Квартира на Невском

Последние коробки были с грохотом поставлены на пол. И Саша очень хотел рухнуть вслед за ними: руки отваливались, ноги отказывались держаться и тряслись, как тростинки на ветру, от пота, что рекой стекал по телу, волосы липли ко лбу и лезли в глаза. Саша снял очки и устало почесал глаза — хотелось спать. Но до тех пор, пока он не разберётся со всем этим, уснуть себе не позволит. Его новая квартира на Невском проспекте была настолько просторной, что можно было устроить настоящий бал. Пред мысленным взором появились дамы в пышных платьях с кринолином, джентльмены в накрахмаленных париках, а в ушах начал играть полонез. И он был на этом балу совсем мальчиком, в страхе жавшимся к ноге отца. А тот лишь бы смеялся, громко, как грохочат пушки, и его тяжёлая рука бы сильно хлопала по плечу. Рядом бы стояли матушка, Лиза, Апраксин и Меншиков, а чуть позади он — Михаил Юрьевич. Смотрел бы холодным взглядом своих голубых глаз, заставляя прирости ногами к блестящему паркету, хмурился и фыркал, не принимая новой, европейской, моды, а отец бы пытался вразумить его как обычно. Наставник в то время казался таким большим и грозным, что Саша боялся иногда даже посмотреть на него. Не то что сейчас... Он открыл глаза — Миша шуршал коробками где-то в гостиной, в насквозь промокшей футболке и с испорченной в хлам укладкой. Саша усмехнулся — его грозный наставник, которого боялась вся Европа, таскал вместе с ним коробки с сашиными вещами и тихо подпевал какой-то песне, льющейся из колонки. И как они могли так измениться? Эту квартиру Саша приобрел год назад. В тот вечер он просто читал новости в интернете, когда в рекламе увидел объявление о продажи квартиры прямо в центре Невского проспекта. Думал он всего пару секунд, а на следующий же день отправился осматривать жилье. Квартира была без мебели, со старым ремонтом и ржавыми трубами. Но ничего из этого не смутило бывшую столицу — уже вечером он получил ключи. Новость о том, что Санкт-Петербург купил новую квартиру, стала для Миши полной неожиданностью: он чуть с кровати не упал, когда Саша позвонил ему в одиннадцать часов вечера и сообщил об этом. Но уже утром следующего дня Миша примчался в Питер. Нет, он был не против, но час на промывку мозгов своего любимого ученика он все таки потратил. На вопросы "почему ты не посоветовался со мной?" и "почему так неожиданно?", Саша лишь пожимал плечами и отвечал просто: "просто захотелось". Но на самом деле в этом легкомысленном "просто захотелось" был более глубокий смысл: с Невским проспектом у него было связано слишком много воспоминаний. Ведь он и гулял здесь с Петром Первым, когда только строился, встретил свою первую белую ночь, когда потерял титул столицы в 1918 году, принимал бомбы фашистов в блокаду. Но Мише не понять этого. Никто не сможет до конца понять, что для Саши значит Невский проспект, да и весь город в целом. Почти целый год команда дизайнеров трудилась над интерьером, а рабочие меняли трубы и электрику, но результат оправдал все ожидания. Современные тенденции идеально перемежались с элементами настоящей истории, которые так ценил Романов. Особое удовольствие ему доставляли барельефы на стенах и огромное зеркало в массивной позолоченной раме около двери. Но даже оно выглядело легко среди нежных и спокойных цветов стен и пола. Бросив в него последний взгляд, Саша поднял коробки и понес их в гостиную. Миша стоял возле раскрытого настежь окна, впуская свежий весенний воздух. Из небольшой колонки, поставленной на чемодан, играла музыка из советского кино. Сашу это весьма позабавило: в этот момент, в этом месте соединились разные эпохи России и все выглядело настолько гармоничным, что не даже не возникало сомнений в правильности происходящего. Да, все так, как и должно быть; две столицы, древняя и нынешняя и имперская и культурная, музыка из советского времени и современная квартира с ностальгией на прошлое. — Ну что, начнем? — Миша обернулся и с улыбкой подошёл к Саше. Он, казалось, совсем не устал, и кое-кого это немного злило. Но лишь немного. — Начнем, — кивнул Саша, взмахнув кудрями. Поправив очки на носу, он взялся за первую коробку, на