Решено

      Туман накрыл низину перламутровой дымкой. Солнце неспешно поднималось над горизонтом, предвещая скорый конец земному облаку, из которого тут и там весело выглядывали кусты и деревья, своими зелеными ладошками помахивая новому дню.       Пара серых глаз щурилась, экзаменуя эту картину. В траву упала вишневая косточка. Ладонь, что до этого держала бордовую ягоду, осталась пустой.       Девушка неподвижно стояла на краю оврага. Думала.       Этим утром она проснулась первая во всем доме и вышла на улицу, чтобы как-то себя занять. Августовская листва составляла фон и была единственным компаньоном её прогулки, зашедшей дальше намеченного. Обычное дело.       Замерзший нос втянул холодный воздух. Девушка на мгновение с досадой взглянула на сомкнутый ряд облаков, появляющийся на горизонте, и, как бы завершая собственное размышление, одними губами произнесла:       – Решено.       Чтобы тут же развернуться и самой долгой дорогой пойти обратно в дом.              Елена Николаевна – так звали девушку. Дома – просто Лёля.       Лёля с самого пробуждения была в прескверном настроении. Даже не так – прескверное настроение она получила под свою опеку еще вчера вечером.       То был семейный ужин – все в сборе, накрыт большой стол на первом этаже дома, разные блюда, алкоголь, настежь открытые окна, задернутые от комаров шторы и сытые разговоры. Когда большинство тарелок стояло пустыми и только дети еще сидели, не в силах доесть свои овощи, взрослые вдруг заговорили о литературе. Казалось, ни один разговор о литературе в Лёлином доме не мог обойтись без упоминания Александра Сергеевича Пушкина – и тот раз не стал исключением. Стали обсуждать женские образы. По десятому кругу повторяли одно и то же, всем давно известное, но словно в этом и был смысл. Особенно топтались на Машеньке из «Капитанской дочки» и Татьяне из «Онегина». И тут встряла Верка.       У Веры и Лены вообще были странные отношения. Они вроде бы не были сестрами, даже двоюродными – их родство составляло какой-то туманный зигзаг прошлого предков – и довольно мало общались. Но за последнее время между ними возникло особенное напряжение. Вера стала все чаще лезть к Лёле – со скуки или из любви – а та лишь отмахивалась, чем вызывала еще больший капризный интерес к себе. В конечном счете, девочки доходили даже до коротких ссор и перепалок, но это словно никого во всем доме не занимало – даже их самих.       И вот вчера Вера стала выступать. Она взялась за Татьяну и начала изысканное насилие над Леной. Вера говорила много, путано, рассказывая, как это глупо – влюбиться в старого, такого пустого, хоть и с виду «умудренного жизнью» Онегина. Как несправедливо было рассчитывать, что возраст был гарантией внутренних добродетелей, благородства, любви к молодости, потребности в любви, ума и так далее.       – Одно лишь хорошее Таня сделала, – вещала Верка, хитро сверкая взглядами. – Призналась. Не струсила. Вот и получилось у неё проверить и развенчать то, чем она очаровалась. Стоило радоваться, а она по сюжету плакала.       Прозвучало странно. Взрослые потом прочитали ей лекцию про тогдашние нравы и особенности романтизма, а Вера еще со смехом спорила, прекрасно понимая свою неправоту. Но говорила она изначально не для взрослых. И не для нравов тех лет. И даже не для Александра Сергеевича – а всего лишь для Елены Николаевны. И Лена хотела кинуться на неё с вилкой прямо там, на месте.       Столько слов кипело в её груди, они вставали комом в горле и оседали бессилием на языке. Лёля почти не верила, что эти Верины рассуждения могли быть осознанными, но, к её сожалению, ничего не говорило об обратном. Ни лукавые взгляды, ни отсутствие попыток действительно защитить свою точку зрения. Лёля могла только сидеть, поджав губы и напряженно сдвинув брови, недоверчиво бегая глазами по щебечущей Верке и равнодушным лицам взрослых – ох, как она боялась, что те все поймут. Как же поняла Вера?       Лена не знала. Нет, то есть Лена знала – не то чтобы это было незаметно. Но идея была как раз в том, что никто этого не замечал. Всем было все равно. А Вере с чего-то стало не все равно. И отчего-то обернуться это должно было оружием против Лёли.       Она с позором пережила тот ужин, не вставив ни слова в общий разговор и покраснев до ушей. Девушка ушла спать рано, но заснула далеко не сразу. Лена, по сути, не сердилась на Веру, её куда больше занимали Верины слова. Собственно, она пережила бы и такой причудливый укол в самое нежное место своей души, но призраком за всеми её мыслечувствами ходила реакция тети, а потом мамы. Женщины расхохотались в какой-то момент Веркиного выступления против Онегина и ожиданий Татьяны. Тетя, Оксана Ивановна – женщина несерьезная, а, по мнению Лёли, довольно докучливая – вдруг стала соглашаться.       – Со старыми вообще всегда тяжело. Они тащат на себе свою придурковатость и придурковатость лет своего опыта. Лучше уж набивать шишки на ровесниках или тех, кто помладше, – сказала она тогда, видимо, вспоминая кого-то из своих бывших любовников.       – Да, с ровесниками всегда лучше, – фыркнула мама то ли с иронией, то ли с назиданием, попутно делая глоток вина.       Все эти рассуждения и, что страшнее, их отклик и распространение в массах Лёлю пугали. Да, она честно могла признать сама с собой, что боялась. И понимала, что Вера почти взяла её на слабо.       Все время с момента, как Лёля осталась одна, она думала о поставленной ребром проблеме. Казалось, ей даже всю ночь снилось что-то про это. И эти размышления привели её в крайне скверное состояние болезненно раздраженных нервов. Она дошла до каприза.       Ночью Лена валялась на кровати и откровенно капризничала сама с собой. Она переживала свое самое нелюбимое состояние – когда её, без ведома, спроса, поставили перед решением чего-то, что еще вчера днем не существовало. Еще вчера днем она не терзалась так остро: права она или не права в выборе человека, должна она или не должна признаваться, вскроет ли что-то откровенный разговор или не вскроет? Ей просто не хотелось разбираться с этим, что-то делать – ей было страшно до тошноты, но и до головокружения смущало этих вопросов избегать. Она уже просто не могла соскочить, спрятаться от них – её втянули против воли.       Однако во всем этом болезненном накручивании, попытке переломать себя и свои представления, запихать их в непривычную, возможно, поспешную картину развития дальнейших событий, Лёля вдруг дошла до «позы». До пафоса. Она нашла себя в середине размышлений, где она объясняла себе, почему она должна что-то сделать, и вдруг ощутила странную немоту, онемение. Чувства неприятия, отторжения еще находились в груди, но отдавали чем-то мертвым, неживым. Лене казалось, что она не испытывала эти чувства – прилежно вспоминала их, как только поднимала в голове тему, но не переживала всерьез. Задумала идею до бесчувственности – будто зашла в тупик и в бессмысленности своего положения вжалась лбом в угол.       Девушка с таким ощущением проснулась. В первое мгновение её это смутило. Она решила еще раз представить всю картину в голове от начала до конца и для этого вышла на прогулку. Но сколько бы она ни пыталась, перед ней не вставало ни прежних переживаний, ни какого-то ответа. И тогда её охватил азарт.       «А что? Почему бы и нет?» – тонко звенело в правом ухе.       Сделать назло. А может, сделать, потому что она уже и сама захотела. А может, после стольких размышлений, уже и нечестно было бы «дать заднюю». А ведь неважно. Зачем искать причину этой странной, непрочной решимости, если эта решимость так покорно лежит в ногах?       Так Лёля поняла, что признается. В чувствах? В любви? Но признается.              Ей доставляло удовольствие, что у неё теперь есть цель. Это чувство наполненности, конечности, что бытие сходится в одну конкретную точку, выполнение какой-то задачи – а там будь что будет – наполняло её грудь. Почти пьянило. Это внезапно оказалось так сладко – положить короткий кусочек своей жизни целиком на выполнение одного единственного дела. Как в кино.       Она шла к дому, сминая сочную траву, оставляя следы и от избытка чувств жадно, по-варварски обрывая колосья и листья, и диковато смотрела на все вокруг. Особенно на приближавшуюся крышу дома. Он казался ей странной частью какого-то другого сюжета. Теперь Лёля не хотела ни с кем встречаться или разговаривать, все стали лишними, все бы отвлекали её от решения. Ей жизненно необходимо было подичиться, побыть одной и все хорошенечко обдумать – её цель была личной.       Но в дом все-таки войти было надо. Желательно, оставшись незамеченной.       Когда Лена прикрыла входную дверь и сняла сапоги, часы отбили восемь утра. Девушка прислушалась – было тихо. Из прихожей вообще можно было подумать, что дом пуст. Темные углы равнодушно молчали, дерево стен спокойно принимало на себя солнечные лучи, коридор пустовал, и вещи, оставленные хозяевами, валялись без всякого смысла. Лёля уже почти совсем не рассчитывала кого-то встретить, однако беспечно распахнув дверь зала, в легком испуге дернулась. Неприятное чувство сжало сердце, она поежилась.       В просторной комнате, залитой слабым солнечным светом, в самом углу, у окон, сидел за компьютером дядя. А рядом копошился племянник.       Ну, племянник еще ничего – это был мальчуган лет трех, довольно милый, с ним и пообщаться приятно, ведь он особо говорить не умел. А вот дядя этим навыком обладал – не сказать, что в совершенстве, но от этого легче не становилось.       Лена аккуратно прикрыла за собой дверь, стараясь не издавать лишних звуков. Дядя на неё даже не посмотрел, когда та появилась на пороге, и она надеялась, что он её так и проигнорирует. Девушка уже прошла половину зала, направляясь к лестнице на второй этаж, как вдруг за её спиной раздалось скучливое:       – О, Лёля, ты уже проснулась?       