Исповедь

«Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нём» 

— Не уйдешь?  Сходит обморочный след, телу Оскара возвращается власть над движениями. Первое, что он делает — проводит ладонью по каштановым волосам и опускает ошеломленный взгляд. Только бы не смотреть на человека, который задает ему вопрос. Пять жалких минут отделяют его дом от Ратуши, и пять шагов — от Джорджа, на чьем лице слезой блестит печаль. В голубых глазах, сквозь лучи света, минующие витражное стекло окна под сводом, виднеется багровая тень боли. Бледные веки краснеют, когда люди срываются на плач. Оскар успевает разглядеть тень до того, как его собственные, янтарные глаза, встречают холодный белый мрамор под ногами.  — Я… — Пауза короче секунды, легкая дрожь в тонком запястье, что уже касается затылка в волнении. — Я только вошел.  Джордж усмехается, и луч ловит небрежность его светлого локона. Оскар всё не решается повернуть голову в его сторону вновь. Ему следовало уйти, как только он осознал, что не один. Как только увидел силуэт на дубовой скамье, седьмой по счету от лампад алтаря.  — Эхо страшный враг тайнам. — Голос Джорджа ровный. Сторонний наблюдатель этой сцены назвал бы его роботом. Но их жизни мчатся со скоростью света, если брать во сравнение случайных прохожих, и не для них, для большинства, собранность будет чертой, ради которой эмоции кроют на стальной засов. Прячут словно письма неизвестного адресанта и постепенно забывают, как извинения первой любви.  — Я слышал твои шаги, не стоит лгать в таких местах, Оскар. — Но Джордж всегда был вопреки. Исключительным. Странно сочетал в себе прелесть естественности в том, что касалось сердца, и точный, порой даже корыстный, просчет упрямой логики. Оскару остаётся лишь с замиранием сердца помнить о том, как этот человек смотрит вперед по коварной линии асфальта на бешеной скорости, а спустя часы — на собеседника, со льстительно нежным трепетом. Так по-разному, и так затягивая в плен одним взмахом ресниц.  Оскару из плена выбраться не удаётся, он пробует с високосного Рождества. Сколько бы он не прилагал усилий, чары похитителя находят и манят даже в самом негаданном убежище от посторонних глаз. От его восхитительных глаз. Оскар делает усилие над собой — легкий шаг вперед, в две стопы, расправляя в смятении опущенные плечи. Янтарь карих глаз встречает испуганную непоколебимость голубых. Она Оскару вовсе не знакома. Касание резины о кафельный пол и правда разносится по зале, секундой позже — с нежеланием отражается от светлых стен. Оскар знает, что Джордж не из тех, кто перекраивает собственные чувства, чтобы подстроиться под цепкую хватку чужих ожиданий. Но одно дело дать волю слезам перед десятком камер, а другое — наедине с собой, пока за спиной лик твоего греха, а не толпа тех, кто готов доказать твою важность. Пока перед собой видишь лик всепрощенной воистину, которая сама простит тебя, каким бы ты ни был.  Совсем другое дело — обнажить помыслы перед одним из тех, чьи возможности и неудачи спутали твою жизнь. Загнали душу в тихое, святое пристанище.  — Тогда, я всё видел и слышал. — И это смело для человека, чьим единственным желанием в час ясности лиц, остается спасти Джорджа от каждого, кто приложил руку к его нахождению в доме милосердия всего княжества. Оскар нервно сглатывает в понимании — к списку малюемых внутренним миром Джорджа чудовищ, он может отнести и себя.  Джордж поджимает губы. В том, как его правая рука смело касается спинки, как он коротко делает глубокий вдох, и отрывисто кивает в направлении белокаменного образа матери Иисуса, — в этом видно не столько былую уверенность, сколько попытку достойно сдаться.  — Полагаю, моя очередь говорить откровенно. — Ты не обязан, если не хочешь, — Оскар спешит произнести в ответ отстраненно, но вежливо, чтобы не выпалить трепещущее под ребрами: «Я готов выслушать». Так не хочется растерять всё, что он выстраивал в себе месяцами, изредка появляясь на том месте, где теперь сидит причина его бессонных ночей. Странной иллюзией тень вокруг них сменяет свет. Словно путь солнца по неизменному кругу почти завершился, а не застыл вместе с их уверенностью. Или так чудится только Оскару.  Джордж моргает дважды, глядя на него, а затем цепляется взглядом за беспокойно дернувшуюся мышцу под бледной кожей чужой шеи. Ведет по её линии вверх и чуть поднимает голову, чтобы посмотреть прямо в глаза. Оскар делает ещё один маленький шаг вперед, теперь между ними всего три, а кажется, что эта цифра равна световым годам. Насколько далекими друг от друга можно быть в часовне, если один из вас пришел в неё отмолить грешную нежность, а второй… — Давай ты сделаешь вид, что я не озвучивал просьбу остаться и со мной поговорить. — В момент произнесенное предложение так просто стирает между ними треть времени и пространства, что грамотно были возложены ради профессионализма и блестящих карьер. Тело Оскара снова возвращается в тот полусон, в который он впал на пороге несколько сокровенных мгновений назад. И он не может говорить. Горло стягивает, словно это приступ удушья, а сердце бьется быстрее, но он по-прежнему молчалив и старается унять дрожь в тонких пальцах. Левая рука теребит подол его белой хлопковой футболки.  Джордж смыкает ресницы единожды, а затем распахивает их вновь. Кажется, его глаза опять встретятся со слезами, и сердце Оскара пропустит один глухой удар в том беге наперегонки с пульсом Джорджа, что с каждой секундой паузы в ужасе проявлялся бы на бумаге все более сдержанной линией. Оскар не двигается, ведь окутан страхом — один неправильный выдох, и всё исчезнет, останется обрывчатым, полуосязаемым потоком грёз.  