которой черным маркером было написано КУХНЯ. Рядом стояли ещё две такие же. Кухня примыкала к гостиной и выделялась на общем фоне тонкой синеватой плиткой фартука. Светло-серые фасады, темный камень столешницы, на котором светились прямоугольники света, идущего из окна. Солнце припекало. На открытых полках уже стояли маленькие горшочки с суккулентами. — Саша, я так и не понял, зачем тебе столько сковородок? — спросил Миша, вытаскивая из своей коробки сразу четыре штуки: с широкими бортами, для блинов, и две обычные, только разного диаметра. — Миш, не задавай глупых вопросов, иначе узнаешь зачем, — закатил глаза Александр, наблюдая, как Москва прячет их в нижний шкаф. — Хорошо, а кастрюль? — вслед за скоровородками в его руках оказалось пять кастрюль, поставленных одна в другу, как матрёшки. — Чтобы утопиться, — вздохнул Саша и продолжил складывать в выдвижной ящик вилки и ложки. И почему он решил замучить его вопросами? Где-то на грани сознания появились моменты из двадцатого века, тридцатых и пятидесятых годов, годов репрессий. Тогда Миша чуть ли не под дулом пистолета допрашивал его по Ленинградскому делу. Тогда Михаил Юрьевич, иначе не назвать, внушал дикий ужас, что страшно было даже открыть рот. Тогда его боялись все без исключения: и люди, и города. Нет, не стоит это сейчас вспоминать... Главное, что сейчас все хорошо. — Так тебе и одной хватит, — проговорил тем временем Миша, сортируя различные банки с крупами и специями. — А вдруг голова не влезет? А так буду уверен, что хотя бы одна поможет. — Будешь новоселье отмечать? — видимо, тема смерти Александра Москве не очень пришлась по душе, поэтому он незамедлительно решает ее сменить. — Ты же знаешь, что некоторые могут и сами заявиться, — вновь вздохнул Саша и задвинул ящик. — Камалия Мухаммадовна, скорее всего, принесет с собой какое-нибудь новое растение. Костя.. не знаю, наверное просто так придет. Хотя Соню, Петра и Дениса лучше стоит позвать, они без приглашения не ходят. — Это больше похоже на обычные семейные посиделки, — чуть скривился Миша, ставя на столешницу кофемашину. Его подарок на день рождения, между прочим! Хотя чаще всего ей пользовался именно он. — Я не хочу устраивать большой праздник из этого. Посидим, выпьем шампанского. — Ага, прямо таки все шампанское будут пить! — Денис не будет, — ответил Саша, будто это и так было ясно. — Ох, Сашка, дитё ты мое! — усмехнулся Миша, бормоча себе под нос. — Шампанское, блин! Ладно, потом надо будет с Камалией этот вопрос обговорить... Но Саша ничего не слышал: — Подай тарелки, пожалуйста. С кухней они расправились, на удивление быстро. Может потому что кухонной утвари было не так много, может из-за разговоров, но если они хотели до вечера закончить, следовало продолжить. — Теперь что? — поинтересовался Миша разглядывая коробки на полу. — Ванная. И схватил ближайшую коробку с соответствующей надписью. Ванная была просторнее, чем в его прошлой квартире. И первым сашиным желанием по поводу санузла было добавление дополнительного света над зеркалом. Дизайнеры подошли к вопросу серьезно: привинтили целых четыре небольших светильника. Но от этого здесь стало даже уютнее, особенно с теплого оттенка плиткой и деревом стола, на котором стояла чаша умывальника. Поставив на унитаз коробку, Саша облокотился на стену — больная поясница дала о себе знать. Но уже через минуту он выпрямился и вытащил из недр коробки зубную щётку и пасту. — Саш, скажи, а зачем тебе столько всего? — медленно проговорил Миша, заглянув в коробку. — Чтобы красивым быть. — Ты и так красивый! — резонно воскликнул Миша, но Саша снова закатил глаза: — Именно из-за этого всего, как ты выразился, я такой красивый. — Хорошо, тогда скажи для чего этот крем? — рука Миши нащупала объемный тюбик. — Для лица. — А этот? — следующим был тюбик поменьше. — Для рук. — Этот? — Для области вокруг глаз, — со спокойным лицом продолжал рассказывать Саша. — Для век. Для тела. Для ног. Это баттер, — неожиданно сказал он, когда Москва выудил круглую банку на пол-литра. — Что? — Для тебя ещё один крем для тела, — очередной вздох. И как можно не понимать таких очевидных вещей? — Это что? — следующая