Элион

10 июля 1985 года. Среда. 11:30 вечера. Тимбер-Холлоу. Лесопилка МакГрегоров. Главный цех. Мира пришла одна. Она оставила Зои на краю леса, сказала: «Возвращайся к остальным, я справлюсь». Зои не хотела отпускать, но Мира умела говорить так, что спорить было всё равно что спорить с закрытой дверью. Теперь она стояла в проёме ржавых ворот, и лиловый свет тек ей под ноги, густой, как кисель. Внутри всё изменилось. Стены дышали. Буквально — кирпичная кладка вздымалась и опускалась, как грудная клетка спящего зверя. Нити, оплетавшие балки, стали толще, плотнее, они переплелись в сложную сеть, напоминавшую кровеносную систему. И в центре, на своём троне из шпал, сидел Элион. Он не прятался в тенях на этот раз. Он сидел прямо, выпрямив спину, и его лицо без глаз было обращено к входу. Он ждал. — Ты вернулась, — его голос прозвучал в голове Миры мягче, чем раньше. В нём появились интонации, почти человеческие. — Я знал, что ты придёшь. Садись. Он указал длинным пальцем на груду старых досок напротив своего трона. Мира не села. Она осталась стоять, засунув руки в карманы рубашки. — Ты забрал мой страх, — сказала она. — Но я всё ещё здесь. Значит, у тебя ко мне дело. — У меня ко всем дело. — Элион наклонил голову. — Но ты — особенная. Ты отдала мне то, чем я питаюсь, добровольно. Такого не случалось… очень давно. Ты не боишься меня. Почему? — Я тебе уже говорила. Ты не страшнее моих снов. — Твои сны, — он чуть подался вперёд, и нити вокруг него дрогнули, — я видел их, когда пил твой страх. Ты видела себя в зеркалах, которые не отражают. Ты видела руки, которые тебя не держат. Ты видела темноту, которая говорит голосом твоего отца. Это страшные сны. Но я — не они. Я — хуже. Мира чуть заметно пожала плечами. — Может быть. Но я всё ещё здесь. И ты всё ещё говоришь со мной. Значит, тебе что-то нужно. Элион выпрямился. Его лиловые прожилки на миг вспыхнули ярче. Он поднял руку, и из его пальцев вырвались светящиеся нити, потянулись к стенам, к балкам, к потолку, и вдруг всё пространство вокруг них изменилось. Исчезла лесопилка. Вместо неё возникла карта. Она висела в воздухе — огромная, сотканная из света и тени. Карта Тимбер-Холлоу, но не такая, как в библиотеке. Эта показывала не улицы и дома — она показывала страх. Каждая точка города пульсировала лиловым: где-то слабо, где-то ярко, а где-то клубилась чёрными сгустками, из которых тянулись тонкие нити к центру карты — к лесопилке. — Это моя сеть, — произнёс Элион. — Каждая нить — человек. Каждый узел — его страх. Чем ярче узел, тем вкуснее. Чем темнее — тем глубже. Я плету эту сеть с тех пор, как вы разбудили меня. Смотри. Он ткнул пальцем в одну из точек у школы. Она вспыхнула и показала лицо — миссис Харрис, учительница биологии. Её страх пульсировал тёмно-красным. — Она боится одиночества. Каждую ночь она говорит с пустыми партами, потому что не может вынести тишину. Я пью этот страх, и он становится частью меня. Палец переместился к участку шерифа. — А этот боится, что не справится. Что город, который он поклялся защищать, сожрут у него на глазах. Его страх — горячий, как уголь. Он водил пальцем по карте, показывая узел за узлом: миссис Гарднер с её страхом за больного мужа, старый Йохансен, который боится русских, маленький мальчик с Мейпл-стрит, который боится темноты под кроватью. Каждый страх — свой оттенок, свой вкус. — Ты видишь? Я не просто ем. Я коллекционирую. Каждый страх уникален. Но они — лишь капли. Мне нужно больше. Мне нужен океан. — Зачем? — спросила Мира. — Зачем тебе столько? Элион опустил руку, и карта медленно растаяла. Лесопилка вернулась на место — тёмная, душная, пропитанная гулом. — Затем, что я голоден. Всегда голоден. Это моя природа. Вы едите хлеб и мясо, чтобы жить. Я ем страх, чтобы существовать. Но есть разница. Когда вы едите — вы