Припоминание

      – Я люблю тебя, – выразительные голубые глаза сладко блеснули, зависнув сверху. – Ты – самое дорогое, что у меня есть.       Девушка переложила голову на подушке, чуть скосив вбок, и пристально вгляделась в голубизну над ней.       – Я тебя люблю, – чуть помолчав, твердо ответила она и протянула вперед тонкие руки, чтобы оплести ими чужую шею.       Нежное утреннее объятие. Открытое окно коттеджа приморской базы отдыха. Развевающаяся занавеска. Тихо. Хорошо.       – Что ты будешь на завтрак? – весело спрашивает молодой человек, уже сидя на краю постели, готовясь встать, и надевая футболку.       – Ника, а может, не пойдем? – лениво пробубнила девушка, продолжая лежать на кровати, теперь уткнувшись лицом в подушку.       – Дин, ты решила голодовку устроить? – Ник плюхнулся рядом с ней по-пластунски. И у самого уха добавил: – Встава-ай, заклинаю вас, Дарья Сергеевна, вставайте-е. А то штатный завтрак закончится.       Дина, прозванная заодно и полным именем, отмахнулась от него и наконец перевернулась на спину.       – А почему дома не поесть? Или нам кухня, только чтобы чай пить?       – Значит, ты хочешь поставить мужчину к плите, – Ник распрямился. – Ну, понятно, понятно...       – Да подожди... – Дина попыталась поймать его за руку, когда тот уверенно пошел на кухню. – Да я сама могу, я же предложила!       – Лежи, – он развернулся уже в дверном проеме. – Все я сам сделаю.       Дина пьяно улыбнулась, вздохнула и снова зарылась лицом в подушку, густо пахнущую незнакомым кондиционером для белья. Ей уже так жаль, что на сегодня у неё есть дело. Так не хочется им заниматься, особенно в отпуске.              Завтрак. Горячий омлет, лежащий горкой на тарелках с ветчиной, сыром и помидорами. В окне солнце играет буйными бликами с листьями дерева, отбрасывая косые тени на пол. С улицы идет теплый воздух, ласкающий ветерок, мягко касающийся кожи. Пахнет морем.       – Ну не очень красивый недотепыш у меня вышел, но... – начал Ник о своем кулинарном детище.       – Но на вкусовые качества это никак не влияет, – подхватила Дина и поцеловала повара.       – Именно так! – душевно кивнул он и галантно отодвинул девушке стул.       Застучали вилки. Отдыхающие принялись есть. Апельсиновый сок. Изучение прогноза погоды на день. Ноги, подобранные под себя на стуле, такой слегка неудобный, даже скорее непривычный, потому что неродной, не из дома. Смех. Живые, но в то же время ленивые разговоры. С такой теплотой ведущиеся, но не гнушающиеся быть прерванными беспечной тишиной. Так нежно шумела улица – листьями, далекими разговорами, специфическим бормотанием пляжа, где-то даже газонокосилками. Пока ничего.              Звук перекрытой воды в душе. Минутка, и из ванной комнаты выходит Дина в махровом халате, что на пару размеров её больше. Ника лежит на кровати и перелистывает какую-то книгу – неважно какую, на отдыхе вообще никогда неважно какую. Открыта балконная дверь. Прозрачная занавеска извивается змейкой.       – Ну вот, утренний туалет был завершен, – констатирует Ник, любуясь Диной, что набрала в ладонь ягод со стола и теперь их ела.       – Да, – невозмутимо ответила девушка.       – Какие у нас планы на день?       – Я с твоего позволения снова сяду за работу.       Дина устроилась с краю постели. От неё густо пахнуло отельным мылом. Ника раскинулся по всему одеялу, укладываясь головой совсем близко к ней, и потянулся, наслаждаясь холодными простынями.       – Хорошо. Я тогда пойду поплаваю.       – Очень правильно. Когда оба закончим, тогда уже что-то коллективное предпримем, – девушка потрепала его по волосам, запустила пальцы в темные короткие кудри.       – Это «что-то» будет обедом, как я понимаю, – прокряхтел он, пока вставал на ноги.       Дина улыбнулась ему в спину. Она так любила его спину. И руки, и ноги. И все вообще. Вот бы с ним пойти на пляж... Но, и делами заниматься тоже надо. Боже, с каких пор (с тех пор, как она повзрослела) на отдыхе еще что-то надо делать!              