Медленный распад на двоих.

Они встретились на тридцать седьмой день после того, как город перестал быть городом. Санчез шёл вдоль трамвайных путей, заросших диким цикорием. Его левая нога подгибалась в колене уже вторую неделю — мышцы там истлели почти до конца, и каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью, которую он уже давно перестал называть страданием. Он просто считал шаги. Один. Два. Десять. Сто. Пока не забудешь, что ты вообще идёшь. Белые волосы, тронутые на кончиках багряным, свисали мокрыми прядями на лицо — ночь была сырой, и туман оседал на всём, что ещё сохраняло форму. Санчез провёл ладонью по лицу, откинул волосы назад, и на свет блеснули его жёлтые глаза — болезненно яркие, словно два фонаря в сумерках. Они всё ещё видели. Они всё ещё хотели видеть. Он нёс на голове чёрную корону с ромбиками — тонкую, изящную, с чёткими гранями. Она была единственным, что он сохранил из прошлой жизни. Когда-то давно, ещё до того, как плоть начала отслаиваться, а дыхание стало необязательным, он был полуэльфом. Длинные уши, заострённые кверху, торчали из-под спутанных волос — бледные, с синеватыми прожилками, но всё ещё узнаваемые. Он часто касался их кончиков, когда думал. Это помогало помнить, кем он был. На руках — от запястий до локтей — туго намотаны бинты. Когда-то белые, теперь серые, пропитанные грязью и временем. Под ними кожа давно высохла и потрескалась, но бинты держали форму, и Санчез не снимал их. Слишком многое он не хотел видеть под ними. Он нёс в себе память о вкусе кофе. О запахе дождя на нагретой черепице. О том, как смеялась его мать. И это было его проклятием — помнить, когда всё остальное уже умерло. --- Он увидел его за триста метров. Фигура сидела на скамейке, вросшей в асфальт, прямо у разрушенного киоска с облупившейся вывеской «Мороженое». Скамейка была ржавой, но на ней кто-то сидел — прямо, неподвижно, почти статуя. Санчез прищурился. Зрение у зомби было хуже, чем у живого, но жёлтые глаза привыкли к сумеркам. Он разглядел: мужчина в чёрном костюме, идеально сидящем, словно сшитом на заказ много лет назад и до сих пор сохранившем форму. Жёлтый галстук — яркое пятно среди серости — струился по белой рубашке, завязанный аккуратным узлом. На голове — широкая шляпа, тёмная, с полями, отбрасывавшая глубокую тень на лицо. На шляпе была жёлтая лента — такой же оттенок, что и галстук, словно кто-то специально подбирал цвета. Лица не было видно. Шляпа скрывала глаза, а тень от полей падала на верхнюю часть лица, оставляя видимыми лишь скулы и подбородок. Но Санчез почему-то понял сразу: это не человек. В движениях не было жизни — слишком плавной, слишком размеренной была поза. Как у заводной куклы, посаженной на скамейку и забытой там. Санчез остановился в трёх метрах. Бинты на его правой руке чуть ослабли, и он машинально потянул их, затягивая туже. — Ты наблюдаешь за птицами? — спросил он. Голос скрипел, как старое радио с повреждённым динамиком — хриплый, с металлическими нотками, но отчётливый. Фигура медленно повернула голову. Шляпа чуть сдвинулась, и Санчез увидел, что под ней нет глаз в привычном смысле — только гладкая поверхность, как у манекена, но в ней угадывалось внимание. Он чувствовал, что на него смотрят, хотя не видел зрачков. — Нет, — ответил голос. Ровный, без интонаций, с идеальной дикцией и лёгким механическим отзвуком, словно слова проходили через вокодер. — Я считаю частоту их маха. Это успокаивает процессор. Санчез медленно опустился на асфальт рядом со скамейкой. Он не решился сесть на неё — слишком грязный, слишком неживой. Он просто сел на землю, поджав под себя здоровую ногу, и опёрся спиной о ножку скамейки. От его тела пахло землёй, сухим листом и чем-то сладковатым — разложением, но не зловонным, а почти осенним, как запах увядших георгин. — Значит, ты можешь успокаиваться, — сказал он, глядя вперёд на пустую улицу. — Определение спорное, — ответил автоматон. — Я не испытываю тревоги. Но загрузка процессора снижается при монотонной стимуляции. Санчез усмехнулся — точнее, издал звук, похожий на усмешку: короткий выдох, хриплый и сухой. — Я тоже считаю, — сказал он, чуть повернув голову, чтобы видеть край шляпы. — Свои шаги. Вдохи. Хотя дышать уже не обязательно. — Зачем? — В голосе автоматона мелькнула едва уловимая пауза. Не любопытство — скорее регистрация несоответствия. — Чтобы помнить, что я был человеком. Или почти человеком, — Санчез коснулся кончика своего уха — длинного, заострённого. — Полуэльфом, если точнее. Теперь я просто... то, что осталось. Автоматон повернул голову чуть больше. Шляпа не сдвинулась, но Санчез почувствовал, что тот разглядывает его лицо — впалые щёки, жёлтые глаза, белые с багрянцем волосы. И особенно — острые уши, торчащие из спутанных прядей. — Ты не похож на остальных, — сказал автоматон. Голос стал чуть тише, словно он снизил громкость динамиков. — Я знаю, — кивнул Санчез. — Я пытался забыть, как мыслить. Не вышло. Сознание — как зараза. Даже мёртвое тело не может его убить. Он замолчал. Ветер нёс по пустой улице обрывок газеты — что-то о выборах, которые уже никто не помнит. Где-то вдалеке упала металлическая вывеска, и звук разнёсся по кварталу, как выстрел. Санчез поднял взгляд на небо. Оно было серым, плотным, как старая вата. Но сквозь разрывы облаков пробивался слабый солнечный свет. — Как тебя зовут? — спросил он, не оборачиваясь. — PWGood, — ответил автоматон. — Модель двадцать четвёртая. Служебный номер — 07-19-44. — Я не про номер. Я про имя. Тишина. Вентиляторы внутри металлического корпуса чуть зашумели, как будто автоматон обдумывал ответ. — Так меня называли в документах, — наконец сказал он. — Других имён у меня нет. — Тогда я буду звать тебя Пугод, — сказал Санчез и улыбнулся — одними уголками губ, беззубой, кривой улыбкой, но в ней было тепло. — Коротко. По-своему. Автоматон — Пугод — ничего не ответил. Но его голова чуть склонилась набок, как у собаки, которая впервые слышит своё имя. А Санчез впервые за много месяцев не чувствовал себя одиноким. Они сидели молча до самого заката. Никто из них не ушёл.