насыщаетесь. Когда я ем — я лишь разжигаю аппетит. Чем больше страха, тем больше голод. Это проклятие. И дар. — Ты хочешь наесться до конца? Навсегда? — Нет. — Элион покачал головой, и это движение было странно человеческим. — Я хочу найти ядро. То, что вы ищете, чтобы запереть меня, — это и моя цель. Моё истинное ядро — это место, где я впервые коснулся этого мира. Где мой голод стал мной. Если я найду его — я смогу решить: остаться или уйти. — Ты хочешь уйти? — Мира впервые выказала удивление. — Я не знаю, чего хочу. Поэтому я играю. Вы ищете способ остановить меня — я ищу способ понять себя. Вы — мои зеркала. Мои вопросы, заданные вслух. Он замолчал. Тишина в цехе стала такой плотной, что Мира слышала собственное сердцебиение. — Где твоё ядро? — спросила она наконец. — Я не помню. Когда я упал, мир был другим. Море, скалы, тишина. Потом — толчок. Первый крик. Он разбудил меня. Но где это было — скрыто. Я вижу только образы. — Какие образы? — Камень. Вода. Темнота. И детский голос. Крик — не страха, нет. Удивления. Как будто кто-то увидел меня и закричал не от ужаса, а от восторга. Этот крик стал моим якорем. Через него я вошёл в этот мир. И через него же могу выйти. «Ядро там, где первый крик». Мира вздрогнула. Что-то в этих словах показалось знакомым. Где она слышала о первом крике? Не в легендах — в реальной истории. Мальчик. Колодец. Школа. — Ты знаешь это место, — произнёс Элион, и это был не вопрос. — Возможно, — ответила Мира. — Но я не скажу тебе. — А мне и не нужно. Твои друзья уже ищут его. Я чувствую их. — Он коснулся пальцем своей пустой глазницы. — Они в колодце. Глубоко. Им страшно. — Ты обещал отпустить их. — Я отпустил. Метки погаснут, как я и сказал. Но страх — он не зависит от меток. Они боятся сами, без моей помощи. Это их выбор. Мира сжала кулаки. — Зачем ты тогда позвал меня? Просто поговорить? — Да. И ещё. — Элион склонил голову набок. — Ты отдала мне свой страх. Но у тебя осталось то, что я не могу взять силой. То, что сильнее страха. — Что? — Привязанность. Ты любишь своих друзей. Это чувство мне неведомо. Я хочу его понять. Мира долго смотрела на него, на его серебристое лицо без глаз, на лиловые прожилки, на длинные пальцы, которые могли бы разорвать её в клочья, но вместо этого плели карты из света. — Ты странный, Элион. — Я знаю. — В его голосе прозвучало что-то похожее на смех. — Но ты тоже. 10 июля 1985 года. Среда. 11:50 вечера. Тимбер-Холлоу. Колодец за школой. Зои, Лео и Тим стояли у колодца. Верёвка всё ещё свисала в чёрный провал. Фонари были зажжены, но их свет казался слабым перед лицом этой темноты — глубокой, древней, пахнущей мокрым камнем. — Она пошла одна, — сказала Зои. — Я хотела остаться, но она… — Мы знаем, — перебил Тим. Он не смотрел на неё. Он смотрел в колодец. — Мира делает то, что считает нужным. Мы должны сделать своё. — Но что, если он обманул? Что, если ядро не здесь? — Тогда мы искали не там. Но это единственная зацепка. Первый крик. — Лео поправил приёмник, который теперь молчал. — Мальчик, который упал в колодец. Это было в тридцать девятом. А до этого — тишина. Никаких аномалий, никаких легенд. Может, он не упал. Может, его позвали. — Как нас? — Да. Тим проверил снаряжение в последний раз. Верёвка натянута, фонари заряжены, монтировка за поясом, нож в кармане. Он подошёл к краю колодца и крикнул вниз: — Эй! Там есть кто живой или мёртвый? Эхо прокатилось по каменному стволу и затихло. Ответа не было. Только снизу потянуло холодом — ледяным, не июльским, как из морозильной камеры. — Я первый, — сказал Тим, взялся за верёвку и начал спускаться. Лео полез за ним. Зои задержалась наверху, глядя на лес. Где-то там, за деревьями, Мира разговаривала с существом, которое питалось их страхами и плело карты из света. Зои мысленно послала ей волну поддержки — не