Джордж исчезнет.  Но его молчание, очевидно, трактуют неверно:  — Пожалуйста.  Одно слово. Без насмешки в голосе, без попытки вывернуть всё в сторону своих знаменитых саркзама и самолюбия, и остаться в выигрыше. Без всего этого, несмотря на то, что для Джорджа победа сейчас, любая, — самое искреннее и болезненное желание, которое ноет в груди. Его губы размыкаются, и нижняя дергается в напоминание Оскару о том, что он не имеет права оставлять за собой тишину. Теперь с большей уверенностью он шагает трижды, оказываясь рядом с седьмой скамьей. Взгляд Джорджа скользит по его рукам, которые волей их взволнованного обладателя, теперь, держат друг друга, не трогая ткань. Оскар садится рядом с ним. Между правым плечом Джорджа и обрывистом концом лавки оставалось место, которого вполне хватило бы для того, кто готов разделить с ним его печаль. Оскар старается не думать о том, что… Может быть, он не так и хотел одиночества в случайный день июня.  Джордж не шевелится и устремляет взгляд прямо, сквозь череду теней и тёплых полос света, создаваемых небольшими окнами.  Между их телами почти нет расстояния, оно мало на столько же, насколько ничтожно число посетителей старой часовни в жаркий понедельник.  Они касались друг друга сотни раз. Когда завершали гонку на соседних позициях, когда того требовали камеры, которым следовало показать миру красивую картинку в паддоке, через уважение двух соперников… Но теперь, под взглядом мраморной статуи святой Богородицы, ощущалось грехом сократить его в панибратском жесте. Можно смиренно молчать, или дотронуться в светлой искренности, на которую, у Оскара, как он считает, нет и призрачного права.  Он лишь делает глубокий вдох и отзеркаливает Джорджа, — положение его крепких плеч, прямой спины и спокойного взгляда. Только в нём беспокойство, а не боль на пару с принятием уязвимости.  — Прости меня.  — За что? — Джордж слегка наклоняет голову в его сторону, и теперь голос ещё тише, чем был. Почти сакральный шепот. — Разве я не один из тех, кого тебе следует ненавидеть? — Оскар всё ещё смотрит прямо и боится, что дрожь в его голосе станет непреодолимой, и эхо холодных стен его выдаст. — Или, хотя бы, просто… Не хотеть видеть. Сотни раз касаться его руки, зная, что это увидит пол мира, чтобы наедине трястись, словно продрог под ливнем, а не прячешься под вуалью чистоты в месте, куда приходишь за спокойствием.  — Здесь не принято кого-то ненавидеть, и я просил за это прощения. — Джордж подается вперед и ставит острые локти на колени, одно из которых нервно подрагивает. Вверх-вниз. — И попросил тебя остаться… Хотя, даже за той дверью, — он отводит затылок назад, Оскар ловит движение боковым зрением, — ты останешься единственным, кого я не захочу прогнать. — И снова, вверх-вниз.  Оскар хотел бы знать, что ему ответить на это. Он мастер в кратких ответах на пытливые вопросы десятка журналистов. Одни из его реплик разлетаются на вечные шутки, другие — на громкие заголовки и статьи, которые позже всё сообщество их адски жаркого спорта разберёт по словам и буквам. Оскар отчетливо знает, что ему говорить, когда он должен это делать.  Сейчас он может продолжить молчать, ведь, когда слова застывают на языке — лучше стихнуть, и не «мелеть ерунды», как наставляли в его родной школе. Оскару двадцать пять лет, а он всё ещё выслушивает и обязуется запоминать уроки по «разговорам» каждый четверг. Если ты делаешь ошибку в интервью, тебе прилетает за неё и ты заучиваешь новый, правильный вариант, пока на тебя косятся профессионалы в сфере работы с общественностью, а интернет полыхает злющим огнём.  Но Оскар уверен, что любой из экспертов потерял бы дар речи на его месте. Когда ответа просит чувство с сотнями разных граней, с каждой из которых ты рискуешь упасть, но прекратить путь не можешь. С ним не выстроить плана и не подобрать рабочих вариантов на будущее. Оскар в моменте словно несётся по трассе без возможности выжать педаль тормоза. С черной лентой на губах, которую необходимо сорвать. Он обязан это сделать, ведь в школе его научили еще одной важной вещи — незнание не освобождает тебя от ответственности.  Оскар не знает, что ему говорить, но он остался здесь. Он мечтал быть здесь, рядом с Джорджем, говорить с ним о чем-то большем, чем о погоде в субботу и любимом Большом Шлеме. Теперь его мечта, впервые, — не красивая сказка, которой он годами жил в голове, рационально отключив режим «слепой надежды».  Оскар не знает, что ему говорить, но он так хочет. — Мне жаль.  — Не стоит, — Джордж невесело ухмыляется. Его ладони находят друг друга перед бледным лицом, указательный палец  правой руки в привычном жесте цепляет серебряное кольцо на безымянном левой. Оскар не видел его раньше. На одну длинную секунду ему становится дурно. Но Джордж заставляет его разум уйти от одной боли — и душа обливается раскаленным свинцом, когда он продолжает: — Я сам виноват. Если тебе жаль, значит ты жалеешь меня. А я этого не заслужил.  «Не заслужил». В часовне милосердия пахнет ладаном и свежими лилиями. Оскар не может знать, но за час до появления Джорджа их принесла юная девушка в сером ситцевом платье, закрывающем молочную кожу ниже колен и худых локтей. На правой кисти безобразный рисунок из трёх глубоких царапин, но ни единого шерстяного волоска по подолу. Животных в её доме нет. Прозрачный платок безуспешно пытался упрятать смоль густых волос, наспех переплетенных в беспорядочную косу под чёрную ленту. Она оставила цветы в фарфоровой вазе, у подножия статуи, и едва заметно выскользнула за боковую витиеватую дверь. От стен отразились быстрый цокот сандалий по бездушному камню и надрывный неразборчивый шепот.  Женщина в зале, что складывала в жилистую ладонь сухие листья, убранные от лампад, тактично пропустила её горе мимо себя. Как и ту багровую тень на тонкой коже под малахитом круглых глаз, что не перестанет сопровождать любые слёзы. Но женщина помнила её зеленые глаза без больной каймы. Лучистые, светились пару недель назад от новостей о великом чуде. Личное Благовещение в тёплом мае для милой француженки. Сегодня от былой радости лишь рассеивался сладковатый цветочный шлейф. Его мчалась отравить подло ощутимая вина.  Иссохшая листва была убрана в прохладные утренние часы, задолго до момента, что так не хотелось называть случайным. Ароматы умеют возвращать в прошлое, но они не спрашивают, желаешь ли ты его помнить.  Оскар делает глубокий вдох, чтобы не потерять сознание от бури, вызванной парой простых слов. Через одно-два-три смыкания вдруг ставших свинцовыми век, перед глазами на несколько мгновений предстает та же хладно-теплая игра света на скамьях… Та же статуя, чуть склонившаяся к тем, кто пришел за немой, но ощутимой поддержкой её хранительницы. Те же лампады в ажурном стекле с вальсом одиноких, но дружных свечей. Всё привычное, но шесть месяцев назад. И белые лилии — только в тот вечер оставленные молодой парой. Оскар не был знаком с кудрявым парнем в длинном пальто оттенка крепкого кофе, подстать цвету волос его спутницы. Та, сдержанно улыбаясь, держала букет, а он глядел на неё так, словно в её руках уместился весь мир. Оскар не знал о них ничего, кроме как чудесного — влюблены.  Они не заметили, как он спрятался в самом дальнем от прохода месте и сидел, стараясь не дышать. Четвертый ряд, черный капюшон старой кофты кроет влажный каскад волос. То было тринадцатое декабря, и его левое бедро ныло от боли по алой линии вдоль подвздошного гребня. Он выбирал ей путь минуту — только бы была скрыта от пыток объективами и миллиона белёсых вспышек.   Оскар многое в тот вечер сделал неправильно. Но, как бы то ни было, он верно выбрал место, а если быть точнее — два. Сперва — на своём паршивом теле, что постыдно сдало обороты и подводило его раз за разом в паршивую, продрогшую осень. Золото, с которым ассоциирует три пограничных месяца каждый художник, и золото, имея которое, он должен был с ней попрощаться, разъело желчью того же цвета. Но осень того сезона была серой и отвратительной, в какой бы стране ни посадили его самолет.  Следом, место, куда ватные ноги привели его, замаливать череду чудовищных ошибок и просить о прощении. За взятый нож часом ранее, которым он больше никогда не воспользуется. За чуть не совершенное предательство всех, кто его любил, и кто делил его провалы на два-три-пять, неважно, лишь бы они казались ему ничтожными и не давали остановиться. За грёзы о блеске голубых глазах, что смотрели с гордым сочувствием. Оскар так отчаянно цеплялся за их образ, даже когда его рука до хруста в фалангах сжимала старую простынь, пропитую багровым морем. Он позволял себе мечтать о тепле крепких рук, приобнявших с уважением. Возвращаться к нежности в голосе, что проникла под кожу в районе плеча и добралась до сердца:  «Это было потрясающе. Забудь, у тебя всё впереди».  Хотя он и заставил себя избавиться от сладкой лжи — его только поддержали, как коллегу с разбитой целью. Тем вечером янтарь его глаз терял способность отражать пламя свечи с каждой пролитой бесшумно слезой. Оскар долго смотрел перед собой — на то, как танцует огонь в изумрудно-рубиновых и прозрачных оковах стекла. Каждый судорожный вздох заставлял его легкие запоминать, каким шлейфом будет плыть самая частая мысль среди роя в его голове. За витражным плечом Святого Петра сгущались чернильные тучи.  «Не заслужил».  Той осенью и в диком декабре он не заслужил титул, а вместе с ним — признания, доверия, шанса на взаимность с тем, кому пророчили всё из этого небольшого, но роскошного списка. Только Оскар ему был ни к чему. Он счел себя жалким. Оскар, который молча, не шевелясь, словно отражение милосердной свидетельницы его раскаяний, просидел в часовни до закрытия, был ни к чему Джорджу Расселлу. Джорджу, который тоже считает, что он «не заслужил». Он позволил озвучить лишь жалость. Жалость кусает изнутри каждый сустав, словно сумасшедшая подагра, рвёт по ниточке все капилляры под кожей и сжимает грудь в тиски. Она ужасна для тех, кто смотрит в зеркало и желает быть безупречным, кто пашет до седьмого пота и отказа мышц. Но Оскар знает, что названная жалость — последний лоскут от маски, которую Джордж не в силах снять сам. Он желает открыть ему так много, что не выдерживает, маска трескается. Оскар не станет сдирать её с кожей, но поможет ей сойти почти без боли.  