Элион

13 июля 1985 года. Суббота. 5:20 утра. Штольня № 7. Старые склады. Зои проснулась от холода. Не от сквозняка — от внутреннего холода, который начинается где-то в животе и расползается к пальцам, когда случается непоправимое. Она открыла глаза и сразу поняла: что-то не так. Миры не было на её ящике. Куртка, которой она укрывалась, лежала свёрнутая, кеды исчезли, а на месте подушки — сложенный вчетверо лист блокнота. Зои схватила записку. Почерк Миры — мелкий, убористый, с наклоном влево. «Не ищите меня. Так надо. Вы всё поймёте потом. Или не поймёте. Но не ищите. Я возвращаюсь к нему по своей воле. Это не сделка — это выбор. Простите». Она прочитала дважды. Потом ещё раз, уже вслух, и голос её сорвался на последнем слове. Тим проснулся мгновенно, как от удара, схватил записку, пробежал глазами и побелел. — Когда? — спросил он, и голос был чужой — не громкий, не бешеный, а глухой, будто из-под земли. — Не знаю. Я уснула поздно. Может, час назад. Может, два. — Зои уже натягивала кеды. — Надо идти за ней. Лео, который молча прочитал записку через плечо Тима, покачал головой. — Она просит не искать. — Плевать, что она просит! — Тим вскочил, схватил монтировку. — Мы не бросим её там одну! — Я не говорю «бросим», — ответил Лео, и его голос был спокойным, но пальцы, сжимавшие датчик, побелели. — Я говорю: она ушла сама. Она что-то задумала. И если мы вломимся туда без подготовки, мы можем всё испортить. — Что испортить?! Она пошла к нему! К тому, кто выпил её страх и смеялся, пока горела церковь! — Я знаю. — Лео положил руку на плечо Тима. — Мы пойдём. Но сначала — подумаем. Зои уже стояла у выхода, сжимая в одной руке фонарь, в другой — камень, завёрнутый в ткань. Он снова пульсировал — слабо, но ритмично, как сердце. — Она вернулась к нему, потому что поняла: сделка не сработала, — сказала она, и все замерли. — Её метка погасла, но связь осталась. Он держит её. И она пошла туда не просить — она пошла, чтобы закончить всё. Окончательно. — Тогда мы должны быть там, — сказал Тим. — С ней. Даже если она не хочет. И они вышли в серый рассвет, в лиловый туман, который снова сгущался над городом, и быстрым шагом направились к лесопилке. 13 июля 1985 года. Суббота. 2:10 ночи. Тимбер-Холлоу. Лесопилка МакГрегоров. Главный цех. (Незадолго до рассвета, когда Мира только вошла.) Тьма расступилась не сразу. Она клубилась вокруг Миры, как дым, и в этом дыму двигались тени — не Элиона, а чьи-то чужие, маленькие, быстрые. Может быть, те, кого он поглотил. Может быть, те, кого он ещё не доел. Она не вглядывалась. Она шла прямо, к центру цеха, где на троне из старых шпал сидел он. Элион ждал. Его длинные пальцы сжимали подлокотники, лиловые прожилки пульсировали медленно, как у сытого зверя. Когда она остановилась перед ним, он наклонил голову. — Ты вернулась. — Ты знал, что я вернусь. — Знал. — В его голосе не было торжества. Только удовлетворение, спокойное и глубокое. — Ты поняла? — Поняла. — Мира подняла левую руку и закатала рукав. Серебряная метка, которая погасла после первой сделки, снова горела. Не ярко — тускло, как угли под слоем пепла, — но горела. — Ты сказал, что отпустишь нас. Что сделка будет честной. Но метка вернулась. Ты держишь меня. Всё это время ты держал меня. Элион не шевельнулся. — Ты отдала мне свой самый яркий страх. Тот, что был за тебя. И я отпустил то, что обещал: метки на твоих друзьях погасли, город остался цел. Но твоя метка не была частью сделки. Ты не просила за себя. — Я просила за них. — За них — да. А за себя — нет. — Он чуть подался вперёд. — Ты думала, что, отдав страх, освободишься? Нет. Ты — мой якорь. Мой главный канал. Ты первая коснулась меня там, у яйца. Ты первая заговорила. Ты — моя. И будешь моей, пока я существую. Мира смотрела на свою метку. Серебряная спираль, закрученная вовнутрь, как бесконечный колодец. Она знала, что он не врёт. Знала с той самой минуты, как метка снова засветилась во