Дина уже устроилась работать за столом у открытого окна, в котором вдалеке виднелись полоска моря и частокол деревьев – диковинный пейзаж, если задуматься, дома такое не увидишь. Перед ней лежал раскрытый компьютер, но она все равно держала в руках бумажный блокнот в красной потрепанной обложке и внимательно в него вглядывалась.       – Я пошел, – за её спиной появился Ника и поцеловал её сначала в щеку, потом в шею. Она широко улыбнулась и смущенно захихикала.       – Давай, хорошо искупаться!       – А тебе пописать, – молодой человек закинул полотенце на плечо, махнул рукой и вышел из коттеджа.       Дверь хлопнула. Дина глянула в окно. Вздохнула. Да, ей нужно продолжить дело, которое она начала вчера. Девушка опустила глаза на страницы и заскользила взглядом по строчкам, написанным накануне.              Последний разговор       – Ты во всем виновата. Ты все говоришь, что все вопросы можно обсудить, у самой теория красивая, а с практикой не сходится. Ты не умеешь любить. Ты воспитывала меня холодом, наказывала меня. Мне было так одиноко. Ты во всем виновата.       – Прости меня.       – Ах ты признаешь свою вину. Ну, интересно, в чем.       – Конечно. Это же нормально. В любом конфликте виноваты двое...       – Да? А в случае войны?       – Что?       – Разве в войне нет того, кто начал? Агрессора?       – Так, я не люблю, когда ты специально приводишь такие примеры.       – Ну-ну.       – Я искренне прошу прощения, что причинила тебе боль. Но с моей стороны не было намерения сделать тебе больно. Мне было плохо, ты знаешь об этом. Я не была готова к разговору. Но прости меня в любом случае, мне так жаль.       – Если тебе было плохо, ты могла как-то сказать или написать, что не можешь разговаривать.       – Я сказала, что мне было плохо. Это не означает, что я совсем не могла встретиться, но это объясняет мои действия.       – Я унижался перед тобой, пока ты холодно смотрела, как я ползал перед тобой на коленях. Буквально.       – Мне было очень плохо. Ты хотел разговора. Я не была готова тогда к разговору, и если бы я знала, что он будет тебе нужен именно тогда, я бы отложила встречу. Ты давил меня тогда. Ты мне не веришь? Зачем мне сейчас врать тебе?       – Я понял, что устал от наших отношений. В моей жизни есть только работа и эти отношения...       – Я...       (Я так тебя понимаю. Это нормально. Мне бы тоже хотелось немного пространст...)       – Я хочу взять паузу. Дней на десять. Не встречаться. Я понял, что, очевидно, не так поставил себя в этих отношениях. Делаю слишком много. Мне нужно все переосмыслить. У меня не осталось своей жизни, в отличие от тебя.       – А у меня есть жизнь кроме? Из нас двоих я хожу на работу очно.       – Я совсем перестал видеться с друзьями...       – Я виделась с ними дважды. За все время, что мы встречались. Это много?       Он виделся в несколько раз больше.       – Ты хотя бы видишься с родителями. Меня отец просит приехать, чтобы хоть меня увидеть.       Они виделись давно только из-за его недавнего отъезда, в который он уехал один, добровольно. И после возвращения из этого отъезда происходит данный разговор.       – Один день в неделю. Я недавно с отцом чуть не поссорилась из-за того, что не общаюсь с ними.       – Я слишком много вкладываюсь в отношения. Если, конечно, мне можно наконец-то говорить о своих чувствах. Ты этого не ценишь. Я всегда во всех ссорах брал вину на себя. За эти месяцы я могу вспомнить всего несколько моментов, в которых считаю себя неправым.       – Я это ценю. И не считаю, что ты поставил себя не так.       – Пха..!       – Я никогда не просила тебя делать так много и никогда не просила брать вину на себя, для меня было важно не это.       – Ты обвиняла меня в том, что я ставлю себя выше тебя... Было такое?       – Да.       Потупленный взор.       – Я так не считаю. Я делал все для тебя. И слова «люблю тебя» для меня теперь под запретом. «Обожаю» тоже.       