И стук клавиш.       Черт.       – Доброе, Александр Дмитрич, – Лена развернулась и встала, заложив руки за спину, как школьница, которую остановили, чтобы поговорить об оценках. – Не спится?       – Не надо делать такое лицо, – дядя бросил на неё короткий недовольный взгляд. – Не спится. И не работается, – добавил он, трагично тряхнув головой.       – Интернета нет? – наигранно участливо поинтересовалась та, вопреки одергиванию выражение лица не сменив.       – Нет. Вчера вроде был.       – Сегодня грозу обещают. Может, поэтому сигнал сбоит, – заметила Лёля и глянула в окна. К тому моменту действительно затянуло уже почти половину неба.       – Ну, гроза и гроза, я-то чем виноват..! Статьи сами по себе не отредактируются и не отправятся... – забубнил себе под нос Александр Дмитриевич и с усилием застучал по клавиатуре.       Лена, не найдясь, что ответить, холодно оглядела его фигуру. Вроде дальше дядя не планировал имитировать разговор...       Но тут ей в колени кто-то уперся. Она опустила взгляд вниз и улыбнулась.       – Привет, Лёх, – Лёля погладила племянника по голове.       – Бибика! – мальчик протянул ей игрушечную машинку.       – Красивая, – кивнула она и тихонечко двинулась к лестнице.       Алеша и вправду был милейшим ребенком – он удовлетворился высокой оценкой своего авто и преспокойно пошел катать его со спинки кресла. Лена еще раз глянула на дядю – он продолжал ворчать себе что-то под нос. Она выдохнула и поспешила подняться по ступенькам на второй этаж. Там уже ей никто не встретился в небольшом коридоре и не помешал быстро нырнуть в свою комнату.       Оказавшись у себя, девушка сразу же стала копошиться в вещах: достать большую сумку, бросить в неё плед, маленькую подушку, блокнот, пенал, бутылку воды, а все остальное из важного и так валялось на дне. Так, а телефон? Точно, он в кармане – бесполезная же все-таки на природе вещь. Теперь не хватало только еды. Лёля замерла и еще раз напряженно оглядела комнату – может, что-то еще взять?       Комната была не то чтобы большой. Пара книжных шкафов со всякой дребеденью (казалось, часть этих книг осталась еще от прошлых хозяев дома – кем бы они ни были), стеллаж с Лениными вещами и письменный стол, заваленный бумагой, альбомами с гербарием, рисунками, карандашами, красками – и все это в цветастом хаосе. Лёля всегда гордилась своим беспорядком – ей казалось, что с него вполне можно было бы написать красноречивую картину. Не хуже голландских натюрмортов.       Но сейчас её внимание привлекла книга, которую она читала последние дни – старая английская пьеса. Очень скабрезная, очень по-английски. Они вроде как должны будут проходить её в следующем году на курсе... Девушка, почти не думая, потянулась к ней и сунула к остальным вещам. Она не рассчитывала, что воспользуется книгой, или блокнотом, или чем угодно, но взяла, просто чтобы сумка не была такой легкой. Вот что действительно было ей нужно – так это еда.       Лёля спешно закинула сумку на плечо и частыми шагами, не видя и не желая видеть ничего вокруг себя, побежала на кухню. Пока никто не проснулся – успеть бы.       Девушка вновь прошмыгнула мимо дяди и Алеши – в этот раз ей никто не заинтересовался – и через несколько поворотов по давяще-узким коридорчикам проникла на кухню. Лена отточенным движением полезла в шкафы – найти бы какое-нибудь печенье, а там можно и фрукты захватить, и выйдет почти завтрак...       – Лёлечка, а ты чего тут? Проголодалась?       Лена вздрогнула и чуть не уронила пачку хлопьев.       – Боже, бабуля... – она приложила руку к сердцу и тряхнула головой. Похоже, так задумалась, что не заметила, как бабушка из столовой зашла на кухню. Но, вообще, да – Нина Владимировна просыпалась раньше всех в доме, и именно её и надо было ожидать встретить. А не дядю Сашу или Алешу.       – Чего, напугалась? – вдруг довольно ухмыльнулась Нина Владимировна. – Почему так рано поднялась?       – Не спалось. Думала, – коротко, но честно ответила Лёля. Она бабушку любила. Ей бы, может, все и рассказала, но уже не теперь. Теперь у неё был план, только её план, ни к кому больше не имеющий отношения. И помощь ей теперь тоже не была нужна.       – Думать вредно. А кушать – это хорошенькое дельце. Приготовить тебе чего-нибудь на завтрак? Или, может, пирожки подождешь? – нежно приговаривала та, протирая столешницу.       – Пирожки? – вцепилась в идею Лена. – А сколько ждать?       – Минут десять, чтоб дошли. Ну и еще пятнадцать, чтоб остыли.       – А можно восемь и две, и я сразу заберу себе часть?       – Ого, это что за спешка? – Нина Владимировна в удивлении встала, уперев руки в боки.       – Я... Хочу устроить пикник. Вместо завтрака дома со всеми пойти на свою поляну, – как-то стушевавшись, ответила Лёля. Она не врала, но не хотела говорить главное – зачем она туда идет.       – Устала от нашей безумной семейки? – подмигнула бабушка. – Меня не приглашаешь?       – Ну бабушка! – улыбнулась девушка, понимая по лукавому взгляду, что над ней издеваются.       – Да все-все, – та махнула рукой. – Все устроим. Могу тебе отсыпать уже сейчас немного. Тебе же не так важно, чтобы они были идеальными?       – Совершенно, – благодарно улыбнулась Лёля. – Лишь бы до того, как все проснулись.       – Да-а, сейчас поднимется наш ба-арин, – затянула Нина Владимировна, открывая духовку и пытаясь выхватить из её раскаленного рта несколько детенышей. – А за ним его свита. И барыня еще, конечно.       – А барон загранишный? – хихикнула девушка.       – Он, даст бог, к обеду встанет.       – Почему? Дядь Женя вчера со всеми встал.       – Со всеми он поссорился, а завтрак проспал – пришел к кофе.       – Да он и не завтракает, – вздохнула Лена и рассеянно глянула в окно.       Речь шла об их семействе, как читатель мог догадаться. «Барином» был Лёлин дядя – брат папы и владелец дома, Владимир Геннадиевич. Он действительно как бы руководил всем, что происходило, решал, что будет на ужин, отправится ли вся семья куда-то сегодня, и во всей его крепкой упитанной фигуре была какая-то барская стать (которая, возможно, заключалась в одном лишь халате). Как раз его женой и по совместительству «барыней» была Оксана Ивановна. «Свиту» составляли их сыновья – как на подбор одинаковые, почти погодки, три штуки. За своим отцом они ходили хвостиком и всегда поддакивали. К их дружному коллективу примыкало еще несколько кадров из семейства, но уже куда более разрозненных – например, Александр Дмитриевич. В целом, дядю Вову все в доме негласно слушались вне зависимости от своего положения, просто потому, что были гостями в его доме. Все – кроме дяди Жени.       Евгений Юрьевич являлся братом Лёлиной мамы – и заодно человеком страшно спесивым. Он был сухой, как рыба, очень высокий и бесподобно красивый. Уже немолодой, с подавляющим всех вокруг спокойствием и снисхождением во взгляде, вытянутым лицом и выразительными чертами – чудным образом колеблющимися между ангельски нежными и дьявольски резкими – он раздражал почти всех в доме своим снобизмом и острым языком. Особенно семью со стороны Лёлиного отца, членов которой было большинство. Почти все в доме также раздражали Евгения Юрьевича, кроме двух человек – сестры и племянницы. Тогда зачем же, вы спросите, ему было находиться в доме, где никто ему не рад и он никому тоже? Все объясняет роль, которую выдала ему Нина Владимировна – «барон загранишный». Евгений только в конце этой весны приехал из-за границы и пока что не мог увязать свои дела так, чтобы с этим узлом можно было хоть что-то сделать. И его сестра, Лёлина мама, утащила его со всеми на эту «дачу собачью», по неизвестной причине побоявшись оставить его одного в городской квартире.       Дядя Женя души не чаял в Лёле. Лёля обожала дядю Женю со всем трепетом, с каким способно однажды полюбить детское сердце – шли года, а она восхищалась им так же, как лет в пять или шесть. Он был Лениным главным другом во всем доме. Девушка, хоть и обладала миролюбивым характером и старалась ни с кем в конфликты не вступать, восторгалась способностью Евгения Юрьевича так легко и играючи высмеять кого угодно. Многому быстро и жадно научилась Лёля у дяди Жени, который за цепкий и трезвый ум племянницу и любил.       А прямо сейчас Лёля задумалась – рассказала бы она дяде Жене о своем решении? Нет, пожалуй, ни за что. Он бы её выслушал и наверняка попытался бы поддержать, но она отчетливо видела ту насмешливую искорку, которая непременно мелькнула бы в его глазах – он бы её оценил. А это было невозможно. Это был не тот вопрос, в котором Лене нужна была бы чужая оценка – чувство в её груди было непреложно – а значит, не нужны были другие люди вообще.       – Бери, Красная Шапочка, свою добычу. Только волкам не отдавай, – Нина Владимировна выдернула внучку из мыслей, протягивая ей контейнер, обернутый полотенцем.       – Спасибо огромное, бабушка! – поспешила воскликнуть та, хватая приятно горячую тару. – Как мне тебя отблагодарить?       – Да никак, ты же убежишь прежде, чем это все нужно будет сервировать, – нежно хмыкнула та.       – Обожаю тебя, – Лёля звонко чмокнула её в щеку. – Еще встретимся.       – Уж я надеюсь.       Девушка сунула пирожки в сумку, бросив к ним какое-то яблоко, что валялось на столешнице, и выбежала в коридор. Нина Владимировна стала неспешно доставать из холодильника продукты, которые должны были пригодиться для готовки завтрака, как вдруг её окликнули:       – Бабуль! – громким шепотом позвала Лена, показываясь в дверном проходе одной головой. – А с чем пирожки?       – С картошкой, у нас же больше нет ничего, – рассмеялась Нина Владимировна.       – Красота! Люблю-люблю, пока!       Лена махнула рукой и побежала.              