банка была примерно такой же, и даже Саша на секунду завис. Но Миша этого, слава богу, не заметил. — Маска для волос. А ты думал, легко поддерживать их в таком идеальном состоянии? — Ни разу не сомневался! — покачал головой Миша, передавая все это в руки Петербурга. — Я до сих пор удивляюсь, как тебе хватает совести умываться одним мылом и водой. — Я не прихотлив, — улыбнулся Москва своей мамой обворожительной улыбкой и повесил на крючок большое полотенце. — Когда-нибудь я возьмусь за тебя и заставлю заботиться о состоянии своей кожи. Услышав эти слова, Миша резко обернулся и подошёл к Саше, заставляя прижаться поясом к столешнице умывальника. А чтобы тот не сбежал, выставил по обе стороны руки, кольца на которых звонко ударились о дерево. — Смеешь указывать столице? — Миша заглянул в его глаза и чуть прищурился. Но в прищуре этом плясало столько бесов, что хватило бы на целую ассамблею. — Пока только предупреждаю, — спокойно ответил Саша, обдавая холодом свинцовых глаз. Миша улыбнулся шире и, наконец, отошёл. Хотя лицо северной столицы было так близко, что... И этот лёгкий аромат... Видел Бог, он изо всех сил старался держаться и не впиться в эти соблазнительные мягкие губы. Саша кружил голову сильнее всякого алкоголя. Поэтому он провел все время, пока Саша расставлял все свои флакончики в только ему известном порядке, у двери, прислонившись головой к косяку. Любовался — с его лица не сходила лёгкая полуулыбка, делающая его намного моложе. — Что следующее? — спросил он, видя, что Саша взял пустую коробку и пошел на выход. — Моя комната и кабинет. Миша кивнул и отправился вслед за Александром. Здесь вместе с коробками стояли и пара чемоданов, и большая спортивная сумка, явно одолженная у Екатеринбурга. Только он мог повесить ремувку с бело-зелено-черным флагом. И при виде нее у Миши нервно дернулся глаз.. Но в следующий момент, глянув на друга,брови его поползли вверх: — Саша... — Да, Миш, мне нужны пять одинаковых белых рубашек, — кивнул Саша, даже не желая слушать очередной вопрос Миши. — И не смей спрашивать зачем. Он одним движением повесил их в шкаф. — Они просто тебе идут, — пожал плечами Москва. — И, если не застегиваешь воротник, выглядишь очень даже сексуально. Саша не заметил, когда он подошёл, поэтому слегка удивился рукам на своей талии, что прижали его к чужому телу. Каждый раз это вызывало волну мурашек, и этот раз не стал исключением. — Приму к сведению, — он попытался расцепить кольцо рук, но они сцепились только крепче. В шею ударило обжигающей дыхание, вызвавшее новый приступ дрожи и щекотки. — Миш, я хочу закончить со всем к вечеру, — засмеялся Саша и попытался повернуться. — А ты мне мешаешь. Выгоню же! — Вновь приказываешь мне, — от глубокого шёпота у Саши закатилось глаза и лишь руки Москвы не дали ему рухнуть на пол. А Москва и рад: знает ведь какую реакцию вызывают у Саши его прикосновения, пусть тот и пытается казаться холодной и неприступной северной столицей. — Лишь предупреждаю. С тихим смешком Миша отступил, с гордостью наблюдая лёгкую красноту на скулах своего ученика. Взгляд упал на коробку, стоящую у его ног. На самом верху лежала старая, потрёпанная книжка. — Что это за тетрадь? — Блокадный дневник, — глухо отозвался Александр, вешая в шкаф строгие костюмы. Ему даже смотреть не нужно было, чтобы понять предмет вопроса. — Там не все, половину листов я сжёг в буржуйке. Миша пролистнул всю книжку, но открыл первую страницу. Дата чернела в уголке листа: 8 сентября 1941 г . — Могу почитать? — спросил Миша, не отрывая глаз от написанных ровным, каллиграфическим почерком слов. — Там все равно ничего интересного, — с какой-то печалью произнес Саша. — Для кого как, Саша, для кого как... Блокаду Романов помнил хорошо, но, в то же время, совсем ничего. Было много смертей, был голод, был мороз. И так на протяжении трёх лет. Когда блокаду прорвали, стало чуть лучше, но совсем немного. Самое страшное, что он видел тогда, бродя по улицам, как привидение, даже не разрушенные улицы и дома, не черный снег под ногами и противотанковые сооружения. Самым страшным было видеть мертвых детей. Они могли быть повсюду: завёрнутые в серые