зная, услышит ли Мира, но веря, что да. Потом она ухватилась за верёвку и шагнула в темноту. Стены колодца были скользкими, поросшими мхом. Вода, сочившаяся из швов, пахла железом и гнилью. Спуск занял минут десять — колодец оказался глубже, чем они предполагали. Футов пятьдесят, может, больше. Когда ноги наконец коснулись твёрдого дна, Зои включила фонарь и огляделась. Они стояли в круглой каменной камере диаметром футов десять. Воды не было — дно колодца пересохло, только влажная галька хрустела под кедами. Но в одной из стен зияла дыра — грубо пробитый лаз, ведущий куда-то вбок. — Это не колодец, — сказал Лео, опускаясь на корточки. — Это вход. Колодец выкопали над уже существовавшим провалом. Смотрите — кладка разная. Сверху — тридцатые годы. А здесь — старше. Намного старше. — Насколько старше? — спросила Зои. — Не знаю. Может, сотни лет. Может, тысячи. Тим посветил в лаз. Оттуда тянуло холодом и тем самым запахом озона, который преследовал их с первой ночи. Он был сильнее, чем на лесопилке. Концентрированнее. — Значит, нам туда. — Он протиснулся в дыру первым. Лаз вёл вниз, извиваясь между камнями, пока не вышел в большую пещеру. Здесь было сыро, но тепло. Со стен свисали сталактиты, но они светились — слабым лиловым светом, как и всё, к чему прикасался Элион. В центре пещеры лежал камень. Огромный, гладкий, яйцевидный. Такой же, как тот, что упал с неба, только больше. В два раза. Он не был залит бетоном, не был расколот. Он был целым, но пульсировал едва заметно, как сердце в спячке. — Это оно, — выдохнул Лео. — Истинное ядро. Не то, что в воронке. То было ложным. Приманкой. А это — настоящее. То, что здесь лежало задолго до нас. — Почему он не пришёл за ним сам? — спросила Зои. — Может, не может. Может, оно спрятано от него. Может, он ищет его так же, как мы. — Или ждёт, чтобы мы нашли и активировали, — мрачно добавил Тим. Он подошёл к яйцу и протянул руку. Зои хотела остановить его, но не успела. Ладонь Тима коснулась поверхности — и пещера вспыхнула. Лиловый свет ударил от яйца, отразился от сталактитов, заметался по стенам. В головах у всех троих раздался звук — не голос Элиона, другой. Выше, тоньше. Детский. «Ты пришёл. Ты пришёл. Ты пришёл». Это был крик. Не боли, не страха — радости. Первый крик, о котором говорил Элион. Крик ребёнка, который увидел что-то невероятное и закричал от восторга. — Джейкоб Миллз, — прошептала Зои. — Мальчик из колодца. Он не утонул. Он нашёл это. — И что случилось потом? — спросил Тим, отдёргивая руку. Ответ пришёл не от Зои. От яйца. Свет внутри него сгустился в фигуру — маленькую, детскую. Мальчик лет семи, прозрачный, сотканный из лилового сияния. Он стоял внутри яйца и смотрел на них. — Я стал первым, — сказал он, и голос его был эхом, отражённым от стен. — Я коснулся его, и он коснулся меня. Теперь я — ядро. Пока я здесь, он не может уйти. И не может проснуться окончательно. — Ты — ключ, — сказал Лео. — Ты держишь его. — Да. — И что будет, если мы разобьём ядро? Мальчик покачал головой. — Тогда он проснётся полностью. Сейчас он — тень. Голод, играющий в игры. Но если ядро исчезнет, он станет телом. Настоящим. И тогда его не остановить. Тим вырубился. — Значит, мы не можем его разбить. И не можем запечатать. Что нам делать? — Договариваться, — ответил мальчик. — Он не злой. Он — голодный. Если кто-то накормит его правильно, он уйдёт сам. — Правильно — это как? — спросила Зои. — Не страхом. Тем, что сильнее страха. В пещере повисла тишина. Где-то наверху, в лесопилке, Мира сидела напротив Элиона и слушала его рассказ о голоде и одиночестве. А здесь, в глубине, трое её друзей смотрели на призрачного мальчика, который держал этот голод взаперти уже полвека, и понимали: ответ был ближе, чем они думали. Но он требовал того, чего они пока не умели. Не бояться. И любить.