Панихида

«Помилуй нас; Госпожа, очисти грехи наша; Владычица, прости беззакония наша…» Хор тонких женских голосов, полный раболепия перед величием и силой далёкой Госпожи, разнёсся по полупустому пространству храма. В начищенных до блеска золотых рамках икон плясало тёплое пламя десятков свечей. Ладан пах резко и до сгустка тошноты в горле, а тающий воск с примесью дешёвой химозы обжигал ноздри. Лик Её — строгий и почти безразличный — смотрел на немногочисленных прихожан, искавших спасения, с немым укором. Каменная плитка на полу — холодна. Скамеек не было. Словно всё вокруг говорило: «Преклони колено и челом бей, вымаливая покоя». В партию певчих немного резко, но очень к месту вступил низкий мужской голос: «Еще молимся о упокоении душ усопших рабов Божиих, — поток имён Артемиев, Иоаннов, Алексиев и иже с ними. — И о еже проститися им всякому прегрешению, вольному же и невольному». В храме служили панихиду. Длинную, торжественную, кому-то очень сильно нужную. Седобородый старец в чёрном одеянии, размахивая кадилом в сморщенной руке, бродил по намеченной траектории от Царских Врат и обратно. Холод — мертвецкий холод — пробирал всех присутствующих старух в шалях до самых дряхлых костей. В углу, направив все силы на поддержание ровности в сгорбленной спине, стоял мужчина. Высокий, худой, как палка. «Съешь просфорку хотя бы, милок», — запричитали бы пожилые женщины, привлеки он малость их рассеянного внимания. Но прихожанин будто спрятался в отдалении. На нём была длинная песцовая шуба — а шубой в Снежной никого не удивишь — и театральная маска. Не вычурная, отнюдь. Просто белое, вытянутое лицо. Мало ли кто мог за такой прятаться. «Милости Божией, Царства Небеснаго и оставления грехов их у бессмертной Царицы и Богини нашей просим». Певчие с придыханием вновь подхватили голос священника: «По-о-одай, Госпожа…» Их молитва, казалось, могла сотрясти многовековое сооружение — до того проникновенна была и смиренна пред неизбежной участью. Но в голове неизвестного прихожанина, опустившего тяжёлую голову, звучали совсем другие слова: «Взыщи, Госпожа, погибшую душу Зандика, аще возможно есть, помилуй…» Он не был Её рабом. Отказывался даже называться слугой — так, наёмный рабочий. «Неизследимы судьбы Твои. Не постави мне во грех сей молитвы моей, но да будет святая воля Твоя…» Потому Феофан, рассматривая сквозь узкие прорези маски узоры на храмовой плитке, мысленно читал молитву об умершем без покаяния. В пламени свечей ему чудилось пожарище ветвей Ирминсуля, поглотившего искажённое тело Доктора без остатка. Он ушёл без веры, без души, без плоти, без раскаяния. Лишь с одним его именем на устах: «Прощай, Феофан». Панталоне медленно закрыл глаза, чувствуя, как по щекам скатываются горячие, горькие слёзы. Пустые и никому ненужные, почти что крокодиловы. Сотня лет и одна последняя ночь — с ним, с ними, в одиночестве, но с трепетом проводя по строчкам с размашистым почерком. Он сидит за роялем — пальцы пляшут по клавишам, а Феофан, подперев голову рукой, завороженно слушает. Смятая постель. Аквамариновые пряди, распластавшиеся по подушке. Хирургический стол, скальпель, запах спирта, причитания о том, что курить вредно. Разговоры о том, о чём простые смертные не говорят, и длятся они до самого рассвета. Зандик вспоминает пески, Феофан, сжимая руку, ведёт его по девственно-чистому снегу. «О плачущих и болезнующих, чающих утешения…» — вновь пробасил под самым куполом святой старец. Панталоне открыл покрасневшие глаза со слипшимися от влаги ресницами. Левая рука коснулась кольца на безымянном пальце правой — он поклялся, что не снимет его никогда. Певчие просили о его утешении: «Госпоже, помолимся…» Феофан более не молился и их не слушал. Всё вертел кольцо на пальце, подобно блаженному, и вспоминал, как сказал вслед растворившемуся навсегда силуэту: «Прощай, Зандик».