саваны, прислонившиеся спинами к полуразрушенным домам, лежащие прямо на дорогах.... Даже смерти взрослых не так сильно били по Ленинграду. Чтобы хоть как-то не сойти с ума, когда он сжёг все свои книги, Саша начал вести дневник, описывая каждый свой день, даже если он был точно таким же, как предыдущий. Писал, как помогал везти трупы на санках, садил картошку в парках, слушал пение под гитару в летние вечера. Он помнил много о том времени, но, казалось, не помнил абсолютно ничего... Сморгнув непрошенные слезы, Петербург вытащил из чемодана следующую вещь, от которой у Миши волосы встали дыбом. — О Господи! — воскликнул он, мгновенно забывая про дневник. Потом почитает. — Почему это висит в твоём шкафу?! Саша накинул на плечи свою старую фиолетовую ветровку, от которой до сих пахло дешёвым табаком. Сейчас она стала ему как раз, а тогда, лет тридцать назад, висела мешком. Но такое он больше в свет не наденет. — Напоминание, из чего я смог вылезти. Лихие девяностые, бандитский Петербург... Время никого не обошло стороной. — Мне больно видеть тебя в этой ветровке, — Москва прикрыл глаза, а следом закрыл лицо руками. — Сними, пожалуйста... — Навевает воспоминания? — ухмыльнулся Саша. — А как же? Видеть тебя всего обдолбанного какой-то шмалью на полу убитой квартиры было как нож в сердце. — Может быть я знал, что ты скоро придёшь, поэтому и... — Я рад, что то время прошло, — быстро проговорил Миша, и мысленно возрадовался, когда ветровка оказалась спрятана в шкафу. — И что передо мной снова стоит Сашка Романов, боящийся даже взглянуть на грозного Москву! — под конец он вновь расплывался в широкой улыбке, а сам Сашка на такое заявление аж поперхнулся: — Это я то боюсь?!

***

— Что осталось? — спросил Миша, когда они оба вернулись в гостиную. Коробок не стало меньше, только многие из них уже были пусты и стояли в углу. — Коридор, второй санузел и гостевая спальня с гостиной. — Я пойду в комнату, — сказал Михаил и схватил сразу две коробки для самой спальни и ванной комнаты. Саша кивнул, провожая его взглядом, и взял коробку для коридора. Там была только верхняя одежда, спрятанная в чехлы да пара вещей из мелочи. Но один чехол все же интересовал его больше остальных: в нем находился камзол конца девятнадцатого века, который пошили на коронацию Николая Второго. Его для Саши сохранил Петергоф, как и зимний мундир, по словам Петра. Он провел по сверкающим пуговицам — в тот момент он ещё не знал, что присягал последнему монарху России, не знал, что грядет в будущем, не знал, что скоро потеряет свою семью. Камзол был спрятан в большой шкаф, а из коробки вытащен зонтик. Перед уходом, Саша скосил взгляд на полку, на которой валялись ключи. Наконец-то, он будет ими пользоваться не раз в пару месяцев. Миша тоже закончил и торжественно нес пустые коробки обратно в гостиную. — Теперь гостиная? — Да. Она была самой большой комнатой, а оттого выглядела настоящим полем для будущей битвы. Но и выглядела самой роскошной: барельефы, ковры, красивые фигурки и зелёные растения, подаренные Камалией. На окнах висели плотные шторы в пол. Люстра на потолке была почти в точь точь, как в его покоях в Зимнем дворце. Пустые коробки сложили и отнесли в коридор, с длинного дивана такого же синего оттенка, что и плитка на фартуке кухни, сняли пленку, с телевизора на стене смели пыль. По обе стороны от него были книжные полки ( ещё одна просьба Саши). И, складывая на них тома Пушкина и Толстого, мужчина чувствовал особое успокоение, ведь эти действия были сродни ритуалу. Когда последняя книга, "Мастер и Маргарита", была поставлена на свое место, Миша тихо прокашлялся за спиной Саши и начал говорить: — Саша, у меня кое-что есть для тебя. Петербург обернулся, с удивлением видя в руках Миши ящик, старый и пахнущий пылью. — Где-то я это уже видел. Зачем мне пустой ящик? — Он не пустой, — улыбнулся Миша и подошёл ближе, чтобы Саша наконец увидел то, что лежит внутри. — Это же... В ящике лежали книги. Потрепанные, с пожелтевшими страницами и характерным запахом, но Романов узнал бы их из тысячи. Книги, что он читал до падения империи: его личный томик со стихами Пушкина, который автор