Узкие коридоры, цыпочки вокруг дяди Саши, ботинки, куртка в прихожей и улица. Воздух, бесконечность воздуха, ветер и путь, путь туда, к поляне.       Лёля вздохнула полной грудью и бодро затопала по траве, пренебрегая дорожкой. К тому моменту небо уже затянуло – оно было литым, светло-серым и бесконечно скучным. Но мир все еще скрашивала тяжелая, богатая листва, в мягком, рассеянном свете выглядящая как-то отстраненно и по-особенному пушисто.       Теперь девушка наконец вырвалась на свободу. Её никто не видел, она могла ни с кем не говорить, убежать к природе и спрятаться в ней, перестать технически – визуально, аудиально, действенно, практически – существовать для людей. И наконец она могла думать. Снова думать о нем. Энергично пройдясь первые минут пять, она сменила шаг и поплёлась нога за ногу.       Это был сын каких-то друзей дяди Вовы. Они жили в соседнем поселке, всего в получасе. Он приезжал к родителям каждые выходные или чаще – как получалось. В связи с тем, что дядя Вова заправлял всей дачей, он свободно приглашал гостей – вот и пригласил как-то всю семью.       Миша – так его звали. Уже взрослый, но еще молодой, красивый, улыбчивый. Он очаровал положительно всех, но не вызвал вокруг себя истерии. Его любили. В доме его ждали, его приглашали, ему всегда были рады. Но он не был тем франтом, который, только оказываясь на территории, сразу начинал всех активно самостоятельно влюблять в себя и пользоваться этим. Он просто был, и этого хватало, чтобы в него влюбиться.       Поначалу Лёля не отнеслась к этому как к чему-то большему, чем очередным гостям. Михаил Николаевич в первый свой визит вел себя прилично, мило, почти застенчиво. Он был крайне приятен в общении, способен завести увлекательный разговор, изыскан в манерах – ну и старше. И это было нормально. Это было отсечкой сфер интереса – в сферы интереса друг друга они не должны были попасть.       Но в один момент все эти условности социальных представлений полетели в урну. Одна случайная Лёлина мысль, вызвавшая самый невинный человеческий интерес, а потом одно пророненное в её сторону Мишино слово – и Лена пропала. Она влюбилась с концами, по уши, бесповоротно.       Сначала это было очень весело. Лена смеялась как сумасшедшая то ли над собой, то ли над ситуацией. Ей сразу было понятно, что это любовь, ни на мгновение не приходилось сомневаться – Лёля так хорошо знала каждый оттенок этого характерного трепета увлечения. Это пьянило, о, это так пьянило и определенно добавляло смысла, остроты жизни.       Сложности начинались на практике. Миша приезжал к ним в гости – поначалу пореже, затем довольно часто. Впадать во влюбленный бред сама с собой Лена могла сколько угодно – хотя и в этом деле была довольно сдержанна – но как только он входил в комнату, об этом не могло идти и речи. Ведь, скажите, как глупо было бы показать взрослому мужчине, что юная девушка в него втрескалась? Тем более выносить это на всеобщее обозрение холодных взглядов публики, которой вообще знать это не обязательно. Впрочем, то есть, конечно, Лёля позволяла себе с ним поговорить, что-то ему рассказать, показать ему тем самым свою заинтересованность, но она никак не могла, например, кокетничать. Что-то в её теле – как будто сам позвоночник – не давало ей впадать в детскую глупость при Михаиле Николаевиче. Даже сердце не стучало. Ведь, в конце концов, это был он – сын друзей дяди, взрослый человек, с работой, домом и прочими деталями его социального положения, хотя холостой – и она – девушка на летних каникулах, скучливо ожидающая начало нового семестра.       Да и ладно, да и черт с ним, и так жить можно. Можно обожать до второго пришествия, каждый раз, когда объект обожания появляется в комнате, испытывая острый диссонанс, физически не давая себе возможность любить человека перед собой, тут же пускаясь в романтический лепет о цвете его глаз, как только тот выходит. Но все изменилось после до боли, до какой-то обиды простой фразы.       – ‘Лен Николавна, а пойдемте за яблоками? – легко и как бы беспечно спросил как-то Михаил Николаевич.       Лёля в тот день, в тот час, в ту минуту бросила на него самый тупой взгляд в своей жизни. Она не знала, что сказать.       – А можно с вами! – тут же защебетали какие-то дети, или взрослые, или неважно, этого уже никто никогда не вспомнит.       Лена испуганно посмотрела на вмешавшихся в разговор, почувствовав, как слезы защипали глаза. Что за слезы? Глупость.       – Нет-нет, тут много народу не надо, двоих хватит, – тут же отрезал Михаил. – ‘Лен Николавна, так вы согласны со мной сходить?       – Да, – твердо ответила та. Минутная слабость прошла. Началось основательное смятение – но вот с ним уже точно некогда было разбираться. К черту – пригласил, значит, пойдем.       Они проведут в саду два с половиной часа. Собирая яблоки, разговаривая, смеясь, делая вид, что все совершенно в порядке. Вернутся в дом с полной корзиной, довольные, спокойные.       И именно после того дня стало страшно. Прозаично, тупо, в лоб и очень сильно. Лена Николаевна была убеждена, что влюблена невзаимно, даже скорее «не туда». Она и не мечтала о взаимности, она её не предполагала как жанр, это был бы чистый абсурд. А теперь так невзначай, играючи, она получила полноценное основание для того, чтобы рассчитывать.       «Это просто поход за яблоками», – закатит глаза читатель. «Верно, как ничто другое», – ответила бы Лена, но попросила бы заметить, что никто, кроме неё, во всем мире, кроме яблонь, не видел, как тогда вел себя Михаил Николаевич. Нет, он не распускал обаяние, пытаясь привлечь чужое внимание. Он был заинтересован в том, чтобы быть там. Там, вдвоем, слушать её реплики, рассказывать истории из детства и собирать яблоки. С чего же? И тут разгадка прозаична и достаточно коротка.       Лёля её понимала. И не могла верить. Боже, как она его любила. С той самой первой пророненной фразы, которая произвела столь сильный эффект на все её существо, Лена успела понять, что это была не просто влюбленность. Ровно за день до приглашения за яблоками она сидела на веранде и пораженно прислушивалась к странному, горячему и очень плотному чувству в груди. Ох, она знала, что это настоящая любовь, но она не могла с этим согласиться, не могла это принять.       Лёля изначально ввязалась в это чувство в расчете, что эта невозможность взаимности не даст ему стать серьезным, не приведет к проблемам. Поиграться и бросить. Когда кончится лето. Когда они больше никогда не увидятся. Бросить привязанность можно легко, её можно заменить на что-то новое, ей можно переболеть, она быстро теряет вкус – как дешевая жвачка. Бросить любовь без последствий нельзя!       Так что сейчас признать, что это не влюбленность, не даже любовь, а та самая любовь, означало признать существование ситуации, с которой она не знала, что делать. Они в любом случае разъедутся, она в любом случае не будет ожидать, что он может ей как-то помочь, это в любом случае социально принятый мезальянс.       Признать, что он может испытывать к ней взаимность, означало сойти с ума. Это перечеркивало все – все, что она считала аксиомой, все, что она считала аргументами против, любые препятствия, любые уговоры, любые предостережения. Это делало ситуацию пустячковой нормой. Это давало право пуститься в чувство с головой, это давало право утонуть. И это было до безумия, до боли в челюсти страшно.       «Если» – противное слово, на самом деле. Оно очень часто все портит. И портило сейчас. Если это значило не то, если она поняла это не так, если это работает по-другому, если он думал о другом. На самом деле ситуация была совершенно черно-белой: любит или не любит. Чувству дается шанс или его судьба быть «прерванным заслуженным укором» – все остальное Лёлю мало интересовало, она тешила себя надеждой, что правильно разобрала человека и на подлость тот был не способен. Это означало или счастье, или сильнейшую боль. Туповатую, возможно, недостойную такой умной девочки, какой она сама себя считала, и забитую поколениями, так называемое «разбитое сердце». Банальный инстинкт самосохранения выл в ней ужасом при осознании такой двоякости ситуации: при любом невыигрышном «если» на кону стояло попросту слишком много – не смерть, конечно, и даже не депрессия, но неопределенный (что еще страшнее) период саднящей безвыходной боли.       Лена впадала в отчаяние. Она думала о нем постоянно – она не могла не думать – при этом каким-то чудом не позволяя себе лишнего. Она как антиквар перебирала в пальцах сознания только воспоминания, не позволяя себе ни на секундочку (возможно, лишь иногда на долечку секундочки) присвоить Михаила Николаевича себе: допустить, что он влюблен (она всегда моделировала этот исход как чисто гипотетический), что в какой-то параллельной реальности они могут быть вместе, что было бы, если бы они были вместе, и прочее. Всеми силами своего существа Лёля держала его на расстоянии вытянутой руки перед собой и упрямо видела в нем лишь человека, отдельного от себя, к ней не имеющего никакого отношения. Так, разговаривают иногда только. Приятно разговаривают, правда.       Это были идиотичнейшие игры с собственным разумом, но каким-то странным образом, пусть и не идеально, они работали.              Тем временем Лена уже успела дойти до поляны, бросить сумку, разложить плед и плюхнуться на него. Её любимое место было с краю, около одного старого ссохшегося пня – она использовала его как подставку или столик.       Теперь Лёля облокотилась на него, подперев голову, и, безумно серьезно нахмурившись, уставилась вдаль. Пирожки, фрукты, книжка, блокнот – все это проигнорировали. У девушки, на самом деле, была цель и несколько другая, чем все эти праздные развлечения.       Сегодня случится самое главное. Лёля успела продумать детали еще утром, пока шла в дом.       