сне, — слабо, почти невидимо, но достаточно, чтобы она поняла: свобода была иллюзией. И теперь иллюзия рассеялась. — Что ты хочешь? — спросила она тихо. — Я хочу завершить игру. Ты — ключ. Через тебя я могу выйти в этот мир полностью. Не тенью, не голодом — собой. Тем, кем я был до падения. — Я думала, ты не помнишь, кем был. — Не помню. Но хочу вспомнить. И ты поможешь мне. — Он протянул руку, и его палец почти коснулся её лба. — Отдай мне не страх. Отдай мне память. Всю свою память, от первого вздоха до последнего шага. Отдай мне свою жизнь — не тело, а то, что делает тебя тобой. И тогда я стану целым. И уйду. — А что останется от меня? — Оболочка. Пустая, но живая. Ты будешь дышать, ходить, может быть, даже рисовать. Но Миры Сандерс внутри больше не будет. Только то, что я оставлю. Мира закрыла глаза. Ей показалось, что она стоит на краю того самого колодца, куда упал Джейкоб Миллз. Только теперь колодец был внутри неё, и на дне его не было воды — только лиловый свет и голос, который звал её по имени. Она открыла глаза. — Ты обещаешь, что уйдёшь? Что отпустишь их? Что город будет жить? — Обещаю. На этот раз — окончательно. — Тогда я согласна. И в этот миг дверь лесопилки распахнулась. 13 июля 1985 года. Суббота. 5:45 утра. Лесопилка МакГрегоров. Главный цех. Зои, Тим и Лео ворвались внутрь, задыхаясь от бега. Фонари выхватывали из темноты лиловые нити, балки, неподвижные фигуры. В центре, у трона, стояла Мира — прямая, спокойная, с протянутой к Элиону рукой. А он сидел перед ней, наклонившись, и его длинный палец уже почти касался её лба. — Мира! — закричала Зои. Мира обернулась. Её лицо было светлым, почти сияющим, и на нём не было страха. Только печаль. И решимость. — Я знала, что вы придёте, — сказала она. — Но вы опоздали. Я уже согласилась. — На что?! — Тим шагнул вперёд, но воздух вокруг Миры стал плотным, как резина, и не пустил его. — На то, чтобы закончить это. Навсегда. — Она отдаёт мне свою память, — произнёс Элион, и его голос прозвучал в головах у всех одновременно, как колокол. — Всю. От первого до последнего дня. Когда я возьму её, я стану целым. И уйду. Таково условие. — Ты врал уже дважды! — крикнула Зои, сжимая камень в кулаке. — Почему мы должны верить сейчас? — Потому что на этот раз я клянусь не словом — сутью. — Элион поднялся, и его фигура стала расти, заполняя пространство. — Если я солгу, моё ядро — ложное и истинное — развоплотится. Я перестану быть. Это единственная клятва, которая связывает таких, как я. Мира повернулась к друзьям. Она смотрела на них по очереди — на Зои, на Тима, на Лео, — и в её глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Я знаю, что вы меня ненавидите за это. Я знаю, что вы хотите меня остановить. Но не надо. Я прожила пятнадцать лет в страхе. Сначала — перед отцом, который ушёл. Потом — перед собой. Перед тем, что я делала со своими руками. Перед тем, что я никому не нужна. Вы показали мне, что это не так. Вы дали мне смысл. И теперь я хочу отдать вам то же самое. Шанс. Жизнь. Будущее. — Мы не хотим будущего без тебя! — крикнул Тим, и его голос треснул, как стекло. — Придётся. — Мира слабо улыбнулась — та самая кривая, забытая улыбка, которую она потеряла и снова нашла в последний момент. — Вы справитесь. Вы сильные. Особенно когда вместе. Она повернулась к Элиону. — Начинай. И он коснулся её лба. Элион не торопился. Его пальцы легли на виски Миры, и из них вырвались лиловые нити — тонкие, как паутина, они обвили её голову, проникли под кожу, под кость, в самую суть. Мира вздрогнула, но не отшатнулась. Её глаза расширились, и в них начали мелькать образы — не для окружающих, только для неё. Она видела свою жизнь, прокручиваемую назад с бешеной скоростью: чердак, блокнот, дерево с лампочками, мать, стоящая у двери с подносом, отец, уходящий в дождь, песочница, первое слово, первый шаг, свет, тепло, голос — и тишина. Из её губ вырвался вздох. Не боли — освобождения. Тело