подписал лично, записки Бернулли, сделанные в годы его работы в Академии наук, "Война и мир" самых первых экземпляров, Байрон, Тургенев, Ломоносов, Лермонтов, дневники всех императоров, а на самом дне лежало "Хождение за три моря" , которым Саша зачитывался в детстве, когда был в Кремле. — Миша, — лишь удалось выдавить ему. Слова ни как не хотели ложиться на язык, голова опустела. — Перед Октябрьской революцией, я собрал все это и отдал на хранение в Петергоф. Потом, сам понимаешь, а после ещё и война... Уже и забыть позабыл об этих книгах, думал что давным-давно сгнили или немцы растащили, но Петр недавно позвонил и спросил когда заберу. И вот, возвращаю тебе. Саша смотрел на книги и не мог повесить глазам. Он все сохранил. Все, что Саша так любил, было в сохранности. Слезы брызнули из глаз, но удержать их уже не пытались. Это невозможно, что все... Что это всё вернулось к нему. Даже несмотря на свое помутнение, Миша подумал о нем, о том, что ему нравится. И за весь двадцатый век так и не прикоснулся к ним, точно знала что когда-нибудь сможет отдать законному владельцу. Дрожащими руками Саша взял ящик и поставил его на журнальный столик, а сам прижался к груди Михаила и заплакал с новой силой. Москва прижал его ближе к себе и начал гладить по кудрявым каштановым волосам. Когда Саша так ревел в его присутствии? Лишь когда умер его отец. И вот снова та же картина, только северная столица выросла и нацепила на нос очки. Но внутри ничего не поменялось за эти несколько веков. И Миша был этому рад. Когда Александр смог успокоиться, Миша прижался губами к его лбу. Не поцелуй, просто знак того, что он рядом, что он поддержит. И Саша кивнул на все его непроизнесенные слова. Небо за окном стало темным, начали появляться первые звёзды и зажигаться огни ночного города. Стрелка часов приближались к одиннадцати вечера, а они и не заметили, как прошел целый день. — Или в душ, — тихо сказал Миша. — я закончу здесь. — Хорошо, — и, шмыгнув носом, Саша плелся в ванную. За это время Москва выбросил пустые коробки, вымыл полы и успел заказать еды. А когда сам вышел из душа, обнаружил Сашу, сидящего прямо на полу в широкой футболке и спортивных штанах. Мишиных. Усмехнувшись, сел рядом и пододвинул коробку с пиццей. — Ты же знаешь, что я не ем такое, — произнес Саша, листая каналы на телевизоре. — Это все самое дорогое, что было в меню, поэтому не возмущался, — ответил Миша и откусил первый кусок. Видел, что его Петербург тоже голодный, но тот пока держался. — Спасибо, что помог, — неожиданно произнес Саша. — Не за что. Я половину своей жизни помогаю тебе, не в первой, — подумав, Миша взял палочками ролл с угрём и поднес его ко рту Саши, который взирал на еду, как на таракана. — Давай, попробуй. Взгляд Петербурга метался от ролла до голубых глаз Миши, ища подвоха. С силой зажмурившись, он открыл рот. — Пойдет, — сказал он, проглотив последние кусочки. Как оказалось, не так и противно... — Вот видишь, эта еда такая же съедобная, как и ресторанная, — улыбнулся Миша, совершенно довольный собой. — Мгм. Саша положил голову на большое и крепкое плечо и прикрыл веки. Сегодня произошло слишком много всего, он устал, все тело болело от тяжёлых коробок. Он хотел спать. Миша не сразу заметил, как Романов тихонечко засопел около его шеи, погрузившись в просмотр какого-то фильма. Он слабо усмехнулся и, взяв мужчину под колени, поднял на руки. До кровати он донес Сашу в полной темноте. Когда его положили на мягкую поверхность, Александр приоткрыл глаз — Миша стоял над ним, укрывая одеялом. Все хорошо, все в порядке. С Мишей он был в безопасности. Москва ещё немного постоял вот так, склонившись над Петербургом, пока тот вновь не уснул. Провел по чуть влажным волосам, поражаясь их мягкости — маска делала свое дело. Он смотрел в его умиротворённое лицо, пытаясь вспомнить в нем, того маленького мальчика из восемнадцатого века, юношу из девятнадцатого, побитого жизнью мужчину из двадцатого... И все эти образы он всегда хранил в своем сердце, складывая, как дорогие фотографии. Губы Миши чуть приоткрылись, и он зашептал в тишине, прирываемой лишь далёким бормотанием телевизора: — Я тебя...