Он зло и иронично улыбнулся. И она в бессилии подумала, какая красивая у него улыбка.       – Я и не спорю, я имела в виду тогда другой аспект... Ты меня не слышишь. Это все, что ты хотел мне сказать?       – Да.       – Тогда я скажу то, с чем изначально пришла.       – Ну если ты считаешь это хорошей идеей...       Собственные руки, которые от нервов самовольно обвиваются вокруг шеи, закрывая грудь, заставляя согнуться. Голос прерывается, приходится судорожно глотать воздух. Страх.       – Попрошу постараться ничего на это не отвечать. Путного из ответа ничего не выйдет. Мне было тогда плохо – от истощения я плохо чувствовала себя физически и из-за тревоги. И если и был в этой тревоге момент, связанный с тобой, который ты так отчаянно хотел найти, игнорируя, что это может быть просто моим состоянием, то он был лишь один. Я поняла, что не могу ничего тебе рассказать. Когда бы, что бы я ни говорила, ты всегда отрицал мои чувства, защищался, пытался мне объяснить, что я чувствую, изменить эти чувства. А это очень страшно, когда человеку, который испытывает боль, пытаются внушить, что это не боль...       – Да.       – Я... В общем, я поняла, что это очень тяжело для меня. И поэтому так...       – Но все же люди разные. Они по-разному реагируют на события.       – Это ответ на мои слова?       – Ну, ты попросила ничего особо не говорить, так что да, вкратце.       – Понятно. Я тебя услышала.       Тишина. Шумит открытое окно. Сверху сверлят. Кухня, все предметы стоят как обычно, такая привычная картина. Кухня, которую она видит последний раз.       Плохо. Кишки сворачивает так, что, кажется, её сейчас вырвет. Больно. И бесконечно тупо. Смысл. Нет смысла. Бессилие. Неуслышанность. Интересно, она может сейчас потерять сознание?       Последний раз она видит электрогриль для теплых бутербродов. Последний раз холодильник с её подаренными наклейками. Последний раз сделанная ей открытка на шкафу. Последний раз коллекция, которую они собирали вместе. Последний раз она дрожащими глазами взглянет в это окно.       – Так и будем в тишине сидеть?       – Я, наверное, поеду.       – Давай.       – Ты что-нибудь еще хочешь от меня услышать?       – Плохое или хорошее?       – Почему я должна говорить что-то плохое?       – Нет, да так.       – Может, что-то, чтобы стало легче...       – Нет. Мне стало легче вчера, когда я понял, что я не плохой человек.       А я бы хотела услышать. Услышать, что меня слышат. Но меня просто нет на этой кухне. Невидимка. Сверлят громче, чем я извиняюсь – очевидно.       Сумка. Пальто. К черту шапку. Боль. Тупая боль, непонятно, что чувствовать, кроме ужаса. Сумка, еще раз, точно все взяла?       Провожал до метро. Зачем он провожал? Ни одной придержанной двери, ни поднесенной сумки. Он тенью следовал в шаге позади – как тогда, в первый раз. Но как по-другому все было в первый раз. Ни одного слова.       На прощание он хотел обнять. После всего. Она лишь протянула руку. Иначе было бы так противно. Он посмотрел жутко. Так зло, с такой ненавистью.       Она еле дошла до переполненного вагона. Горячие слезы потекли по щекам.       Сообщение в телефоне: «Все хорошо?». Ответ: «Ну, на троечку». Одна вытертая шарфом слеза. Другая стекла свободно, впитавшись в воротник.              Дина задумчиво наклонила голову. Её брови были еле заметно сведены, и все лицо пронизывало тонкое напряжение. Она перевернула страницу и щелкнула ручкой.              Попытка       Несколько первых дней острой боли. Осознание беспроигрышной лотереи – это же время на отдых от того, кто уже начал доставлять проблемы, это возможность не разбираться с хаосом в чужой голове, и если это конец, то это спасение от такого человека – и ощущение невыносимой тягости. Не любит? Ненавидит? Человек, который когда-то клялся в любви, теперь просто отказывается от тебя. Легко говорит, что ему нужно разобраться со своими проблемами, и ты пока что мешаешь, отойди. Как это возможно?       