставляя его нетронутым и аккуратным, довольствуясь лишь плотью её истерзанного тела. Сладкой-сладкой плоти. С едва ощутимым вкусом яблок и корицы. Она станет чудесным дополнениям к его маленькой испуганной коллекции. Пусть снова побежит, раз так хочет.

Проснись и пой, маленький солдат.

Туман сгущается.

Сущность приветствует свежую кровь в своих угодьях.

***

- Печальная история. - Твоя не лучше, знаешь ли. - Знаю. Но всё равно жалко. Потускневшие, от нехватки солнца, волосы грубо откидываются назад. Лера выдавливает из себя недовольное фырчанье, когда те снова падают на лицо и щекочут колючими краями слишком чувствительную кожу. Поднимает руку, но опускает её обратно – грубые мозолистые ладони уже собирают их в тугой хвост у самого затылка. Несколькими короткими отрывистыми движениями, какими привыкли работать всегда, но стараясь быть настолько осторожными, насколько позволяла их массивность. Морозова не сдерживает слабой, честной улыбки, когда треск огня разбавляется тяжёлыми шагами и поваленное иссохшие бревно скрепит под вновь, осевшим на неё, человеком. Ещё более тихая спокойная улыбка, что она получает в ответ кажется даже приятной, несмотря на то, как искажается длинная полоска шрама вдоль обращённого к ней лица. Кончик ножа снова тонет в мягком деревянном бруске. Лера мягко ворошит носком ботинка кучку опилок рядом с огнём. - Это была моя жизнь. Теперь ты знаешь. - Да. Теперь я её знаю. - Звучишь грустно. Нож уходит глубже, образуя дыру. Девушка перед ней дёргается, что-то грубо хрипя себе под нос, когда острая сталь вгрызается в живую плоть. Морозова лишь вздыхает, когда опускает пальцы на глубокий порез и без боязни сжимает его края. Кровь бежит слишком крупными каплями, но никто из них даже на них не смотрит, позволяя им спокойной стекать на землю между их ног. Лера склоняет голову. Израненная ладонь сжимает её пальцы почти сожалеющее. Они обе знают, что к «рассвету» этой раны уже не будет. Как и их обеих. Следующая их встреча могла случиться очень и очень не скоро. - Ты же понимаешь, что твоя история ещё не закончена, маленький солдат? Мне грустно лишь потому, что это далеко не конец твоего рассказа, ведь здесь… Здесь закончить его с хорошим концом не получится. И поэтому мне жаль, Лера. Мне очень и очень жаль. Она закрывает глаза, позволяя свету костра затихнуть и кучке опилок раствориться в небытие. Она знает, что прозвучит дальше. - Она ведь тоже здесь, понимаешь? - Я догадывалась. Лера Морозова хотела только бежать. - Завтра будет лучше, да? Но бежать уже было некуда. - Завтра будет лучше.