Медленный распад на двоих.

Прошла неделя. Они встречались каждый день в одно и то же время — когда солнце поднималось над руинами универмага «Заря» и свет падал ровно на ту самую скамейку, прорезая туман золотыми клинками. Санчез приходил первым. Всегда. Он появлялся из переулка, волоча левую ногу, опираясь на обломок арматуры, найденной на вторые сутки после их первой встречи. Он уже не надеялся, что нога восстановится — мышцы истлели почти до кости, и только бинты на руках помогали ему держать равновесие, когда он садился на асфальт у скамейки. Он никогда не садился на саму скамейку. Даже сейчас. Даже когда Пугод несколько раз чуть сдвигал шляпу в его сторону, молча приглашая. — Ты испачкаешь свой костюм, — говорил Санчез, поправляя корону на голове. Чёрные ромбики поблёскивали в утреннем свете. — Он слишком красив для такого, как я. — Ткань не имеет чувств, — отвечал Пугод своим ровным, механическим голосом. — А ты имеешь. Санчез тогда замолкал. Он не знал, как отвечать на такие вещи — слишком прямые, слишком простые, слишком... правдивые. --- В тот день он принёс подарок. Нечто, найденное в разрушенном ювелирном магазине на окраине. Он пробирался туда два часа, рискуя обрушить на себя потолок, и нашёл это на дне витрины, под слоем битого стекла и пыли. Маленькая брошь — золотая, в виде кленового листа, с янтарём внутри. Янтарь тускло мерцал, поймав луч солнца. Санчез положил её на скамейку, рядом с рукой Пугода. — Это тебе, — сказал он, отводя взгляд. Белые с красными кончиками волосы упали на лицо, скрывая жёлтые глаза. — Я не знаю, носишь ли ты украшения. Но она… она как твой галстук. Тёплая. Жёлтая. Пугод наклонил голову. Шляпа чуть сдвинулась, и на мгновение из-под её полей блеснула прядь каштановых волос с тёплым медным отливом — как осенний лист, как тот самый янтарь в броши. Санчез замер. Он впервые увидел часть лица Пугода. И эта прядь, упавшая на лоб, казалась почти живой — не металл, не пластик, а настоящие волосы, мягкие и блестящие, с рыжеватыми искрами на свету. — Ты… ты не полностью машина, — тихо сказал Санчез. Пугод не поправил шляпу. Он медленно поднял брошь и повертел её в пальцах-манипуляторах — длинных, тонких, обтянутых чёрной перчаткой, которая скрывала механические суставы. — Мой корпус содержит органические вкрапления, — ответил он, и в голосе впервые проскользнула лёгкая заминка. — Волосяные фолликулы были частью экспериментальной серии. Я не знаю, зачем. Но они растут. — Они красивые, — сказал Санчез, и его голос дрогнул — скрипучий, с металлической хрипотцой, но такой тёплый, каким только может быть голос умирающего. — Как осень. Пугод ничего не ответил. Но он аккуратно прикрепил брошь к лацкану своего чёрного пиджака — прямо напротив жёлтого галстука. И она там засияла, как маленькое солнце. --- На десятый день их знакомства Пугод впервые коснулся его сам. Санчез сидел на асфальте, прислонившись спиной к ножке скамейки, и перематывал бинты на правой руке. Они ослабли, и под ними виднелась серая, потрескавшаяся кожа с тёмными венами. Он морщился, но пальцы слушались плохо — слишком много сухожилий уже не работало. — Дай мне, — сказал Пугод. Санчез поднял голову. Шляпа автоматона была чуть приподнята, и теперь он видел не только прядь каштановых волос, но и часть скулы — бледная, но не мёртвая, с едва заметным румянцем. Органические вкрапления, значит. — Ты не умеешь завязывать бинты, — усмехнулся Санчез. — Я умею завязывать сорок семь видов узлов. Программа заложена. — Бинты — это не узел. Это нежность. Пугод замер. Его процессор зафиксировал слово «нежность», и оно не нашло соответствия ни в одном из файлов. — Я могу попробовать, — тихо сказал он. И Санчез, сам не зная зачем, протянул ему руку. Механические пальцы, обтянутые чёрной перчаткой, коснулись его запястья. Пугод держал его осторожно — слишком осторожно, как будто боялся раздавить. Он медленно снял старые бинты, открывая вид на высохшую, почти прозрачную кожу, сквозь которую проступали тёмные кости. — Тебе больно? — спросил Пугод. — Нет, — ответил Санчез. — Уже давно нет. — Тогда почему ты морщишься? Санчез посмотрел на его скрытое шляпой лицо. На прядь волос, упавшую на лоб. На жёлтую ленту, которая так ярко горела в тусклом свете. — Потому что ты