Противоречия, добивающие до ничтожности. Невозможность оставаться одной. Вечная тошнота от боли и расцарапанные стены.       Пятый день. Идея. Слезы, доведенные до отчаяния. Потребность вернуть собственную безопасность. Письмо. Надежда.       «Любимый, как дела? У тебя все в порядке, как ты? Я очень по тебе скучаю. Прости меня еще раз.»       Надежда – такая сладкая, теплая, тонкая. Делать первый шаг трудно, нужно проявить мягкость.       Прочитано – счастье. Ожидание. Минута. Пять. Десять. Час. Конечно, нужно время, чтобы остыть и ответить без грубости. Два часа. Может, решил пройтись, чтобы все обдумать? Три. Пять. И вечная тишина.       Нет. Никакого ответа не будет. А может, и никакого «обратно» не будет...              Троеточие... Да, троеточие. Так и закончим. На сегодня все. Дина откинулась на спинку стула, лениво потянулась.       Рука бездумно потянулась к телефону, голова затребовала дофамина. И самое гениальное решение, от наплыва воспоминаний выкинутое мозгом, было здесь и сейчас открыть соцсеть бывшего, о котором Дина только что и писала. Это было влечение, потребность узнать, с которыми невозможно было бороться. Ну что там? Да, в целом ничего нового. То есть что-то про кино, что-то про работу. Он определенно жив и даже чем-то интересуется... но свою личную жизнь он никогда в сеть и не выставлял. И на что она рассчитывала? Иллюзия поддержания связи.       Дина раздраженно откинула телефон. Затравленный ужас, который она старательно вытаскивала из себя на бумагу – это была некая идея самолечения, выписать все эмоции, поместить их вне себя, чтобы забыть об этом окончательно – сидел под кожей, пробегал мурашками и сдавливал мышцы, особенно рук. Теперь к ужасу добавился гнев. Даже скорее не вполне внятная, переполняющая и очень энергичная эмоция. Её хотелось выпустить. Тут словно подошли бы и слезы, и маты, но этот давящий огонь в груди (впрочем, кисло-сладкий) требовал куда-то приложиться.       Девушка резко встала со стула и быстро схватила минимум вещей, чтобы пойти на пляж, к Нике. Уже через минут семь она, появившись на горизонте маленькой фигуркой, махала ему рукой и шагала по мягкому песку, пока тот, отряхиваясь, вылезал из воды.       – Привет! Какими судьбами! Писать надоело? – радовался молодой человек, подходя к ней вплотную, чтобы и поцеловать, и намочить. Дина была совсем не против.       – Ну типа, – ухмыльнулась она и, бросив вещи на лежак, потащила его обратно в воду.       Песок проседал под ногами и приятно рассыпался между пальцами. Вода была еще прохладной с ночи, что бодрило. Сквозь толщу волн на дне блестели и танцевали ракушки, камушки и стекляшки.       Ника, счастливо улыбаясь, шел за ней. Его ничего не тяготило в тот момент, он мог лишь наслаждаться голубизной неба, синевой воды и теплым солнцем, играющим на волнах и так нежно их двоих обнимающим. А вот Дине страстно хотелось движения.       – Опа!       Когда они зашли примерно по пояс, девушка без объявления войны вдруг обрызгала парня мастерски запущенной волной.       – Ах так! – ошарашено воскликнул Ник. – Ну, смотри.       И завязалась шуточная борьба. Капли блистали драгоценными камнями на свету, теплая вода окутывала кожу, даря нескончаемый поток ощущений, мокрые волосы лезли в глаза. Они бегали друг от друга, окатывали водой, кричали что-то невнятное, но радостное. Дина смеялась как сумасшедшая, со всей силы легких и так громко, как, казалось, только могла – но все эти усилия съедал ветер и шум моря. Вот оно. Вот оно – то самое напряжение. Вырвать из себя это чувство затравленности чем-то таким – таким сладостным, таким изматывающим. Ведь говорят, что за смех и гнев отвечают одни и те же группы мышц на лице?       Когда они вышли на берег, Дина без сил первым же делом упала на лежак.       – Ты моя радость! Устала? – нежно заворковал Ник и уселся на песке рядом, у её глаз. Он минуточку внимательно посмотрел, поцеловал в нос и добавил: – Тебе принести чего-нибудь попить?              – Мне? – сонно отозвалась Дина. Она была сосредоточена на том, чтобы катать в теле тяжелое, грузное ощущение измотанности и прислушиваться к нему. Прислушиваться к тому, что за ним не проступало никаких других чувств. – Да, я бы хотела воды.       – Холодной, да? Сейчас схожу. А, может, чего-нибудь еще? – Ника встал на ноги.       – Нет, спасибо.       Через пару минут тот вернулся с двумя холодными бутылками и мороженым в стеклянной креманке, беспечно добавив:       – Если ты не будешь, я съем.       Съели они напополам. Дина уже сидела, отойдя от первой усталости, и всматривалась в Ника. Тот лежал на шезлонге, откинув голову, закрыв глаза. Она так его любила. Каждая его частичка вызывала в ней восторг – а это был верный признак. Сейчас его ленивая фигура так шла ко всей этой атмосфере пляжа и моря, деревьев неподалеку. А она так остро чувствовала, что «шла» к нему – что находится в правильном месте.       Дина подсела к нему на лежак и аккуратно наклонилась над ним.       – Никочка, – позвала она.       – Да, любовь моя?       – А ты как, сильно устал?       – Нет, нормально. Ну так, разморило, скорее.       – Ты чего-нибудь хочешь?       Он с интересом на неё посмотрел и покачал головой.       – Нет. Есть разве что.       Дина наклонилась за телефоном.       – А уже обед скоро. Пойдем?       – Пойдем.       Они поцеловались и стали собирать вещи.              Ответ       Десятый день. Никто уже не ждал, что ответ о паузе придет в срок. Предполагалась отсрочка до конца выходных.       Но вот, ленивое, привычное действие в телефоне. И что-то отсутствовало на привычном месте. На личной страничке испарилось – безмолвно, безучастно – присутствие одного человека. Что в переводе на слова означало: «я не хочу следить за твоей жизнью, я не хочу её видеть, я не хочу видеть тебя».       Гнев. Нет, попросту бешенство. Она летела по улицам города, не замечая ничего вокруг себя, зло бормоча сожаления о собственной ошибки под нос. Она залетела домой, она, еле сдерживая гнев, написала снова – потребовала разговора. Ей так было необходимо уже поговорить, уже все расставить по местам, встретиться, установить ясность. Она путалась и тонула в этой сети из неразрешенных вопросов и объяснений. Она была готова к боли, что он причинил бы ей в последний раз, но поставить точку, но сказать свои последние слова, уговорить на ту концовку, которая ей была так нужна – без злобы, по-взрослому...       Ответ. «Да говорить в принципе не о чем. Я подумал и понял, что не смогу соответствовать твоим требованиям. Уверен, ты найдешь себе того, кто будет дарить тебе подарки, конфеты (между строк – как это делал я), слушать тебя, подбирать слова и уж точно не будет ставить себя выше тебя. Остается вопрос, как работать вместе. Но если ты хочешь, я готов.»       Туповатое ликование. Да, именно этого она и ожидала. Ужас. С ней же только что порвали. Сообщением. Жалкие буквы в телефоне перед ней прямо сейчас говорят, что она больше его не увидит. Она не сможет сказать все, что хотела, она не получит объяснений, извинений, человеческого отношения. Живого разумного разговора, в котором с человеком можно было вступить в контакт. Это последний плевок, исполненный желчи в её сторону, и последний гвоздь в крышку гроба, утверждающий финально и безапелляционно, что Она. Во всем. Виновата.       «Мы можем встретиться для этого разговора?»       Прочитано. Тишина. Час. Два. Десять.       Она вновь не услышана. Она больше никогда не будет услышана. Это конец, перед которым её поставили как будто постфактум...              – Любовь, – за этим словом последовал глубокий, тяжелый вздох. – Что это такое?       – Тебе сбегать в ларек за лавиз-кой?       Прыснувший смех.       