Двенадцатого декабря две тысячи двадцать пятого года Оскар покинул Часовню Милосердия, написал семье и лёг в холодную, пустую постель, не считая важным закрыть створку окна. Прохладный ветер, посланный морем, стачивал углы жестоких часов минувшего вечера в оставшиеся до рассвета. На утро Оскар был прежним Пиастри, какого привыкли видеть люди. Он не возвращается к тем простыням, он не помнит, как избавился от того ножа с заточенным лезвием. Пусто. Ничего не нет. В памяти остались только обрывки мыслей, что просыпаются и сейчас, если он совершает ошибки. В последнее время, это случается чаще, чем он надеется. Но у Джорджа не будет такого сценария. Оскар не может знать, придется ли ему выбрасывать кухонный нож, но может сделать так, чтобы он, в случае его наличия, не делал это один.  Его, ведь, попросили остаться. Он хотел остаться. — Нет, заслужил. Заслужил всем, что делал и продолжишь делать. Ты говоришь не о жалости… — Оскар запинается на секунду, и взгляд смещается левее, в сторону, где колено Джорджа перестает опрометчиво ступать в воздухе «вверх-вниз». Но локти все ещё выставлены вперед, ладони друг на друге перед лицом, а мышцы спины под тёмно-синей рубашкой молчат. Оскар ищет подтверждения того, что его словам разрешено быть произнесенными, и находит. Джордж слушает его.  — То, что стоит за этим… Словом, может принадлежать тебе по праву, ведь ты делаешь всё, и все, кто знают тебя, кто видит тебя, понимают, что это так. И тебе нужно иногда себя жалеть. — Он с нажимом произносит «нужно», и замирает на мгновение, прежде чем продолжить.  — Жалость оскорбляет, но пусть приходит в оправданный день, чтобы не раздавить тебя в самый неподходящий час.  Оскар сглатывает и смыкает веки. Аромат лилий становится тише. С одного из особенно больших цветков падает лепесток на мраморный пол. Джордж замирает. Джордж его слышит. Теперь Оскар и сам практически шепчет: — Мне жаль, что твоя команда не дала тебе правильно отбыть этот штраф. И мне жаль, что ты принял не те решения, которые мог. Но это не значит, что ты не… — Пауза в секунду. Бледная ладонь с изящными пальцами отпускает вторую и возвращается к краю хлопковой футболки, покрывающей линию тонкого шрама на левом бедре. Оскар не имеет права касаться, у него есть только слова. Произнося их он словно раз за разом входит в самый опасный поворот из существующих, не имея оберега хало над головой.  — Ты заслужил.  Оскар не имеет права на признание, поэтому он вкладывает его суть в короткую фразу, и дышать становится чуть легче. Мелодия лилий и ладана теперь почти не слышна, её глушит стук сердца. Оно ухает в груди, стучит наперебой, словно старый медный колокол. Оскар переживает, не были ли его слова лишними, и стоило ли вообще так играться намеками. Но это недолго.  — Спасибо. — Одно мягкое слово, на которое бы Оскар, возможно, обменял одну из своих громких побед. Он боится признаться в этом даже самому себе. Видеть, как Джордж расслабляется, откидывается спиной назад, и перестает трогать серебро на пальце, о котором Оскар старается не думать, — это то, ради чего он готов отказаться от многих вещей.  Ладони Джорджа, которыми он поправляет пшеничного цвета волосы, всегда казались Оскару произведением искусства.  Джордж скрещивает на груди предплечья, и теперь они невесомо «обнимают» его локти. Сильные, но не крупные предплечья, аккуратно переходящие в тонкие запястья, а от них, расходящиеся линиями сухожилий к аристократично длинным пальцам. Оскар много раз представлял себе этот момент: ладонь Джорджа открывается в жесте приглашения, и он вкладывает в неё свою — изящно бледную, с сетью вен цвета океанских волн. От того, каким правильным в его воображении остается этот момент, щеки розовели без шансов. Как и от постыдно сильного желания взять Джорджа за руку — прямо сейчас. Унять дрожь в пальцах, отпустить край хлопковой ткани своей одежды, поднять вверх ладонь и коснуться тыла расслабленной кисти… План, никогда бы не воплощенный в реальность, за избытком опасений и отсутствием гарантий, тает апрельским льдом. На его смену, к Оскару, в разум и душу, приходит трепет, после сказанных следом слов:  — Наверное, мне хотелось услышать это именно от тебя.  Трепет сравним с рябью на лигурийском море. Только сейчас Оскар замечает — лучи солнца давно не играют с витражными стеклами ради блеска и не ловят в тепло пряди их волос. Солнце прячется. Оно отдает владения бризу и параду кудрявых облаков, а Оскар сдаётся своей тайне и позволяет ей вмешиваться в закономерности здравого смысла, который тоже теряется. За стенами часовни — пасмурная погода вдоль Лазурного берега в июне месяце, сродни пожару в Альпах — и в её пределах — Джордж Расселл признаётся в слабости Оскару Пиастри. Признаётся ему в давнем желании услышать его поддержку, на которую всё это время мог лишь надеяться.  Надеяться — делать то, что Оскар отчаянно ставил себе под запрет каждое новый день, ведь во снах стираются границы. Сны дарят желаемое, а на утро отбирают с  размыканием век. Эти недолгие сны дарили Оскару взаимность. Возможно — Оскар хочет рассмеяться в лицо своей наивности, — и Джорджу тоже. — Я имею ввиду, — Джордж запинается на долю секунды, кусает нижнюю губу изнутри, пытаясь подобрать идеальные слова, — меня поддерживали, да. Мне звонила мама несколько раз, моя команда… Они стараются, и я чувствую, что ребятам из гаража стыдно за каждую оплошность. Алекс… Алекс каждое воскресенье говорит, что всё образуется, и ничего не решено. Он повторяет мне то, что я итак знаю, но с той интонацией, с которой должен говорить лучший друг, чтобы я себя не потерял. — Кажется, солнце скроется под серое покрывало насовсем. Это удивительно.  