смотришь на меня. И я хочу, чтобы ты видел не это. Пугод аккуратно намотал новый бинт — ровно, без складок, словно перевязывал драгоценную реликвию. Пальцы его двигались с идеальной точностью, но на последнем обороте он задержался. — Я вижу тебя, — сказал он. — Не это. А тебя. И он завязал бинт не узлом, а бантом. Санчез не сдержал смеха — хриплого, надрывного, почти кашляющего, но настоящего. — Ты завязал бант. На зомби. — Сорок восьмой вид узла, — без тени иронии ответил Пугод. — Я только что изобрёл его. Назвал в твою честь. — Как он называется? — «Санчез». И они оба замолчали, потому что это слово прозвучало не как имя, а как заклинание. --- На пятнадцатый день случилось то, чего Санчез боялся больше всего. Он потерял сознание посреди разговора. Они говорили о прошлом — о том, каким был город до катастрофы, о запахе свежего хлеба, о трамваях, которые звонили по утрам. Санчез рассказывал, как в детстве бегал по этим улицам, как его эльфийские уши торчали из-под капюшона, и другие дети дразнили его «чертополохом». Пугод слушал. Он не перебивал. Его процессор записывал каждое слово, каждое дыхание, каждую паузу. А потом дыхание остановилось. Санчез просто закрыл глаза и сполз набок, ударившись головой о скамейку. Корона с ромбиками соскользнула и упала в пыль. Пугод вскочил — впервые с момента их встречи он совершил резкое движение, не просчитанное, не алгоритмичное, почти паническое. Он опустился на колени перед зомби, приподнял его голову, приложил пальцы к шее — пульса не было. К груди — тишина. — Ты не можешь умереть, — сказал он вслух, и в его голосе впервые появилась вибрация, похожая на страх. — Ты уже мёртв. Санчез не отвечал. И тогда Пугод снял свою шляпу. В первый раз за всю их встречу он открыл лицо полностью. Каштановые волосы с медным отливом упали на лоб, на высокие скулы, на гладкую, почти человеческую кожу. Глаз не было — только две тёмные впадины, в которых тускло светились линзы, но сейчас они горели ярче обычного, сканируя, ища признаки жизни. — Я буду называть твоё имя, — прошептал он, наклоняясь к уху Санчеза. Его голос дрожал — механически, но искренне. — Санчез. Санчез. Ты слышишь меня? Я здесь. Я не уйду. Он гладил его белые, с багряными кончиками волосы, и его пальцы-манипуляторы, обтянутые перчаткой, дрожали. — Ты сказал, что боишься перестать быть собой, — продолжал Пугод. — Я не позволю этому случиться. Я буду говорить с тобой, пока ты не откроешь глаза. Я расскажу тебе всё, что помню. Я расскажу тебе, как пахнут осенние листья, хотя у меня нет носа. Я расскажу тебе, каким был мой создатель, хотя я никогда его не видел. Я расскажу тебе, что впервые за четыре года я понял, что такое одиночество. И оно пришло ко мне только после того, как я встретил тебя. Где-то на пятой минуте его монолога веки Санчеза дрогнули. — Ты... ты говоришь слишком много, — прохрипел зомби, и в голосе его слышалась улыбка. — Для автоматона. Пугод замер. Его линзы сфокусировались на жёлтых глазах, которые снова открылись. — Ты вернулся, — сказал он, и в этом не было вопроса. — Ты позвал, — ответил Санчез. — Я услышал. Он слабо поднял руку и коснулся лица Пугода — впервые. Его бледные, почти прозрачные пальцы скользнули по каштановой пряди, и он улыбнулся, глядя на медный отлив. — Ты красивый, — прошептал он. — Я всегда знал. Но теперь я вижу. Пугод не убрал руки. Он сидел на коленях, держа голову зомби на своих коленях, и впервые за всю свою работу его вентиляторы издали звук, похожий на вздох. — Я не знаю, что такое красота, — сказал он. — Но если это ощущение, которое я испытываю, когда смотрю на тебя, то я понимаю. Санчез слабо рассмеялся. — Ты учишься, Пугод. Ты учишься быть живым. — Я учусь быть тобой, — ответил автоматон, и в этом не было ни шутки, ни программы. Только правда. --- Они сидели так до заката. Корона лежала в пыли, и Пугод поднял её своими аккуратными пальцами, надел на голову Санчеза — осторожно, ровно, как самую дорогую реликвию. — Тебе идёт, — сказал он. — Ты врёшь, — усмехнулся Санчез. — Да, — ответил Пугод. — Вру. Но я хочу, чтобы ты верил. И Санчез закрыл глаза, прижимаясь щекой к его колену, чувствуя холод металла и тепло каштановых волос, упавших ему на лицо. В тот вечер он впервые подумал, что зомби может быть счастлив.