Вечер одного летнего дня. Большой коттедж, его первый этаж. Приглушенно горели торшеры, на журнальном столике толпились закуски. Кресла, диван, стулья, поставленные условно в круг для компании, что теперь весело общалась. Это были Дина, Ник и их друзья – они все вместе приехали на эту базу отдыха, сняли каждый по коттеджу, а вечерами собирались в самом большом за рюмочкой чая, чашечкой вина и разговором. Преимущественно они все были из творческих профессий – во всяком случае, основные Динины друзья – поэтому чаще всего на таких встречах обсуждались искусство, философия и прочие возвышенные материи.       – Нет, ну разве вопрос не остается актуальным? – стал настаивать на своей правоте Дима, явный любитель философских бесед.       – Он зает как старая пластинка.       – И что с того? – не унимался тот. – Нет же никакого определенного ответа, в конце концов. Мне кажется, что не каждый даже сам для себя находит ответ.       – Ну, ты не в той компании, что не имела бы мнения на этот счет, – фыркнули издалека.       – Ну почему, я никогда не задумался над определением, – вдруг согласился Миша. – Чтоб прям словами.       Он был мужем одной из Дининых подруг и прямого отношения к творческой когорте не имел – он, кажется, был программистом.       – Вот видишь, – Дима театрально распростер в Мишину сторону руку. – Мнения, мнения, хочу мнения.       – Любовь – очень разделяемое в зависимости от гендера понятие, – заявила с дивана Аля, чуть ли не с неким раздражением врываясь в общий разговор. – От женщины любовь – это «хранить очаг» и быть рабыней как бытовой, так и сексуальной. А мужик...       Это была девушка с элегантным маникюром, в самой модной одежде и полная решимости – дизайнер.       – Аллочка, я тебя не спрашиваю о стереотипах. Почитать цитатник я бы тоже смог. Я прошу свое виденье, – мягко возразил Дима.       – Мое?       – А что ты так боишься быть оригинальной?       – Дурак. Мое так мое, – Аля еще более решительно тряхнула головой. – Женщина в отношениях должна принимать – восхищение, заботу, подарки. Прежде всего принимать. А потом она отдаст втрое – и заботой, и поддержкой, но только в тех случаях, когда это будет исключение из общей вереницы её холенья и лелеяния. А мужчина должен это все обеспечить.       – Ой, какая повесточка пошла... – затянул мужской голос откуда-то.       – Что, неприятно? Денег жалко?       – Вопрос вообще не про деньги.       – А почему мы низводим мужчину до функции? У него не может быть своих проблем, переживаний, представлений о вопросе?       – Мужчина должен быть опорой...       – А можно вставить комментарий к требованиям к мужикам? – вдруг с каким-то азартом и хитренькой улыбочкой подняла руку Дина. Получив кивок от Али, она добавила: – Еще – не ссать быть мужчиной. Но не в смысле, по паспорту, а несколько по-другому. А то, простите, гомункул получается.       – Динка! Ну, ты в своем репертуаре, – Аля заливисто захохотала.       – Тружусь.       – Дин, а у тебя будет свое мнение по теме? – воспользовался ситуацией Дима.       – О любви? – Дина задумалась. – Да черт его знает. Любовь – когда вам так спокойно и... правильно, что ли, друг с другом, что море по колено. Как-то так.       – Принято. Еще ставки, дамы и господа?       – Ты нас оцениваешь, что ли? Как в квизе?       – Да что ты!       – У меня есть что сказать, – заявил о себе высокий и длинный молодой человек.       – Давай, Алеш, жги.       – Любовь, – начал он медленно. – Это стопроцентная апроприация при безграничном уважении. Это полная ответственность без единого права.       – Как же – без прав? – искренне поинтересовалась Поля.       Это была небольшая такая девушка, вся в принтах с цветами, в обвесах – помощница Али и жена Миши, весь разговор наблюдательно молчавшего.       – Без прав.       – Не, ты поясни, – попросил Дима.       – Ну, разве человек получает право целовать своего любимого или любимую? Если этот любимый откажется, долг человека – принять это беспрекословно. Это скорее возможность, которая сильно зависит от ситуации – право так не работает. Правом сам человек распоряжается. А если любовь будет работать как право, она превратится в насилие.       