Этим вечером пройдет большой семейный ужин. И Михаил Николаевич тоже должен там быть. Лена знала уже наизусть, как проходят эти ужины – медленное стечение народа, дегустация блюд, длинные разговоры, затишье перед алкоголем (обычно вином) и заседание для взрослых (или заинтересованных). Именно в точку затишья она хотела признаться – отвести его в сторону, о чем-то заговорить, в общем, ничего нового. И сейчас за несколько часов до приведения плана в действие Лёля хотела все проверить – собрать в точку, как говорилось в одном рассказе.       Точка – одна точка, к которой она пришла. Лена Николаевна влюбилась полтора месяца назад – то ли в конце июня, то ли в начале июля, спустя пару недель, как Михаил Николаевич стал захаживать в гости. Как это произошло, читатель уже знает, да и кому, как не Лёле, знать лучше.       А что было еще, после? Не так много. Миша, каждый раз приходя в гости, начинал милейшую беседу (или с ним начинали), Лена немного за ним наблюдала, жадно впитывая малейшие движения, интонации, а потом подключалась к разговору, постепенно оттягивая одеяло его внимания на себя. Со временем она чувствовала все больше свободы в этом, да и как будто Михаил Николаевич её никогда не останавливал, не проявлял ни малейшего намека на недовольство. Впрочем, он очень специфически всегда вел себя в обществе. Он был старше, но никогда и никому не давал себя почувствовать хуже него – глупее, скучнее, младше, старее – каких бы тем ни касался, даже когда рассказывал какие-то вещи о своей профессии. Он был на порядок умнее большинства сидящих в доме рядом с ним, уж Лёля знала наверняка, но никогда и ни с кем не выказывал раздражения от глупости. Миша всегда был приветлив, радостен, находился в своем цепком уме и как будто странно говорил с людьми – очень приятно. Так, по-дурацки, мягко, как с детьми или идиотами говорят, но так, что это не вызывало отторжения. Его интонация повторяла структуру этого уничижительно нежного говора, но носила принципиально другой смысл. Какой? Да словно или никакого, или вообще сделать приятно. Для Лёли это было поразительно. С одной стороны, это её восхищало. Его полная взвешенность, порядочность. С другой – путало до визга. Это буквально ставило её в один безликий ряд всех присутствующих в доме, где каждый – от пса до дяди Вовы – был обласкан этим даром. По логике этой тотальной любви из массы нельзя было вырваться. А Лена сама так не любила всех вокруг, она не хотела, чтобы её любили такой любовью, она всегда делила людей и до боли под ребрами хотела, чтобы её тоже поделили.       Во всяком случае, ей так казалось. Что в действительности было в голове у Михаила Николаевича, знал только Михаил Николаевич. Но эта характеристика мгновенно делала его в Лёлиных глазах чистым, стоящим выше неё не только в возрастном формате. И Лену это не смущало, она изначально воспринимала эту любовь как некоторое идолопоклонничество и рассчитывала, что все останется так. Плюсы идолопоклонничества заключены в том, что ты не ждешь, что идол тебе ответит, ты не считаешь его своей вещью, и он является артефактом другого мира, что очерчивает жесткую дистанцию. Это чем-то похоже на уважение. Но любовь по определению не может работать по таким правилам – она подразумевает полную апроприацию. Апроприацию, где любимое существо целиком становится частью сферы твоих интересов, где каждый его каприз становится твоим интересом, где каждый его ушиб становится твоей болью. Где ты должен думать, если не как он, то вслед за ним, чтобы его понимать, а значит, знать, как помочь, порадовать, сделать приятно, не сделать что-то не так. В идеале, конечно, это должно мешаться с уважением, где человек признает, что любимое существо имеет право на свою жизнь, одиночество и так далее, но это тонкости. Лена нагло врала себе, что она испытывает больше уважения к Михаилу Николаевичу, чем любви. Но это было актуально до тех пор, пока он оставался идолом – далеким идеалом.       Но в один прекрасный день Михаил Николаевич вдруг решил выйти из состояния безмолвного идола – и поиграть в сборщика яблок. Это случилось недели две назад. В следующую же встречу и Миша, и Лёля вели себя так, как будто ничего не произошло. Ну и резонно – зачем устраивать игрища намеков и переглядок на виду у всех, тем более что это никогда не бывает незаметно. И все так как-то безмолвно ушло на дно, тем более что технически за эти две недели их встречи можно было бы сосчитать на пальцах – четыре, их было четыре штуки.       Лене было особенно тяжело в это время. Она не могла сосредоточиться ни на чем – каждая попытка удержать внимание на каком-либо объекте оканчивалась сокрушительным провалом и очередной шарманкой о том, как он тогда говорил. Теперь держать лицо и притворяться, что она может держать все под контролем, было как никогда трудно и глупо. Но Лёля все еще не могла поверить, не могла допустить, ведь все еще было это коварное «если». Все еще ошибка в этом «любит – не любит» стоила неправильно много.       Но последняя встреча внесла очередные и крупные коррективы в обстоятельства. Четыре дня назад, в последнее рандеву, Михаил Николаевич и Лена вновь уединились. Совершенно случайно – они сидели большой компанией в саду, и вдруг, по разным обстоятельствам, компаньоны стали откалываться и убегать в дом. Через полчаса они остались вдвоем. И просидели вместе снова часа два – проговорив о бесконечно многом, насмотревшись друг на друга, наслушавшись. Только с одной большой поправкой – теперь они чувствовали себя друг с другом свободнее, а значит, некоторые сигналы стали отчетливее. А может, этих сигналов не было – зато было что-то другое. Когда Михаил Николаевич уходил, в самый последний момент, в дверях, надевая куртку, он расстегнул рюкзак и протянул Лене книжку.       – Это тебе. Подарок.       И совсем не улыбнулся. Просто потупился в дальний угол, сохранив ясность интонации. Это была книга, которую он обещал дать ей как-нибудь почитать.       – И вот это.       Уже ничего больше не добавив, Миша протянул какую-то конфету, попрощался и ушел.       В Лёле перевернулось все. Она поднялась к себе в комнату и расплакалась. Теперь все аксиомы рухнули как карточный домик. Теперь это уже что-то точно значило. И даже было понятно что, но вызывало какое-то тупое онемение. Она так привыкла отрицать это в полуочевидные моменты, что в очевидный было просто естественно продолжить. Она так выдрессировала себя. И на самом деле легко могла объяснить, как этот момент тоже мог ничего не значить. Но не захотела.       Последние дни Елена Николаевна провела в безмолвной борьбе с собой. Оттого были особенно болезненны для неё Веркины выпады. И, наверное, оттого она впала в такой детский максимализм сегодня утром.              – Гроза скоро, чё расселась?       Прямо над ухом раздался дерзкий мальчишеский голос. Лёля вздрогнула всем телом.       Это был Генка – мальчик лет одиннадцати из соседнего дома, все время игравший с детьми из Лёлиного дома. Он держался крайне самостоятельно, но на деле все равно получал невероятное удовольствие от общения с пятилетками.       Сейчас он вполоборота к ней стоял на дорожке, что была в семи шагах от пня, держа в одной руке ведро, а второй небрежно поддерживая удочку, что величественно свисала у него с плеча.       – Имей совесть, я т’я старше! – наконец воскликнула Лена, отойдя от первого шока.       – Гроза скоро, – непоколебимо повторил Генка.       Действительно. Небо затянуло. На горизонте появились мокрые пятна туч.       – Я знаю, я не слепая. А ты что с удочкой? Хочешь, чтоб ближайшая волна смыла?       – Ловить рыбу перед дождем – особое удовольствие. А ты девчонка – тебя намочить может, – очень деловито проговорил тот.       – Ох, ладно, бог с тобой, – Лёля потерла лоб и явно смягчилась. Это был странный пример мальчишеской заботы, что не могло не умилить. – Я тут пикник устраиваю по тем же причинам, скоро пойду, – она вдруг вспомнила о времени и полезла в сумку за телефоном, чтобы узнать, который час. – О, обед уже скоро будет. Не придешь?       – Нет.       Генка независимо мотнул головой и продолжил стоять. Девушка улыбнулась.       – На тебе тогда пирожок.       – Пасибо.       Мальчишка быстро схватил съестное и бодро зашагал к реке.       Лена проводила его взглядом, а потом рассеянно посмотрела на телефон у себя в руке. Как хорошо, что на природе интернет не ловит. За месяца два жизни в здешних краях все успели привыкнуть, что ни до кого ты не допишешься и вряд ли дозвонишься, если он вышел из дома, так что её и не пытались выловить. Да бабушка, наверное, всем рассказала, где она.       Но вот времени действительно было много. Полпервого – и куда оно так летит? Вот как обычно, только сядешь о чем-то подумать, так сразу пару часов прошло.       Лёля полезла в сумку за пирожками, чтобы самой съесть хотя бы парочку – есть-то хотелось. Отправляя в рот новый кусочек, она вспомнила, что не обсудила сама с собой еще один вопрос – стоит ли того её максимализм? Нужно ли признаваться?       Зачем, какие могут быть последствия, почему – вот об этом она не хотела думать. Будет больно – ну, может, и будет, главное, чтоб оно того стоило. Все, что раньше толпилось в голове как непреложный противовес, странным образом потеряло в значимости. Опять: есть решимость? Есть. Этого достаточно. Если чуйка её не останавливает, а великое бессознательное замерло в тупой позиции «делай», то этого хватит для оправдания.       Доверяй, но проверяй. Проверить она хотела лишь свое чувство, что до этого старательно морила голодом, не давая ему развернуться.       Любит ли она? Да, совершенно однозначное да. Лёля не знала, откуда столько уверенности, но она была с самого первого дня – недооценены были лишь масштабы. А любит ли она до такой степени, что сам факт, чтобы любимый человек знал, что он любим, стоил возможного отказа?       