Нестандартный захват короля

      Тёплый свет закатных духовных камней заливал бамбуковую хижину, играя бликами на полированном дереве стола. Шэнь Цинцю, устроившийся было с любовным романом в руках, настороженно поднял глаза, когда Ло Бинхэ, вместо того чтобы нести вечерний чай, водрузил перед ним массивную шахматную доску.       — Учитель, — голос Бинхэ звучал до неприличия невинно, но в глубине алых глаз плясали хорошо знакомые демонические искры, — вы же помните наш уговор? Сегодня место для... кроватных игрищ выбираю я.       Шэнь Цинцю мысленно простонал. Конечно, он помнил. После случая с опрокинутым стеллажом и разбитой антикварной вазой династии Тан, он сам согласился на это условие, надеясь, что фантазия его демонического мужа ограничится столом или, на худой конец, бамбуковой рощей. Но, глядя на предвкушающее лицо Бинхэ, он понял, что сильно недооценил масштаб бедствия.       — И что же ты задумал на этот раз? — спросил он, откладывая книгу, стараясь сохранять лицо бессмертного заклинателя, хотя сердце уже пропустило пару ударов.       — Мысль проста, — Бинхэ провёл кончиками пальцев по краю доски, и в его руках материализовалась горсть шахматных фигур. Вот только выглядели они странно: идеально гладкие, без единого острого угла, округлые, будто тёплые речные голыши, и покрытые маслянистой, блестящей плёнкой. — Я давно хотел нагнуть учителя прямо на шахматной доске. И доставить ему удовольствие этими самыми фигурами.       Шэнь Цинцю поперхнулся воздухом, чувствуя, как краска заливает его щеки. Вот оно, наследие прочтённых в тайне от мужа неподобающих свитков, которыми Бинхэ, оказывается, вдохновлялся куда активнее его самого.       — Ты... ты с ума сошёл? Это же... — начал он протестовать, но договорить ему не дали.       Сильные руки подхватили его, усаживая прямо на край стола, а затем, одним неуловимым движением, развернули, мягко, но непреклонно наклоняя вперёд, пока его грудь и щека не соприкоснулись с прохладной, идеально отполированной поверхностью доски. Поза была унизительной и до дрожи возбуждающей одновременно.       — Не бойтесь, учитель, — прошептал Бинхэ прямо в покрасневшее ухо, его дыхание обожгло шею. — Они смазаны и совершенно безвредны. Только расслабьтесь и получайте удовольствие.       Возражать было поздно, да и, положа руку на сердце, не очень-то и хотелось. Шэнь Цинцю лишь сжал зубы, чувствуя, как прохладный воздух касается обнажаемой кожи, когда Бинхэ, не церемонясь, освободил его от нижних одежд. Перед глазами была лишь клетка доски, и он слышал, как Бинхэ перебирает фигуры в шкатулке, выбирая орудия для своей изощрённой игры.       Первое прикосновение было лёгким. Несколько маленьких, круглых фигурок коснулись внутренней стороны бедра, выписывая замысловатые узоры. Смазка оказалась согревающей, кожа начала пылать, становясь невероятно чувствительной. Бинхэ играл с ним, словно на цине: вёл сразу тремя фигурками, зажатыми между костяшками пальцев, вниз, обводя самые чувствительные точки, затем вверх, к пояснице, рисуя ленивые круги. Каждое движение оставляло влажный, тёплый след, заставляя мышцы мелко дрожать в томительном ожидании.       Затем фигурки сместились, и одна, самая маленькая, скользнула между ягодиц, а две другие принялись массировать бёдра. Шэнь Цинцю всхлипнул, вцепившись пальцами в край стола. Ощущения были чуждыми, совершенно отличными от привычных пальцев или языка. Идеально гладкое дерево скользило по сжатому колечку мышц, не проникая внутрь, а лишь мягко, настойчиво массируя его по кругу. Смазка делала прикосновения невыносимо скользкими, каждое движение ощущалось, как волна жара, растекающаяся по телу.       — Нравится, учитель? — голос Бинхэ был хриплым от сдерживаемого желания. — Это только начало, маленькие пешки лишь разогревают ваше поле для главной битвы.       Не дожидаясь ответа, он отбросил мелкие фигурки. Шэнь Цинцю, всё ещё прижатый щекой к доске, услышал, как они со стуком падают на пол. Затем на его поясницу легла ладонь, надавливая сильнее, заставляя прогнуться в спине ещё больше, и он почувствовал, как нечто более крупное и тяжелое касается его.       Это была фигура, явно выточенная по особому заказу. По форме она одновременно напоминала и шахматного ферзя с плавно изогнутым, утолщающимся к концу основанием, и мужской «небесный столп», только лишённый излишней анатомической детализации, но с идеально подходящей длиной и скульптурной формой. Бинхэ щедро смазал её, и теперь держал в руке, как изысканный инструмент, готовый сыграть главную партию.       Первый толчок был медленным, выворачивающим душу наизнанку. Гладкое, твёрдое дерево скользнуло внутрь, наполняя до предела. Ощущение было невероятным: жар тела разогрел масло, и проникновение произошло почти без сопротивления, только чувство наполненности было куда более явственным, чем с живой плотью — не было привычной податливости, только неумолимая, твёрдая гладкость, которая скользила, касаясь всех чувствительных точек внутри с равнодушной точностью инструмента.       Шэнь Цинцю застонал в голос, уже не в силах сдерживаться. Пальцы скребли по шахматной доске, смахивая в сторону уцелевшие фигуры с изначальной позиции. Каждый выпад Бинхэ сопровождался влажным, неприличным звуком, а сама поза, унизительная, с задранными одеждами и выставленным напоказ телом, распростёртым на шахматном поле, делала всё происходящее ещё острее.       — Учитель — моя лучшая игра, — хрипло выдохнул Бинхэ, наращивая темп. Он двигал фигурой с короткой, точной амплитудой, попадая по простате с каждым толчком, и от этих прицельных ударов Шэнь Цинцю почти терял рассудок. Доска под ним ходила ходуном, создавая свою, особенную музыку страсти — стук дерева о дерево стола.       Перед глазами всё плыло. Клетчатое поле казалось бесконечным, как и это сладкое, мучительное проникновение. Он чувствовал себя главной фигурой в этой партии — пойманным королём, полностью зависящим от воли своего игрока.       Бинхэ не останавливался, пока тело Шэнь Цинцю не выгнулось дугой в беззвучном крике, а затем не обмякло, полностью обессиленное, на деревянной доске, залитой их общим теплом и пахнущей маслом и мускусом.       Фигура была извлечена с последним, дразнящим движением. Бинхэ, тяжело дыша, наклонился и поцеловал раскрасневшуюся щёку мужа, убирая с его лба влажные пряди волос.       — Мат, — прошептал он. — Учителю объявлен мат.       Шэнь Цинцю, у которого не было сил даже поднять веки, лишь слабо улыбнулся.       — Засунь своего «ферзя» обратно в шкатулку, Бинхэ. И готовь ванну. Этот раунд я, кажется, проиграл всухую.       Ло Бинхэ тихо рассмеялся, и этот смех был полон обещания, что шахматная партия была далеко не последней в их списке «кроватных игр в разных местах».