её обмякло, но не упало: Элион держал её в воздухе, обхватив голову ладонями, и пил, пил, пил — не страх на этот раз, а саму жизнь. Серебряная метка на запястье Миры вспыхнула ослепительным светом, потом погасла. И в тот же миг метки на руках Зои, Тима и Лео — те, что погасли раньше, — снова загорелись на секунду и погасли окончательно. — Нет! — закричала Зои и рванулась вперёд, но воздух всё ещё держал её. — Поздно, — прошептал Элион. — Она уже моя. И он опустил руки. Тело Миры упало на пол — пустое, лёгкое, как сломанная кукла. Глаза открыты, но в них ничего. Губы шевелятся, но звука нет. Она дышала. Сердце билось. Но Миры там больше не было. Тим бросился к ней, подхватил на руки, прижал к груди. Он звал её по имени снова и снова, но она не отвечала. Зои стояла на коленях, закрыв лицо руками. Лео смотрел на Элиона, который отступал в тень, и его зелёный шрам горел, как раскалённое железо. — Ты обещал уйти, — сказал он глухо. — Уходи. — Уйду. — Голос Элиона стал тихим, почти человеческим. — Она дала мне то, что я искал. Я стал целым. Теперь я знаю, кто я. — И кто же ты? — Я — одиночество. — И он растаял в тенях, оставив после себя только запах озона и дрожащие лиловые нити. 13 июля 1985 года. Суббота. 6:10 утра. Лесопилка МакГрегоров. Главный цех. Они сидели вокруг Миры, которая лежала на куртке Тима и смотрела в потолок невидящими глазами. Грудь её вздымалась и опускалась, пальцы иногда подрагивали, словно она пыталась рисовать в воздухе невидимые линии. Но она никого не узнавала. Не отзывалась на имя. Не моргала, когда Зои проводила ладонью перед её лицом. — Она жива, — сказал Лео, проверив пульс. — Но это не она. Это… оболочка. — Он говорил, что останется оболочка. — Зои вытерла слёзы рукавом толстовки. — Он не соврал. — Мне плевать, врал он или нет! — Тим ударил кулаком по бетонному полу, и костяшки окрасились кровью. — Она здесь! Она дышит! Мы можем вернуть её! — Как? — спросил Лео. — Мы не знаем, куда ушла её память. Может, она в нём. Может, растворилась. — Может, она в ядре, — тихо сказала Зои. — Если он стал целым, то и она стала частью его. Частью ядра. Если мы найдём ядро, мы сможем… — Сможем что? — перебил Лео. — Мы не знаем, как работает эта связь. Мы даже не знаем, где теперь это ядро. Он исчез. Лесопилка пуста. Зои замолчала. Тим сидел, прижимая Миру к себе, и раскачивался из стороны в сторону. Лео достал датчик — стрелка дрожала, но не показывала ничего определённого. Только остаточный фон. И тут Мира пошевелилась. Это было едва заметное движение: она повернула голову и посмотрела прямо на Зои. В её пустых глазах на миг мелькнуло что-то — не сознание, нет. Отражение. Как будто кто-то другой смотрел через неё, как через окно. — Она… — начала Зои, но оссеклась. Губы Миры зашевелились, и из них вышел звук. Не голос — эхо голоса, высокое и тонкое, как у ребёнка. — В-в-вниз, — произнесла она. — Идите вниз. — Что? — Тим наклонился к её лицу. — Вниз. В шахты. Там… я. Там он. Там всё. И она снова замолчала, и свет в её глазах погас. Но этих нескольких слов хватило. — Она всё ещё там, — сказала Зои. — Где-то внутри него. И она говорит с нами. — Или он говорит через неё, чтобы заманить нас в ловушку, — возразил Лео. — Не важно. — Зои встала, сжимая камень, который снова пульсировал в такт её сердцу. — Мы идём вниз. Сегодня. Сейчас. Мира отдала всё, чтобы дать нам шанс. Мы не потратим его на споры. Тим бережно уложил Миру на куртку, поднялся и взял монтировку. — Я первый, — сказал он. — На этот раз никто не остаётся. Лео кивнул, убрал датчик и поправил рюкзак. — Тогда идём. И будем надеяться, что она ждёт нас не для того, чтобы попрощаться. Они вышли из лесопилки в серое утро, оставив позади человека-дерево с его слепыми глазами, лиловые нити, которые начинали медленно угасать, и трон из шпал, на котором больше никто не сидел. Впереди лежал путь вниз. Туда, где их ждала разгадка. Или гибель. Или и то, и другое сразу.