Отличный вопрос. Казалось, утром она была больше движима или маниакальным желанием уже разбить эту умственную игрушку об пол, если ей не суждено жить, или слепой надеждой на значимость той глупой подаренной конфеты – впрочем, вполне вкусной.       Лена стала подниматься, сворачивать плед, оттряхиваться и задумалась о Михаиле Николаевиче. Не как о персонаже её переживаний, а как о человеке. Подробнейшим образом его себе представила. Прежде всего и лучше всего ей припомнились глаза. Это было единственное в нем, что она помнила точно, все остальное – как в тумане, словно он был больше, чем могла вместить её голова. Лёля любила его глаза. Нет, не так – она любила его всего. За что ни возьмись – она была готова устраивать культ из всего. Лицо, руки, голос, фигура, улыбка, интонации, почерк, малейшие привычки, его наручные часы – так можно было бесконечно. И при этом вся суть её обожания заключалась в том, чтобы бережно из малейших деталей собирать общую картину всего его существа, этого человека – и внутри, и снаружи. И её так захватывала эта картина, которую она пока что видела смутно, что она не променяла бы её ни на какую фантазию, ни на какие ожидания.       Лена прошла шагов пять с сумкой на плече и вдруг остановилась как вкопанная.       – Да, – одними губами произнесла она, и это согласие было закреплено коротким и четким кивком.       Да, любит. Достаточно, чтобы признаться, несмотря ни на что.       Ей так захотелось все ему передать, все ему сказать. Хотя, конечно, это было невозможно в полной мере. Разговоры влюбленных, их обмены комплиментами и признаниями – это всегда изысканный обмен намеками, своего рода расследование, игра. Они часами могут описывать друг для друга, как любят глаза, губы, лица и уши, однако, как это всегда бывает, никакие слова не способны описать то, что они видят или чувствуют.       Влюбленный делает рутину каждого человека: пытается – пусть и с усилием – уложить мысли и чувства в слова. Такие высокие материи не обязаны вписываться в придуманные обществом лекала – эти самые слова – но это единственный доступный нам способ общаться и донести себя другим. И вот влюбленные, как каторжники, складывают переживания, разрезают их и разделяют, чтобы вместить в крошечные коробочки слов, которые потом дарят объекту обожания. Суть этой затейливой игры состоит в угадывании. Объект обожания получает следы – он не знает, что чувствует его коллега, у него есть лишь обрывки, то, что уцелело при транспортировке в коробочках. Из них он должен сам создать чувство, предположить, угадать, придумать, изобрести заново то, как его любят. Это крайне занимательно, хоть и практически нереально.       Но Лёле это все было уже не так важно. Само чувство, восхищение было так велико, так эгоистично, что требовало вырвать из себя хоть этот жалкий ошметок в виде трех слов. Может быть, он позволит ему предположить, насколько он любим.              Лёля бодро зашагала по дорожке. В одно мгновение весь окружающий мир ворвался в окошко её внимания. Она совсем-совсем решила, что сделает это, и собрала все в точку. Легкость в голове смешалась с тяжелым ароматом травы.       Было специфически душно. Что на самом деле первым привлекло её внимание – только потом она посмотрела наверх. Небо затянуло еще до пикника, но сейчас оно намокло и опустило свое пушистое брюхо. Это была еле уловимая характеристика, но в сочетании с духотой (а, главное, прогнозом погоды) можно было точно сказать, что скоро будет гроза.       От этого вдруг на мгновение Лёле стало уютно. Не от грозы, нет, но от этой низкой «крыши». Такого удивительного и сложного цвета, волнующейся где-то там ветрами и, очевидно, слегка опасной. Предвещающей опасность. Сейчас – не было ничего милее её и спокойнее. Она защищала от солнца, она словно защищала – ведь была же «крышей». Но – что-то идет не так, и она первый проводник намоченных штанов, хлюпающих ботинок и прочих неприятностей. Чистое «за секунду до», словно этому уюту совершенно нельзя было верить. Надо было ходить и все время оглядываться.       Затишье перед бурей – как это романтично. Словно весь мир, каждый листик сжался и приготовился к чему-то. Чему? Неизвестно. Может, живительный дождь, может, рвущий все ураган. Но сейчас предвестник этого чего-то, его куколка – туча – нежно накрыла всех собой. Осветила мир рассеянным, слегка серым, даже не страшным светом – словно ночник. Совсем не так, как это бывает просто от серого неба. Тяжелые кроны деревьев, высокие мачты сосен стали покачиваться на ветру совсем сонно, изредка что-то невнятно бормоча, трава вся прибилась к земле. Это богатство, этот самый дорогой и роскошный наряд природы, что всегда блистал молодостью в прожекторе солнца, смотрелся совсем по-другому в этом тихом свете – как-то скромно. И было так непривычно осознавать, что чуть появится солнце – и вся эта масса жизни, слившаяся во что-то единое, ленивое, очень напоминающее мягкие «стены», засияет энергией и весельем.       Лена шла и наслаждалась тем, что была в этом просторном доме. Конечность пространства прибавляла новых ноток осознания себя в пространстве – и девушке они нравились.       Она напевала себе под нос «Наши стены – сосны-великаны» и с легкой тревогой думала о том, что нужно будет позвонить Михаилу Николаевичу. Гроза. Если она пойдет до ужина и затянется надолго, Миша мог решить и не ехать в гости. Зачем ему мокнуть просто так? Он, впрочем, совершенно резонно мог не приехать и просто от угрозы грозы. По небу видно, что она точно будет, и к чему подвергать себя такому риску – можно и завтра наведаться. А вот завтра Лёля не могла на себя рассчитывать.       Было по-взрослому просто ему позвонить. Спросить: «Приедешь?». И получить любой ответ. Перспектива неопределенности даже на несколько часов, особенно ввиду её планов, вдруг так напугала девушку, что она решила, что если уж играть, так по-крупному, и стесняться теперь просто глупо. Хотя одновременно пока что эта новая обязанность не волновала её так сильно – сейчас важнее были сосны-великаны, что как будто одобрительно кивали ей в след. Но после обеда нужно обязательно позвонить.       

      Треск входной двери.       – Пришла!       – Я ж говорила, что придет.       Миссия провалена.       Полдома в сборе на первом этаже. Скоро же обед. Лена недовольно вздохнула в прихожей, снимая куртку, и опасливо вошла в зал, не желая привлечь к себе еще больше внимания.       – Ну, где была наша потеряшка? – властным движением руки привлек к себе внимание дядя Вова и обаятельно, ласково улыбнулся.       Девушка не любила эту улыбку – она была какой-то бумажной.       – Пикник устраивала как обычно. А бабушка не сказала? – постаралась беспечно ответить Лёля. Только произнеся эти несколько слов, она поняла, насколько сильно не хочет никого видеть.       – Сказала, конечно, – улыбнулся папа, сидевший где-то в соседнем кресле и протянул руку, чтобы подозвать дочь к себе ради приветственного рукопожатия. – Привет, как ты?       – В порядке.       По залу носились двое маленьких детей, в другом углу лениво переговаривались двоюродные братья, где-то с ними же был дядя Саша, с кухни слышался шум женских голосов, прикрики бабушки. Лена поежилась. Как шумно, как душно, как много народу. Она вдруг краем глаза зацепила короткое движение в окне на задний двор. А потом и вовсе ей махнули рукой – это был Евгений Юрьевич. Девушка тут же кинулась к нему. Даже забыв отнести сумку к себе.       – Привет, дядь Жень, – вылетела Лёля во внутренний двор и чуть не врезалась в дядю.       – Привет, – как будто растягивая, ответил Евгений Юрьевич и с теплой лукавинкой в глазах загадочно уставился на племянницу. – Чего решила сбежать от всех?       – Да они там все толпой навалились, я...       – Я имею в виду вообще.       Лена запнулась на собственной мысли. На мгновение замолчала, подбирая слова – как бы ей сейчас и не сказать правду, и не соврать?       – Настроение такое, – наконец, она дернула плечом.       – Понятно.       – А как завтрак прошел?       – Как обычно, – дядя Женя по-лисьи ухмыльнулся. – Твои дядюшки говорили о политике.       – Ты сидел со всеми?       – К сожалению. Но ничего, сегодня удержался. Хотя было сложно. А ты чего интересного в лесу видела?       – Я в лесу не была. Зато на рассвете сегодня видела туман. Очень красивый. Тогда еще небо было ясное и все такое...       – На рассвете? – Евгений Юрьевич удивленно перебил девушку. – А как же тогда тебе Нина Владимировна пирожков отсыпала? В лес к тебе с корзинкой ходила?       – Не, я встала рано, – Лёля махнула рукой. – А потом домой вернулась еще до завтрака. И снова ушла.       – Какая деловая.       «Были бы у меня еще дела» – нестерпимо захотелось сострить Лене, но, на самом деле, дела у неё были.       – А долго еще до обеда? – вместо этого спросила она.       – Это надо к поварихам в жерло идти. Я не знаю, мне все равно.       – Ты не будешь есть?       – Буду. А ты?       – Надо бы.       Лёля вспомнила, что почти не завтракала...       – А не осталось у тебя пирожков? – вдруг хитро спросил дядя Женя.       – Держи, – девушка широко и сладко улыбнулась, доставая из сумки остатки.       – Хорошо ты, конечно, устроилась, – Евгений Юрьевич мечтательно откинул голову на стену дома, о которую опирался, пока жевал. – Нин Владимировны пирожки, поляна, одиночество, книжка. Завидую. Я тут от духоты маюсь во дворе, мне лень далеко идти.       – А я сегодня целый день только и делаю, что хожу... брожу... – пробормотала Лёля, подумав, что бродит она сегодня целый день в мыслях.       – Задумчивая ты какая-то, – дядя Женя прервал её размышления, в которые она поминутно впадала. И посмотрел еще так проницательно, словно хотел разгадать, словно мог разгадать.       – Да, – как-то в сторону ответила Лена. – Знаешь, я пойду сумку отнесу и верну пирожки на кухню.       – Да оставь себе. Кто их доест? Жучка разве что, – беспечно пожал плечами Евгений Юрьевич и отправил в рот еще один кусок.       Лёля кивнула и поспешила проникнуть в дом. Какая-то обращенная к ней фраза, очередной кивок, быстрые шаги к лестнице, коридор, и она у себя. Сумка упала куда-то на пол, брякнув предметами, особенно книжкой и телефоном. А Лена упала на стул. Обед. Еще обед.       Задача пережить общий прием пищи оказалась не такой уж невыполнимой. Когда застучали тарелки об стол на первом этаже и медленно стал подниматься восторженный едой гул, девушка быстро отряхнулась и вернулась ко всем, чтобы сесть где-нибудь с краешку. Ей тут же поставили тарелку супа и протянули хлеб.       Медленно пережевывая еду, Лёля вполуха слушала застольные разговоры. О ней уже не вспоминали, шутка себя исчерпала – только мама поздоровалась да бабушка спросила про пирожки. Говорили как будто ни о чем – о каждой мелкой новости, у кого что, что в городе, что в огороде.       – Надо от грозы закрыть цветы и овощи.       – А ты такой умный – а кто пойдет это делать?       – Человек умеющий.       – Разве это не важнейшее дело?       – Человек умеющий уже все до обеда сделал.       – А цветы? Там же у нас хризантемки...       – Отцвели... уж давно... хризантемы в саду... А любовь..!       – Ну тебя.       – Хе-хе.       – О них тоже позаботились.       – Чай не град же будет, что вы так все?       – Нет, ну что ты, страшно же! Помните, что в прошлом году гроза натворила?       – Ой, да, да...       Лене быстро надоело это общение, претендующее на осмысленное. Всего в двух шагах от неё играло радио – негромко, для фона, чтобы, когда все окончательно начнут есть, не было странной тишины. А играло что-то приятное – вот, забренчало гитарой «Beautiful Tango» Зары. Хорошая тихая мелодия поползла по залу, наполняя собой.       – А можно музыку другую включить?       Крикнули вдруг какие-то дети – кажется, те, которым было около девяти. Одна девчоночка даже соскочила со стула, чтобы подойти к радио.       – Оставь в покое, ради всего святого, – заворчала Лена, мягко перехватывая протянутую к кнопкам детскую руку.       – Но это скучно!       – Это не для того, чтобы слушать. Иди кушать.       – О, опять Лёля над музыкой окопалась? Ты теперь диджей? – улыбнулся кто-то из взрослых.       – Это просто хорошая муз...       – А как иначе, у неё же есть вкус, – вдруг бросил фразу в их сторону дядя Женя.       Елена Николаевна гордо улыбнулась – больше к ней не приставали. Она спокойно слушала про танго, девушку и какого-то молодого человека, с которым та так хотела отправиться танцевать. Легкое чувство опасности, смешанное с неспешным полетом музыки, создавали мотив, который, с одной стороны, дергал Лену, задевал, а с другой, полностью попадал в её настроение. И в этой симфонии звучало спокойствие.              Но как кончилась песня, так и подошел к концу обед. Застучали тарелки. Женщины – жены, матери – отправились мыть посуду. Детей от повинности освободили, на этот раз закабалив сыновей дяди Вовы. Лёля уселась на лестнице, лицом в зал, сбросив ноги вниз, обнимая перила, как свою тюремную решетку. Тусклый свет из окон уже плохо справлялся с освещением дома, медленно начавшего обволакиваться темнотой. Девушка медленно обозревала, как разбирали стол, как разбредались обедавшие. Она ждала, когда в гостиной станет попустее – чтобы вцепиться в телефон.       Ей нужно было позвонить Михаилу Николаевичу. Господи, когда Лёля так по-деловому решила, что это необходимо сделать, чтобы знать, чего ожидать, она не предполагала, что это будет так трудно в реализации. Сейчас Лена сидела с какой-то тяжестью в груди. Не тревогой, не испугом – скорее ношей, которую очень хотелось скинуть. Но позвонить надо было.       – Лёл’чка, привет!       Вдруг раздалось у неё за спиной. Верка.       – Привет, – сухо ответила Елена Николаевна и продолжила смотреть вдаль.       – А ты чего куксишься? Грозы боишься? – Вера крутилась вокруг неё, старательно пытаясь заглянуть ей в лицо.       – Я не боюсь грозы.       – Ну а как же. Вдруг она намочит кого-то? Кого-то важного, – та ехидно прищурилась.       У Лёли сжалось сердце.       – Вер, отстань, а, – она махнула рукой.       – Ну это грубость!       – А то, чем ты занимаешься, – подло, – Лена смерила ту презрительным взглядом.       – А чем я занимаюсь? – энергично вскинулась Вера, но ответа не получила. – Ну чем я занимаюсь, Лёль?       – Вер, иди... в сад. Погуляй, – раздраженно процедила Елена Николаевна. Её сейчас нагло отвлекали от дела – ей же надо следить за телефоном.       – Там гроза скоро! – театрально поразилась Верка. – Меня может намочить.       – Вот кого-то важного и намочит.       – Лёлечка, а чего ты такая злая? – она вдруг сладко, игриво улыбнулась.       – А чего ты у меня над душой стоишь, Верочка?       – А чего у тебя на душе, Лёлечка?       – Зачем тебе знать вообще, – как будто самой себе фыркнула Лена.       – А может, я бы помочь могла. В минуту душевной невзгоды...       – Мне? Помочь? Ты можешь помочь только отстав от меня.       – Ну, Лёль, ты меня недооцениваешь.       – Вер, давай прямо: что тебе надо от меня?       – Только разделить твое счастье.       Эта фраза выбила Лёлю. Мгновение она её осмысляла, а потом с удивлением даже для себя выдала:       – Ты завидуешь, что ли?       – Я? – опешила Вера.       – Ты.       – Нет, – она активно покачала головой.       – А ты уверена? – ехидно прищурилась Лена. – Может, тебе как-то помочь? Может, что-то для тебя сделать?       – Лёль, прекрати. Это глупо.       – Я согласна, – не стала спорить та. – Слушай, ты куда шла? На кухню?       – Да.       – Знаешь, как ты можешь мне помочь? Принеси мне яблоко, пожалуйста.       – Хорошо, – неожиданно сговорчиво кивнула Верка и пошла.       Как только она завернула за угол, скрывшись в коридоре, Лена встала и сбежала с лестницы. Она одним прыжком подскочила к стационарному телефону и стала набирать цифры – они бережно хранились в заметке в телефоне и сейчас на лестнице были почти выучены. Остается последняя цифра, девушка еще раз быстро сверяется с записью в заметках и нажимает последнюю.       Гудок. Пугающая тишина. Еще гудок. И не успевает следующий, как трубку снимают.       – Алло, здравствуйте.       – Алло, добрый день, это дом Белозерцевых, – затараторила Лёля.       – А! Привет-привет.       – Михаил Николаевич говорит? – она узнала его голос, приятной дрожью прошедшийся по рукам, но все равно спросила еще раз.       – Да, эт’ я. Привет, Лёля, – послышалась улыбка.       – Привет, – глупо улыбнулась в ответ девушка.       – Чего звонишь?       – Тут вопрос был, – вновь быстро заговорила она. – Ты приедешь на ужин по уговору? А то ведь гроза.       – Приеду, конечно.       – Отлично, – Лена вся просияла.       – Это Мишке звонок? – вдруг громогласно раздался вопрос Васи, Лёлиного двоюродного брата, появившегося в зале. – Передай привет!       – Вася привет передает, – повторила Лена и прислушалась, приникнув к трубке ухом. – Тебе тоже привет.       – Спасибо. Это ты у него спрашиваешь, приедет ли он? – Вася подошел к ней совсем близко.       – Да, говорит, что приедет.       – Замечательно. Миш, Миш, – закричал он. Лёля счастливо хихикала, подставляя ему трубку. – Мясо будет. По батиному рецепту, с перчиком. Обязательно приезжай, слышишь?       – Приеду, приеду! – смеялся Михаил Николаевич.       – А что тут происходит? – вдруг спросила Вера, замерев на пороге зала.       – Мише звоним, уговариваем приехать, – бодро ответил Вася.       – М, – сухо подала звук Вера.       – Ну, в общем, все, спасибо, – поспешила заключить Лена, двигаясь каким-то инстинктом. – Очень ждем!       – Я тоже жду, – послышалось с того конца проводов. – До встречи, до свидания.       – До встречи! – еще раз повторила Лёля и услышала, как там повесили трубку. Это её как будто слегка укололо, но сейчас она была так рада.       – Ну вот и хорошо. Не помешает нам дождик, – довольно заключил Вася. – А, дядь Саш?       – Да-да, – дядя Саша деловито закивал головой, не отрывая глаз от экрана компьютера. Он все еще работал на первом этаже и упрямо боролся с интернетом.       – Яблока не было, принесла банан, – Вера подошла вплотную к Лене, сунула фрукт ей в руки и добавила как-то серьезно, уже не игриво. – Значит, дождик все же намочит кого-то важного?       – Зависть – плохое чувство. Некрасивое, – хмыкнула Лёля.       – На стариков кидаться тоже нехорошо. Ты смотри, вдруг у него девушка есть.       – А это уже неважно, – она с силой, с какой-то позой отвернулась и взбежала на лестницу.       – Девушка – не стенка, подвинется? – холодно фыркнула Верка, сложив руки на груди.       – А вот и нет, – Лена перегнулась через перила и высунула язык, чтобы сразу следом убежать к себе наверх, ворваться в комнату и рухнуть на кровать. Сердце колотилось, щеки пылали. Она вдруг так заволновалась, как будто по канату над острыми ножами прошлась.       Горячее лицо утонуло в прохладной скомканной подушке. Ветер колебал занавеску и дрожью прошелся по ногам. Лёля медленно стянула уличную одежду и переоделась в пижаму. Голова трещала, если честно. И была специфически тяжелой – неподъемной на действие. Автопилот. Девушка откинулась на спину и поняла, что ничего ей вообще больше не хочется. Прямо сейчас – совсем ничего.       Она протянула руку к тумбочке и приподняла телефон. До обычного времени ужина (они питались по часам, как в столовой в пансионате) было еще часа четыре. И черт с ним. Лена обессилено закрыла глаза и глубоко вздохнула.              В следующий раз она открыла их через добрых два часа. Тут же бросилась проверять время, закряхтела, забарахталась, запуталась в одеяле и через «еще минутку» поднялась.       