Оскар видит, что Джордж ведет себя также, как он сам вел себя в самом начале их странного, но необходимого по ощущениям, диалога. Он мнётся. Не ищет зрительного контакта, как обычно делает это, чтобы завоевать полное доверие собеседника и наповал сразить его, оставить без мнения так, словно он отдал его добровольно. Вместо этого Джордж проводит кончиком языка по нижней губе, и делает вид, что пристально-умоляющий взгляд карих глаз адресован вовсе не ему. Оскар и сам не заметил, как почти развернулся телом в его сторону. Он так ждёт, что Джордж скажет дальше, потому что, кажется, догадывается…  Джордж все равно смотрит перед собой, прямо на лик матери Иисуса Христа. В её холодные, мраморные, но почти живые глаза. Оскар делает над собой усилие и устремляет взгляд, подобно ему. Мария ловит блеск их сердец, отражаемый двумя парами зеркал, хранимых защитой ресниц. Последний, едва заметный луч солнца, ложится на её холодные руки, что держат три белых розы без шипов у груди, и исчезает насовсем. — Они не отворачиваются от меня, Оскар, но они никогда не были мной. Оскар оказывается прав, и от того ему хочется взвыть. На протяжении полутора лет свечи сгорали дотла его унынием, сухие цветы рассыпались по кафелю остатками боли, а свежие раскрывали бутоны для новых часов в новом дне, который обязательно будет лучше вчерашнего. Третья весна избавила его от мук прошлого. Рубец под одеждой перестал ощущаться оголенным проводом на коже. Вера в себя, которую отчаянно пытались пошатнуть испытания не потакала им в желаниях. Оскар смог всё пережить.  А теперь, в который раз за их разговор, он закрывает глаза и учится заново дышать.  Несколько мгновений назад он позволил чувствам взять вверх, а теперь жалеет, ведь после осознания вся их встреча кажется правильной. Небеса укрыли солнечные лучи, чтобы слова не омрачались ликом тени, не позволили каплям дождя сбивать стук сердец своим, по невысокой крыше. Никто не зашел на порог, испугавшись внезапного ливня, которого в этих краях не принято ждать. Они весь смысл часовни делят сейчас на двоих, как и предначертанное свыше об их карьерах.  Оскар дважды признавался в том, что влюблен в Джорджа. Один раз — себе. Второй раз — образу Святой Марии. Третьим слушателем однажды мог бы быть сам Джордж. Оскар прикусывает язык, как ему приказывают остатки холодного самообладания. Велик риск того, что он, пораженный быстротечностью происходящего, сам придумал всю правильность, и это очередной раз, когда он должен перебороть себя и стать сильнее. Но в Монако нет солнца, в часовне нет прихожан, а свечи горят ровно, заманивая в пламя аромат цветов, чтобы он долетел до каждой частицы двух израненных душ. Оскар был Джорджем, когда существовал среди презрения осенних улиц, счастливых улыбок напарника и миллионов расколотых ожиданий.  Джордж Расселл не упомянул ничьего имени, которое могло бы быть связано с литым серебром на его пальце… Он хотел услышать его. Сломленного и собственными силами собранного заново, Оскара Пиастри.  И та, кому построен был этот светлый дом, совсем не желает им мешать.  — Мне следовало раньше сказать это тебе? Эта прелестная глупость. Оскар не может с ней ничего поделать. Она затаивается в пробелах между словами и повисает в воздухе ускользающим смыслом. Всегда, если быть отчаянным перед тем, к кому лежит ваша душа и пленится тело. Её слышно тоном на октаву выше и мягкую резкость — внутри нет спокойствия, поднялся шторм, но человек, ставший для вас символом мира, не заслуживает обрушения его безудержных волн.  — Не думаю, что нам обоим хватило бы смелости на этот диалог вне определенных обстоятельств. Оскар знает, что Джордж говорит верно, и от того их момент все больше напоминает чудо, о котором пишут детские сказки.  — Но хватает смелости бороться даже с теми, кто думает, что нас защитит. — Фразу сопровождает горькая усмешка на розовых губах. Джордж резко поворачивает голову в его сторону, и на этот раз Оскар в решимости перенимает его на долю удивленный, но понимающий взгляд. Кому паршивая осень, а кому разбитая весна. Через витражи не льется свет. Святая Анна на ближнем окне держит маленькую дочь, вокруг них на чарующих скрипках играют ангелы. Им и улыбается девочка, сидя на нежных, но сильных руках матери. Она не вспомнит ангелов до святого дня. И их, пока, не способна увидеть её мама, что дала ей милое имя Мария. Но именно ей, маленькой и безмятежной, по всему миру возведут святые дома. В одном из них Оскар и Джордж «встретятся заново».  Они до сих пор смотрят друг другу в глаза, и если десятью минутами ранее обоим казалось, что эта встреча — насмешка небес, то теперь они боятся её разрушить хотя бы одним неправильным словом. Оскар до боли и потери сил влюблён, а Джордж… — Они все думают, что я слепой или тупой. Что они всё знают лучше меня, и их советы — самые действенные. Я чувствую себя сволочью, ведь все они пытаются помочь. Всё говорят, какой я замечательный пилот и человек, что я всего заслужил, что мне просто нельзя терять хватку. Словно я сам этого не знаю! — Вряд ли бурный шепот можно назвать криком, но эхо святых стен не прощает злобы и усиливает боль в голосе Джорджа. — Мне стыдно за то, что я не хочу их слушать. За то, что бегаю, порой, от Алекса и его поддержки. Я… Он мой лучший друг, и словами не описать, насколько мне с ним повезло, но при каждом «ещё не конец, соберись!» я хочу заставить его замолчать.  — Джордж всё же отворачивается от Оскара, чье сердце отчаянно пытается догнать его, а глаза цепляются за каждую эмоцию на взволнованном лице.  — И все фанаты… Все они так надеятся на меня… Они рисуют плакаты на каждое гран-при, едут вместе со мной в новую страну, куда бы не приказал календарь… Ждут, что я всегда буду улыбаться и с огромным желанием делать милые фото. И я делаю, правда. А потом я возвращаюсь в свой номер и каждую из увиденных в социальных сетях фотографий я ненавижу. Себя за такие мысли — тоже. Эти люди так меня любят…  Джордж не смотрит в глаза, но частых взмахов ресниц достаточно, чтобы Оскар мог сообразить — возможно, Джордж снова позволит себе слёзы. Если это произойдет, Оскар сделает вид, что ничего не происходит. Что это обычный разговор, в котором сильный мужчина дает волю эмоциям обычным способом. Вопреки импульсу, который всё ближе изнутри к краю кожи его больного долгой тайной тела.  Он хочет заставить прикоснуться, обнять, не дать возможности себя корить и отпускать под путы уныния и мачехи его, разочарованности.  — Они меня любят, но с каждой гонкой их становится всё меньше. Зато всё больше тех, кто желает мне в следующем сезоне вылететь с места первого пилота, а лучше, из «Мерседес» вовсе. И когда я осознаю это… Пауза. Небо над Монако перестаёт печально блестеть сединой. Его словно неохотными движениями детских рук раскрашивают графитом. Вдох первый, второй, третий. Джордж набирает в грудь воздух и возвращается к к полу-тиши, понизив голос. — Себя я возненавидел еще в Китае. А теперь начинаю слепо ненавидеть каждого, кто утверждает, что «это не конец». И всех, кто с ними спорит. Пальцы Джорджа вновь находят кольцо, Оскару хочется перехватить его руку, только бы не видеть, как ураган стыда под сердцем Джорджа находит выход в нервных движениях.  И Оскар искренне желает начать правильно — он знает, что должен сказать. Но эта ревность — монстр, раздирающий изнутри грудную клетку. Она костями достаёт до горла и не позволяет здравым мыслям обрести необходимую материальность в нужных словах. Её оружие — отравленная лоза из спешных фраз, маскируемых под интерес. Она пускают яд через шипы. — Ненавидишь даже её?  Но в часовни Богородицы не место колкости. В её руках — мягкая роза, и распуститься её безбожной сопернице она не даст. Джордж оборачивается и… Оскар не может знать, насколько удивлённое его выражение лица. Ведь его взгляд прикован к кольцу на безымянном пальце. Оно должно сиять легким металлом, но в его глазах необъяснимо горит медной лавой, что маскируется под тёплый пепел.  Человек способен скрыть всё, что пожелает. Точнее, его мышцы, слова и кости… Они способны на это. Но глаза — зеркала любых лиц, и мнение древних римлян не поддаётся изменам.  Оскар не может знать, что Джордж поджимает губ, ловит его страх, который благодаря месяцам тренировок точно исчез из голоса. И спокойно избавляет от него.  — Это старшей сестры. Мы общаемся редко, и она отдала его мне, чтобы я чувствовал её поддержку. Возможно, только из-за того, что я не слышу её слов, я могу его носить и думать, что не всё потеряно. «Её» у меня нет. И «его», пока, тоже. Оскар резко отрывает взгляд от его руки, и смотрит в глаза. Снова. Кажется, за все годы общей жизни в паддоке они не дарили друг другу взгляды так часто. Он перешел границы, а Джордж… Тот Джордж, который не позволяет людям вмешиваться в свою жизнь, не замолчал. Он его… Успокоил? И при том, зачем-то упомянул об «этом» здесь?  В старый крест на своде церкви не бьет молния — гнев небес не обращается к ним. Оскар тяжело сглатывает, и видит в Джордже то, что его рациональность отказывается объяснять. Он видит себя — сдержанного цепями обетов и напуганного до бледности собственным чувством. На долю секунды Оскар падает в недавний сон. Пока дрожь не возвращается в руки, и губы напротив не приоткрываются в желании дополнить слова. Его логика подвластная жестокой привычке, коей его обучали в ненавистные четверги, быстрее, чем любовь, что растет изгнанным из сада цветком: — Этой зимой я рявкнул на самую младшую сестру и мать, когда они вошли в мою комнату. Он с трудом разрывает зрительный контакт. — Я пересматривал Остин прошлого сезона. Тогда я только прилетел домой, и каждый взгляд на них напоминал мне ту ночь в Абу-Даби. Как они плакали и пытались утешить меня. Как плакал я. Размеренные слова льются патокой. Оскар не проживает это вновь, он отпустил. Но Джордж — нет. И он не должен думать, что быть уязвимым, бояться чужих слов и собственных мыслей — значит быть сволочью.  — Мне не было стыдно целый вечер, пока я не лёг в постель, не выйдя к ужину, и не услышал тихий плачь Хэтти в соседней комнате. Конечно, она слышала. Я кричал не на неё, но даже ей сделал больно. Они любят меня безусловно, а я их отверг. Ты ни с кем такого не допустил. А если бы и да — главное признать вину. Но только за срыв… Не за то, что тебе может быть больно.  Оскар ловит взгляд Девы Марии. Лилии, что распустились у её ног, стали ещё ярче в пасмурной тени. Он смотрит на неё, и неизвестно отчего понимает — она недовольна тем, что он лжет. Может быть, просто не договаривает, но замалчивание теперь, когда Джордж рядом, на расстоянии вдоха, ощущается кинжалом, пронзающим меж ребер, все одиннадцать раз из возможных.  Почему причина, по которой он пришел сюда кажется теперь святым благословением, а попытка унять его — грешным обманом?  — Спасибо. Вновь с то же мягкостью, с какой сказано было впервые. На этот раз Оскар только кивает и не рискует обернуться даже немного. Возможно, Джордж плачет, и, увидев, он не сможет держать себя в узде — он сорвется и обнимет его в попытке сбросить безмерную тяжесть с его надежных, но усталых плеч. Тогда он избавится от обмана, но лишится даже таких редких диалогов наедине, о которых уже позволяет себе мечтать. Ведь тот цветок за его душой, что привязался к обыденному «и ‘его’, пока, нет», словно к главному свету, мог обнадёженно всё домыслить.  А ещё, Оскар мог бы заплакать и сам. И он не знает, что ему кажется более невыносимым.  Наверное, желание Джорджа теперь попрощаться с ним и уйти. Но Джордж всегда был вопреки. — Мои любимые цветы.  Ровный тембр голоса заставляет Оскара отказаться от убранного взгляда — в лазурных глазах слёзы не покоятся стеклом. Джордж смотрит сквозь огоньки лампад, на лилии. На губах, впредь не сжатых в смятении и нервозности, играет легкая улыбка. Такая, если верить художникам, появляется на лицах тех, кто замечает тонкости мира в блаженном хаосе.  — Что? — Оскар переспрашивает в недоумении. В его душе просыпается знакомый трепет. Джордж не встаёт со скамьи и не бросает привычного «до встречи».  — Я люблю цветы. Белые лилии — мои любимые. Не думал, что здесь они будут… И так много. Джордж впервые пришел сюда. Он живёт здесь четыре года, а пройти от Мэрии и обойти знаменитый Храм довелось только этим утром. Он вновь поворачивается к Оскару, и тот отвечает ему на улыбку своей. Через мгновение, драгоценное, с которого хотелось бы написать сотни полотен, словно в эпоху Возрождения, Оскар считает нужным объяснить. Разговаривать с Джорджем — это настолько важно сердцу, что он не готов отпустить и единую возможность.  — Белые Лилии — её цветы.  — Мадонны?  — Да, — Оскар расслабляется немного, глаза Джорджа добрые, работают, как и спокойствие в словах. — Считается, что Архангел Гавриил явился к ней с веточкой лилии, чтобы сообщить о том самом чуде.  Джордж вопросительно вскидывает брови, и этот жест отдается Оскару частым сердцебиением, не в первый раз. Его идеал так красив среди искусного убранства, что захватывает дух.  — О том, что ей быть матерью Христа, — поясняет Оскар и улыбается чуть шире, чем обычно. Солнце не торопится бежать из облачных объятий, но, кажется, что между ними пробегает крохотный солнечный зайчик, рассыпая зерна тепла вдоль своей извилистой дороги. Джордж отражает улыбку, и в его глазах читается неподдельный интерес на пару с изумлением познаниям Оскара.  — Я и не подозревал, что ты так разбираешься. — Стал частым гостем здесь некоторое время назад.  Оскар решает, что не будет притворяться. По крайней мере, не до конца. Джордж открылся ему так, как его не видел ни один человек до этого, и этот подарок он сохранит до конца своих дней. Взамен он обязан быть честен, хотя бы сегодня, настолько, насколько позволяет ему эта невообразимая ситуация. Он читает немой вопрос в том, как Джордж склоняет голову влево, уже обернувшись к нему телом — в настрое на разговор. В настрое слушать, как Оскар минуты назад слушал его исповедь. Настает и его черед.  — Здесь не часто встретишь большой поток людей. Разве что, туристы заходят посмотреть на эту красоту. — Оскар на секунду поднимает взгляд в расписной потолок. — А по воскресеньям, исключительные верующие в этом царстве богатства и тщеславия, приходят на Святую Мессу, потому в понедельник здесь настоящий сад. В будние дни, особенно по утрам и поздними вечерами, здесь почти всегда пусто, за редким исключением.  — Как сегодня… — Лицо Джорджа искажается дыханием призрака вины. — Прости.  — Тебе не за что извиняться, — Оскар спешит возразить злобному фантому. — Но ты очевидно хотел провести время с самим собой, а не с моими проблемами. — Оскар не вытерпит даже легких страданий этого человека, особенно, если будет к ним как-то причастен. Это он понял, войдя в резные двери с полчаса назад.  — Когда-то это были мои проблемы. Я их решил, и не намерен тебя с ними оставлять. Возможно, это звучало громче любого признания. Но Оскар осознает это гораздо позже. Сейчас для него существует лишь небывалого изящества рука, что в моменте движется по направлении к его плечу, но быстро и аккуратно, почти незаметно, возвращается на место — дубовой спинке за ним.  Он даже не успел заметить, когда настолько близкое присутствие Джорджа перестало ощущаться взбалмошностью дикой природы в любых проявлениях. Рука не касается его плеча, просто лежит в нескольких дюймах. Молчание окутывает их и оставляет шанс дойти мыслями до правильных слов, которые им необходимо сказать. Через время.  — Поэтому ты стал сюда приходить? Из-за, ну… Всего, что я рассказал тебе сейчас? Оскар сжимает губы. По коже в области плеча бегут звездочки, словно его касаются в жесте одобрения. Жизнь стереотипно делится на возвышенное «после» и отверженное, но старательно выстроенное «до». Он вдыхает полной грудью. Снова лилии. Снова ладан… Но дальше образа милой юной пары, девушки, что держала чистые цветы, всё размыто. Аромат оставляет только счастливые воспоминания. Нечто неземное ласково запрещает цветам вмешиваться в нежность его воспоминаний. В нежность момента между ним и мужчиной напротив.  — Зимой. С нажимом, глаза в глаза. — Минувшей зимой — да, из-за этого. Джордж дважды смыкает веки быстрыми взмахами ресниц. Большой палец левой руки машинально ищет серебро и касается его, водит по нему из стороны в сторону. Оскар проводит языком по губам почти молниеносно. Он надеется, что его интонация была достаточной, чтобы поставить многоточие… Он хочет, чтобы Джордж задал вопрос, после которого он сможет быть до конца честным. Быть самим собой. Просто без имён. Ему в который раз за одно утро первого месяца лета несказанно везет.  — А до? — Джордж взволнован. И он больше это прячет. Его бедро снова срывается на знакомое «вверх-вниз».  Нет пути назад.  — До зимы… — Знакомая секунда колебаний. Всё или ничего. — До неё я хотел, чтобы небо простило мне любовь.  Иначе как «пожар во льдах» ни один не смог бы описать то, что было ощутимо в момент, когда эти слова прозвучали. И когда эхо подхватило их. Оно, без сомнений, — страшный враг тайнам. Оскар кротко выдыхает и опускает взгляд. Если избегать имён, не так и страшно. — И долго ты просил прощения? — Джордж задаёт интимный вопрос, правдивый ответ на который, получит и не каждый любящий родитель. Но вряд ли Оскар хочет в этот момент довериться кому-то, помимо него. — Больше года.  Джордж усмехается: — Как и я.  Оскар замирает. Пульс на мгновение падает к нулю, и все вены его тела сбрасывают кровь, оставив сердце пустым. «Как и я».  Полтора года. «Как и я». «Давай ты сделаешь вид, что я не озвучивал просьбу остаться и со мной поговорить».  «Мне хотелось услышать это именно от тебя».  «‘Его’, пока, нет».  В какой танец устремились этой ночью звезды, чтобы череда случайностей привела их к этому моменту?  Оскар думает, что их прощание — ожидаемый возврат к прошлому формату общения — после такого, станет началом его конца.  Ему, впервые за столько месяцев, начинает казаться, что взаимность, о которой страшно было думать даже наедине с собой, — не что-то невозможное.  Она скрывалась и ждала своего часа, чтобы стать зримой для тех, кто позволил себе свободу.  — Нельзя так долго быть настолько похожими и знать друг о друге только тягу к теннису и быстрым машинам. — Это звучит от Джорджа, как справедливое замечание. И оттого оно не перестает быть абсурдно смешным. Оскар поднимает глаза, чтобы поймать взгляд Джорджа и заливисто рассмеяться вместе с ним.  Может быть, они нарушают благочестие, за что бы их могли отчитать позже, но впервые за долгое время им на что-то всё равно. Нет вокруг обязанностей, и души сливаются воедино, поют так, словно Ангелы Хранители не должны были отвернуться после таких признаний, как твердят в большинстве своём в обществе. Нет, не должны были. Судя по тому, как вовремя их пути переплелись на седьмом ряду от алтаря.  Если они разойдутся, и Барселоны окажется столь же холодной, сколь его ладони до всего этого, Оскар переживёт что-то гораздо более болезненное, чем история появления шрама вдоль его кости. Но у неё другие планы.  Иначе она не завела бы их в свой дом. — Может, нам стоит это исправить? — Джордж произносит это в момент, когда затихает их смех, и лишь частое дыхание разбавляет нежелаемую пустоту. Ловить взгляды друг друга — за короткое время становится новой, значимой чертой в двух, на первый взгляд, совершенно разных характерах. Янтарь безупречным камнем по законам природы утопает в глубоких оттенках моря. И с тем, чувствует, с какой опаской, Джордж произносит заветный вопрос.  На который Оскар боится излишне громко выдать заветное «да».  — Нам точно следует хотя бы попробовать.  Свечи на алтаре перешептываются о них, наклоняясь кончиком пламени на восток и юг, запад и север. Солнце сбежало с небосвода до завтра, если верить написанным прогнозам, которые Джордж листал перед уходом.  Они больше не говорили. Только смотрели и не могли заставить себя перестать улыбаться. Минутой спустя, Джордж всё же осмелился уйти. И перед тем как встать, он коснулся плеча Оскара в том самом месте, к которому была близка его рука весь разговор. Оскар надеялся, что с высоты роста Джорджа не будет видно его стремительно порозовевших щек.  Он смотрел вслед удаляющемуся к дверям силуэту и не мог избавиться от одолевающих мыслей. Они так хотели навязать ему, что это сон. Что «Монако» вымотало его настолько, что его тело отказывается от неизбежного пробуждения, и это утро во дрёме — последний подарок перед очередной главой без изменений. Но касание приятно обожгло. Так не бывает во снах, Оскар это помнит. Во снах прикосновения падают на кожу мелкими снежинками и тают в доли секунды от её тепла. Их невозможно запомнить — он пытался сотни раз. Здесь по-другому. Даже когда дверь отворилась с протяжным скрипом и выпустила Джорджа на улицу, он мог чувствовать его ладонь на своем левом плече.  Оскар неосознанно прислоняет к этому месту свои пальцы, едва касаясь, и улыбается в смятении, слегка разомкнув губы. К нему поздно приходит осознание, что они, по сути, не обозначили следующей даты. А первым он не рискнет об этом написать. Он сделал уже слишком много для того, кто месяцами прятал голову под тонким одеялом от одних мыслей, словно вновь оказался подростком. Словно ему вновь четырнадцать лет, и он ежедневно не в силах сказать однокласснице о том, какая она потрясающая в его глазах.  Его телефон вибрирует в кармане, и он читает новое сообщение: «Мой рейс в Испанию сегодня вечером, может быть, пообедаем вместе в Барселоне? Я знаю одно непопулярное кафе на Кардер 35, но там очень красиво. Если ты, конечно, не против». Оскару не жаль, что он ничего ей тогда не сказал.  Судорожно напечатав ответ, он поднимает взгляд от экрана и произносит шепотом «спасибо», обращаясь ко всем, кто видел его здесь и дал шанс.  Оскар уже собирается уходить, но внезапно одно из небольших окон распахивается от ветра, и подхваченный потоком белый лепесток летит к его ногам. 

«Даю тебе свою любовь, передавай её дальше».