Встала. Прислушалась. На улице стрекотало насекомыми. В доме было очень тихо. Самое тихое время в дне еще продолжалось. Скоро все оживут, но оживут неспешно – надо поберечь силы на вечер.       Лёля поскорее открыла окно и сонно высунула туда голову. Солнце где-то за облаками перевалилось через пик и уже довольно степенно планировало за горизонт. Хотя сейчас это было скрыто от людских глаз, которым была доступна только сгущающаяся темнота от каких-то черных туч. Ни ветерка. Во дворе кто-то медленно прохаживался. Это Алеша с мамой копал что-то у яблони. У дальних кустов спала Жучка и лениво двигала задней лапой. Тишина. Везде тишина. Лена пару минут молча, бездумно осматривала мир вокруг. Постепенно тревога своими длинными липкими пальцами стала прибирать её к себе – сначала смутное ощущение, потом намек на какую-то мысль, которую невозможно поймать, но сам факт её упущения раздражает. А вдруг это была не мысль, а само чувство? Предчувствие? И вот она уже хмурилась, остро, тяжело глядя перед собой.       Рядом пролетела оса. Покружила и улетела. Лёля дернулась и только из-за этого сменила позу. Провела рукой по лбу, вышла на середину комнаты. Нет, тяжесть не прошла. Она так легко не пройдет. Она пройдет после ужина, когда все будет решено.       «Черт», – зло мелькнуло в голове.       Ну что ж. Теперь остается только что-то делать, чтобы скоротать это противное время.       Елена Николаевна пошла к шкафу с одеждой, чтобы выбрать, что надеть этим вечером – пальцы заскользили по разным тканям. Время. Время занимает ровно столько места, сколько отмерено людьми. Минута – это шестьдесят секунд, и ничего ты с этим не сделаешь, хоть в лепешку расшибись. Другое дело, как ты в этом времени себя чувствуешь – есть тебе чем заняться или нет. А остальное люди уже додумали про то, как время «летит» или «ползет». Да вот только отвлечь себя, когда в груди тянет истерика неопределенности, равно подвигу. Возможен ли вообще этот подвиг? Или каждый раз, когда получается себя отвлечь, этой истерики как таковой и нет.       – Ну а почему бы не так? – спросила себя Лёля, примеряя у зеркала красную юбку. Гулять так гулять, ей вообще не важно, что на ней будет надето. Но это хотя бы позволит подчеркнуть исключительность момента.       Девушка дернула плечами. В груди что-то завязалось узлом и стало мучительно тянуть. К чему это? Она просто нервничает перед осуществлением плана.       Нервничает? А как же та самая бездумная, онемевшая решимость, что посетила её утром? Лена остановилась с вешалкой в руке. Эта решимость куда-то делась? Лёля нахмурилась. Что-то типа паники проскользило в животе, но слишком тихо, чтобы быть уверенным.       Ответа не было. Девушка поспешила взять уже хоть что из шкафа, чтобы надеть наверх. Она почти не задумываясь надела на себя свои самые яркие украшения – это стало её привычкой последнее время, она так тешила себя надеждой привлечь внимание к своей персоне – и поскорее вышла из комнаты. Отказываться сейчас? Ну, можно, конечно, но это казалось чем-то таким ужасным. Нет, невозможно было себе это представить. Ей просто нужно отвлечься, это самый подлый и классический прием сознания – испугаться реализации, когда она так близка. Это необходимо перебороть.       И так, повторяя про себя слова Антона Павловича Чехова и про капли, и рабов, Лёля сбежала вниз в жадной надежде найти кого-нибудь. И счастье ей улыбнулось. Она встретила Евгения Юрьевича, полулежащего в кресле на веранде и дремлющего, что тут же расценила как хороший знак.       – Привет, как дела обстоят, – выпалила Лена, подскакивая к креслу с такой деловой, озабоченной интонацией, что даже вопрос не прозвучал как вопрос.       – Гос-спади, – зашипел Евгений Юрьевич, вздрогнув. – Что ты так пугаешь?       – Прости. А что ты тут делаешь?       Девушка говорила быстро, отрывисто и внимательно оглядывалась по сторонам, словно прикидывая, как использовать два стоящих рядом кресла, столик и отброшенную газету, которую трепал тревожный ветер. Было и душно, и довольно зябко.       – Я пытался спать. Не могу, от погоды голова трещит.       «Погоды? Точно, это погода», – мелькнуло у Лёли в голове. Теперь понятно, откуда эта тревога – такое-то сочетание погоды и нервов.       – Ну ты же сейчас не спишь? – вместо этого сказала она. – Давай в карты сыграем?       – Тоже заняться нечем? Почитала бы тогда, – закряхтел дядя Женя.       – А лучше домино. Точно! Сейчас принесу.       И Лена улетела куда-то в дом. Евгений Юрьевич недоуменно хлопнул глазами, скосив рот вбок, чтобы затем откинуться на спинку стула в ожидании культурной программы.       Через пять минут фишки уже лежали на столе, готовые к игре. Одна партия, вторая, третья. Пять, десять, пятнадцать минут, час. Елена Николаевна с настойчивостью жаждала игры, словно желая в ней спрятаться. Спасали два обстоятельства: партии в домино могут быть довольно длинными, и дядя Женя мог заниматься подобными играми часами на автопилоте, словно медитируя. Первую партию со скуки он еще едко комментировал, но, не получив отклика от племянницы, просто замолчал.       Лена же прикладывала все душевные силы, чтобы сосредоточиться на черных фишках с рябящими точками. Над её спиной тяжелой, громадной тушей навис ужас. Он словно давил её к земле, протыкал сердце, сдавливал голову. Неотступно следовал за каждой мыслью, каждым взглядом, сидел в каждом малейшем движении. Если хоть на секунду удавалось отвлечься, наступало такое холодное облегчение, которое, к сожалению, тут же привлекало к себе воспаленное внимание, возвращавшее к изначальной точке. Этот порочный круг невозможно было разорвать, и Лена удивлялась, как она смогла пережить час этого ужаса и сможет еще пару? Вот воистину человеческая способность молча и тупо переживать боль, какой бы она ни была, часами, днями, ничего с ней не делая, удивительна.       – Нет, все, я пойду возьму попить, – наконец сказал Евгений Юрьевич, когда очередная партия кончилась. – Это терпеть больше нельзя, тебе сам черт в руку фишки кладет.       В этом отчасти заключался Лёлин эксперимент. Они сыграли с дядей партий шесть, из которых Лена выиграла во всех кроме одной – второй. Удача преследовала её с утра – она удачно ускользнула из дома, получив еще и бабушкины пирожки, дозвонилась до Миши, обойдя Верку и получив его обещание, сейчас встретила дядю Женю, выигрывала в домино. Но тревога никуда не девалась, хотя было очевидно, что сама судьба благоволит Лёле в её предприятии, не расставляя ни единой палки, что могла бы попасть в колесо.       – Мне возьмешь? – сказала она дяде вдогонку.       – Хорошо.       И нахмурилась. Через минуту Евгений Юрьевич вернулся на веранду с двумя стаканами, матово бликующими в облачных сумерках. Уже скоро надо было включать фонарь – из-за туч темнело быстрее.       – Леди, – он подал племяннице стакан, галантно отставив ножку.       – А почему черт? – вдруг спросила Лена.       – Что?       – Почему черт фишки кладет?       Ей не понравилась эта фраза. Некстати вспоминалась поговорка «не везет мне в картах, повезет в любви». В «картах» ей везло. Впрочем, Лёля всегда считала это бредом – оно или везет, или не везет. Не может быть чего-то такого относительного, словно «солнечно в гостиной, но на кухне пасмурно». Однако сейчас это не помогало. Тревога сжала грудь.       – Я вообще такого не помню, чтобы я подряд четыре партии мог проиграть. Это что-то ужасное, мне каждый раз такой тяжеловесный арсенал попадается в самом начале партии. А у тебя постоянно все есть, – жаловался тот. – Я говорю, это что-то нечистое.       Лена, пившая в это время воду из стакана, вдруг сильно поперхнулась. Очень сильно. Горло саднило, почти резало, а бедная девушка заходилась припадочным кашле.       – Боже, Лёль! С тобой все в порядке? – дядя выскочил из кресла и стал довольно бесцельно хлопотать вокруг.       – Мгм, – пробубнила Лена, постаравшись поймать секунду затишья в кашле и выпить глоток, чтобы успокоить разодранное горло. Её в моменте почти физически затошнило от тревоги. Она испугалась. – Нормально. Оставь.       И махнула рукой. Евгений Юрьевич тут же сел.       – Скажи, пожалуйста, а ужин там уже готовят? – не менее внезапно спросила она.       – Нин Владимировна сказала, что скоро начнут, – несколько недоуменно ответил дядя Женя.       Елена Николаевна кивнула. Нет, на кухню она не пойдет. Перспектива встретиться со всей женской половиной дома её содрогала – половина этой половины тут же призовет её к исповеди, прочитав насквозь, а вторая выбесит. Ладно.       – Еще партию. Попробуешь отыграться, – заявила она.       Еще партия. Еще вторая. Еще третья. Каждый раз Лена методично выигрывала. И это должно было быть хорошим знаком? Судя по всему. Что бы это ни значило на деле, Вселенная явно дает ей зеленый свет. В конце концов, в этом интеллектуальном предприятии она ввязалась в беспроигрышную лотерею. Если целью является признание само по себе, сам акт бросания к ногам любимого существа чувства, то исход теряет в значимости. Да вот только все уже не было так просто, как казалось утром...       Наконец, на веранду выходит Лёлина мама – она зовет всех в дом, занимать места. Игроки собирают фишки, и Елена Николаевна бежит к себе в комнату, чтобы убрать их на место.       Комната. На мгновение она оказывается в тишине, совершенно одна. И становится еще более жутко. Сейчас, скоро, возможно, через считанные минуты в дом должен войти виновник всей сегодняшней истории. Через час, возможно, чуть больше, должно разрешиться все. Ей надо будет сказать – самой, своим голосом, вот этими губами – три главных слова. А к тому же еще как-то выманить его на веранду, проследить, чтобы они были одни. Боже, она была в таком разбитом, расклеенном состоянии, что не верила, что сможет. Но вот на первом этаже застучали столовые приборы. Она должна бежать.              Ужин. Еда расставлена по столу. Взрослые едят закуски. Дети лакомятся колбасой, огурцами. Звучит музыка – на этот раз классическая. Проходит уже добрых минут двадцать, приносят фирменное мясо дяди Вовы. Дети вступают в войну с овощами, взрослые лениво обсуждают новости. Нехотя.       Лена сидела над тарелкой. До этого ей казалось, что у неё кусок в горло не полезет на ужине из-за того, как тошнило с нервов. Это было самое странное – её отчетливо мутило где-то там, в животе, но вот горло, по сути, чувствовало себя свободно, можно было не переживать, что реально стошнит. Поэтому теперь она даже попросила положить себе кусочек мяса и медленно ела. Впрочем, без особого удовольствия.       Наконец, раздались какие-то звуки у входной двери. Егор, двоюродный брат, пошел в прихожую. Лена вперила отчаянный взгляд в дверной проход, туда, в коридор, откуда должен был появиться он.       – А кто пришел!       – Простите, автобус пропустил, а следующий опаздывал.       Послышалось из прихожей.       Наконец, в зале появился гость. Высокий, выше всех в доме (кроме разве что Евгения Юрьевича), в элегантном свитере, со спокойным, пустым лицом. Собственной персоной.       Все тут же кинулись к нему и начали очень много говорить.       – Мишенька, привет!       – Здравствуйте, всем здравствуйте!       – Присаживайся! Вов, положи ему мясо.       – Спасибо.       – Ну что, гроза не намочила?       – Нет! Её, может, вообще не будет.       – Ну как же, такие тучи.       – Действительно, может, попугает и бросит.       – А мы даже сад закрыли на всякий случай.       – А красиво будет, если гроза во время ужина пойдет? Пир во время грозы.       – Что по прогнозу погоды обещали?       – По радио не уточняли. А интернет сегодня не ловит.       – Бедный дядя Саша.       – Спасибо за сочувствие.       – Не могли же обещать град? Разве что ветер.       – Тебе еще раз напомнить, что в прошлом году ветер без дождя сделал?       – Я помню.       – Да говорю, может, вообще не будет!       – Миш, Миш, а там капало? Сырость есть в воздухе?       – Пару капель было, пока от остановки шел. А так душно.       – Вот, значит, будет.       – Еще ничего не значит.       – Вам бы о бедствиях и говорить только – или природных, или человеческих. Будьте добры, давайте поговорим о чем-то хорошем.       – О батином мясе!       – Вась!       – Ну реально же хорошее. Бать, респект.       – Спасибо, родной.       – Если дамы против разговора о политике, предлагаю философию.       – Гош, я тебя умоляю, ешь.       – Исполню в лучшем виде.       – А алкоголь принесут?       – Все будет как обычно.       Лена больше не могла прикоснуться к еде. Она сидела в противоположном конце стола и неотступно вглядывалась в фигуру Михаила Николаевича. Боже, когда она услышала его голос в прихожей, ей показалось, что она сейчас расплачется. Однако, когда он вошел, сердце, по неотступной традиции, даже не сжалось. Словно этот человек был для неё таким же, как все.       Она минутку посидела и продолжила есть. Что-то было странное. То ли это странное было тревогой, то ли это странное вызвало тревогу. Лена жевала и с каждым мгновением все больше чувствовала ту самую тяжесть в груди. Становилось жутко. Или скорее страшно?       Страх. Нет слова сильнее. Одновременно шипящее, рокочущее и короткое, как удар под дых, от которого долго и медленно будет сворачивать поджилки. Именно это она сейчас и чувствовала. И её не покидало смутное ощущение, что это словно никак не связано с тем человеком, что сидит в противоположном конце стола и так, черт его побери, спокойно разговаривает и кивает двоюродным братьям. Как он нейтрален. Он выглядит точно так же, как и всегда – и, казалось бы, это совершенно логично, не должны же были его подменить, но здесь и сейчас Лену сводило это с ума. Ей не хотелось, чтобы при всех была устроена сцена, но... хоть что-то. Хоть ощущение. Один взгляд, кивок. Нет, ничего. Словно её тут нет. Прямо сейчас, пока он был не про неё, пока был вежливым и обходительным с другими, её не существовало. Это заставляло судорожно переживать за все моменты «близости», что были до этого – ведь это было так набросочно, подстрочно – это заставляло испытывать саднящую боль. Извращенное сознание на деле переживало дискомфорт от того, как он не смотрел и не замечал её, как будто, любезничая с другими, он делал это назло именно ей, хотя мысли в то же время сохраняли спокойствие. Ведь ничего и не происходило. Ей не должны оказывать почести ни по какому сценарию. Её действительно нет.       Лёля пыталась управлять собственным вниманием, заставлять его прицепиться к Михаилу Николаевичу. Не к своим ощущениям, нехваткам. К нему. Ей захотелось вновь испытать обожание, полюбоваться им – может быть, тогда в сердце вернулась бы осмысленность предприятия, а вместе с тем решимость. Но нет. Он сидел и ел – обычный, как всегда. Красивый, все с теми же приятными движениями, повадками, если можно так сказать. Но то восторженное восхищение словно не клеилось. Почему? Ну, конечно, она долго себя от этого отучала, трудно так быстро перемениться. Тут очень много народу... а главное, как она переживает. Елена Николаевна посмотрела в тарелку и бросила вилку. Нет, снова затошнило. От чувства одиночества, нескладности и страха. Как будто она была не там, где должна.       – Ты не будешь больше? – спросил Евгений Юрьевич, оглядывая племянницу.       – Не, – коротко мотнула головой она.       – Слушай, ты ужасно бледная. Все в порядке, ты нормально себя чувствуешь? – он наклонился к ней поближе, обеспокоенно заглядывая ей в лицо. На него уставились два больших уставших глаза, под которыми пролегли серые тени.       – Погода, наверное, – поспешила соврать Лена. – Голова болит. Да и я рано встала.       – Тогда, может, спать пойдешь?       Спать? Пойти спать и ничего не предпринимать. Сбежать в последний момент. Боже, это настолько легче – просто спрятаться от всех этих раздирающих чувств. И именно в этот момент тоненький голосок придавил к реальности, железно утверждая, что дороги назад нет – если не сделать это сегодня, то ужас и тревога просто растянутся на дни, недели, месяцы. Последнее, впрочем, было маловероятно, но пугало.       – Нет. Я хотя бы досижу со всеми.       Она слабо улыбнулась. Дядя Женя нахмурился и оставил племянницу.       Вскоре первое отделение подошло к концу. Как водится, после еды начались разговоры о высоком – сегодня о философии – уже больше под алкоголь. Перед началом бурной дискуссии, которая формально относилась к выносу десерта, был небольшой перерыв. Кто-то закурил, кто-то отошел, детей помладше отвели спать, многие встали размять конечности и разбросались по залу.       Сейчас. Лена встала в каком-то онемении. Сейчас или никогда – с глаз долой, из сердца вон. Быстрыми шагами, дергаясь от перенапряжения, подошла к Михаилу Николаевичу, теперь просто слушающему чужой разговор, и подозвала жестом. Он выполз из-за стола и ясно, но без улыбки, сказал:       – Привет.       – Привет, – сказала Лена и на секундочку поймала паузу. Он ничего не хотел дальше говорить, но и не убегал. Она поспешила этим воспользоваться, хоть и слегка топорно. – Я кое-что хотела сказать. Давай на веранду выйдем?       – Хорошо.              Веранда. Поздний вечер, уже совсем темно. Теперь тяжелые тучи не приковывали к себе внимания, хотя пристальный зритель мог различить их очертания. Лес безмолвно чернел на горизонте.       Они встали около перил. Лена поежилась. Она была настолько его ниже. То есть, в сущности, чуть больше, чем на полголовы, но сейчас Лене это так ужасно бросалось в глаза – то, насколько он был больше, насколько она не представляла как к нему... подойти, что ли?       Сердце стучало, отдавая в голову легкой болью. Ей было тяжело, ей почти хотелось уйти. Уйти? Куда уйти? Куда она могла уйти? Она хотела произнести слова, которые так плотно, так удушающе висели в воздухе. Хотела ли? О, уже неважно. Неважно-неважно-неважно. Да, она действительно чувствовала себя неважно.       – Как ужин? – вдруг спросил Михаил Николаевич, пока Елена Николаевна никак не могла собраться с духом.       – А? Ничего, наша кухня держит качество, – нервно улыбнулась та. – А как тебе мясо? Вася так расхваливал.       – О да, очень вкусное. Впрочем, в ажиотаже Василия усматривается какая-то настойчивая обсессия.       Миша явно болтал тоже от какой-то неловкости, переминаясь с ноги на ногу, опираясь на перила. Лена тут же рассмеялась, он тоже.       Она уловила легкую нервозность, но та не вязалась с убийственно расслабленным разворотом плеч и лицом Михаила Николаевича. Лёля так ему позавидовала.       – Прости, я тебя перебил. Итак, что ты хотела сказать? – Миша как опомнился и галантно передал слово девушке.       Лена хотела нервно сглотнуть, но посреди горла обнаружила непреодолимый ком. Сейчас. Сейчас? Ну да, а когда еще. О чем еще ей нужно подумать, прежде чем наконец это сделать?       Они стояли в трех шагах, словно сторонясь друг друга. Девушка повернулась к молодому человеку грудью и посмотрела ему в лицо большими-большими глазами. Такими мокрыми, отчаянными, в которых стояли то ли слезы, то ли какой-то гнев на саму себя. Это было что-то невыразимое, и в то же время казалось, что они объясняли собой все, что следовало бы сказать помимо главного.       На мгновение встала тишина. Возможно, встало и время, хоть оно так и не умеет. Прошел ветерок, в голову ударил густой запах леса и чего-то влажного. Лена глубоко вздохнула.       – Я люблю тебя.       Вблизи хлопнул раскат грома, словно прорвав небо. Глаза испуганно дрогнули.       – Нет, подожди, Лен...       Тяжелые капли спешно забарабанили по крыше. Трава легла на землю, прибитая невидимой силой. Началась гроза.