Леша говорил спокойно, сложив руки на подлокотнике кресла, и даже особо не шевелился.       – Все равно не понял.       – А причем тут вот это... отсутствие ожидания взаимности партнера? Ну, я так интерпретировала фразу «без прав».       – Ну, в каком-то смысле верно. Взаимность, ответное движение – это обязанность партнера, но не право любящего. То есть ты в первую очередь приносишь всего себя в дар (замечу в скобках, что в дар – дар не предполагает ответной платы), а вот получишь ли ты что-то за это, уже находится вне зоны твоего контроля или чего-то, что тебе долженствует.       – А если партнер не даст этого в ответ? Ну, не будет взаимности? Или будет, но он будет стараться явно меньше, – сыпала вопросами Поля.       – Это выбор. Если человек любит – все равно принесет эту жертву, его никто не отговорит. Другой вопрос – полюбил ли он правильного человека. И тут уже дело каждого – выбрать себя или любимого.       – Лучше выбирать себя, – фыркнула Дина поверх бокала вина.       – Как цинично.       – Ник, вот как ты это терпишь? – с укоризной добавил кто-то.       – Этот интеллект? Наслаждаюсь им, – нагло и совершенно довольно заявил Ник и приобнял Дину. Та хихикнула.       – То есть, подожди, Алеш, ты вот так легко признаешь, что любовь глупа? И можно любить того, кто тебя не любит, и стараться, и проч.? – поспешил вернуться к разбирательствам Дима.       – И слепа, и глуха, и до бесконечности, – кивнул Леша. – Это плохо? По-моему, это просто факт. Люди вообще существа недалекие.       На последнее заявление где-то одобрительно кивнула Аля.       – А если другому человеку не нужна эта «жертва»?       – Ты имеешь в виду, совсем не нужна? Не нужна сама любовь?       – Да.       – Тогда это эгоизм. Суть этой «жертвы любви» не в том, чтобы надавать другому сверх нормы и отличиться, что-то доказать. Суть, как я уже говорил, в апроприации. Твои желания – мои желания. Задача – выполнить их, поставить их выше своих личных – хотя бы частично – а не встать в красивую позу. И если желание любимого человека, чтобы ты его оставил, – что ж, как ни избито звучит, «если любишь – отпусти».       – Лешечка, ты меня прости, но ты говоришь как мать, – вдруг вставила Дина, как только тот договорил.       – В смысле?       – Да правильно, пусть мужики хоть для кого-то побудут родителями, – поддакнула Аля.       – В прямом, – Дина посмотрела на него тяжелым, чуть пьяным и невеселым взглядом. – Как простая мама говорит о любви к ребенку – потому что ребенок реально ничего не может дать взамен. Мать бесправна в любви к ребенку. Который еще потом на выходе уйдет от неё, чтобы жить с другими людьми. А человек человека уважать должен. И ты не будешь уважать другого, не уважая себя.       – Ты любишь какой-то другой любовью? – по-доброму улыбнулся Леша.       – Нет, – Дина опустила взгляд.       – Вот и все. В моей системе элемент уважения находится в выборе уйти. Но тот, кто достоин любви, почему не достоин безусловной?       – Это очень красиво, а руку на пульсе все равно нужно держать, – погрозила пальчиком Аля. – Нет гарантийного срока, по которому ты понимаешь, что вот этот человек достоин, а этот нет.       – А если всю жизнь закрываться...       – Не будет так больно.       – Нет, ребят, вы щас поругаетесь, – отрезал Дима, которому не понравилось, как пошел разговор. – Давайте другую философскую тему поднимем.       – С каких пор ты боишься ссор?       – Про погоду! – вскинулась Поля. – Какая завтра погода? Мы пойдем уже в грот или нет?       И общий разговор потек в другое русло – мысленно куда-то туда, по дорожкам и тропикам территории базы отдыха...              Вторая попытка       Надежды нет никакой. Просто подумалось, что нужно же что-то сказать в последний раз. Её ведь в этом никто не ограничит.       «Я хочу, чтобы ты знал: я не согласна ни с чем, что ты написал про "мои требования", и очень грустно, что ты решил все за меня. Ты для меня слишком дорог, чтобы так легко отказаться. Поэтому я очень надеюсь, что, может быть, когда-нибудь ты все-таки со мной встретишься – чтобы сохранить хотя бы человеческий контакт. В конечном счете нам нет смысла расходиться врагами.»       Прочитано в ту же минуту. Ответ и не предполагался.       И тут начинается площадка переживания боли. В трех кругах, по которым мозг колесил с особенным удовольствием.              Незрелость       Первый круг.       Как? Как это возможно! Она была уверена, убеждена, что эмоции отойдут, раненое эго отступит, к штурвалу вернется разум. Хорошо, если не разум – если бы разум был достаточно силен, всего могло бы не произойти – тогда мораль. Нельзя выкинуть человека, как мусор. Хорошо, если не мораль, которая уже один раз подвела, то простая выгода. Он же так долго и упорно сам рассказывал, какая она красивая, умная, как она его понимает, как он счастлив, что она так к нему относится, так его любит, как ей хватает разума взрослее многих взрослых относиться к самым разным темам – будь они между ними или вне. Он восхищался столькими, даже ей доселе неизвестными достоинствами. А теперь просто отказался. Как будто не он говорил это все. Да и как это могло быть допущено им самим? Как он рассказал об этом своим родителям, которые тоже её любили, друзьям, коллегам? Как ничего его не остановило? Да как вообще он сможет найти хоть что-то, хоть отдаленно похожее на неё! Она была так близка к нему по интересам, ценностям, интеллекту...       Это так на него непохоже! Эта недальновидность, глупость. Этой жестокости никогда в нем не было! Это просто не тот человек, которого она знала. Это ощущается как предательство. Так до головокружения хотелось кинуться на него с упреками, заставить вспомнить все, что он сам про себя говорил..!       Временами её охватывало ощущение, что он просто ребенок. Он просто испугался разговора. Он так безжалостно её выкинул именно затем, что не смог бы в противном случае выдержать честного разговора о чувствах – это больно и страшно. Сбежать действительно проще. А почему он во всем её обвинил? Потому что не смог взять на себя ответственность. Это тоже очень страшно. И тоже в тысячу раз проще обвинить другого. А ведь в случае с разговором надо было бы признать ответственность за собственное некрасивое решение, назвать вещи своими именами, выслушать эмоции другого человека, извиниться в любом случае, ведь все те клятвы, что он приносил, он же теперь забирает – конечно, это слишком много. У него же всегда были ой какие проблемы с тем, чтобы признать свое несовершенство хоть где-то внутри отношений. И это, к сожалению, был не нарциссизм, а очень даже наоборот. Это была какая-то убийственная незрелость. Почему же он испугался всего перечисленного? Ответ был вне зоны доступа. Но в литературе принято считать, что такие люди пугаются близости, любви и потери любви.       Но одна эта мысль её не спасла. Ей так хотелось отобрать у него что-то (нечто нематериальное, а оттого загадочное) и просто сделать, как надо. Ей было так очевидно, как нужно поступать и при примирении, и при расставании, чтобы не причинять столько боли... Она видела перед собой какую-то мучительно глупую ошибку и так хотела её исправить!       Отсюда её выворачивало такое нервное желание все-таки стать приятелями. Ведь это правильно! Ведь так, даже если не будет никакого разговора по душам и поставленной точки, если не будет просто ненависти, будет настолько правильнее, легче, красивее! Но нет, позже, когда они общались по переписке о работе, он вел себя подчеркнуто нейтрально, словно они никогда не любили друг друга, не клялись друг другу, не проводили столько времени рядом, не знали столького друг про друга! А как будто действительно она была виновата. Это так убивало, это так выкручивало. Словно ножи, идущие по дереву рваными насечками.              Следующий день.       Теплый воздух, насквозь пронзенный чуть сладким ароматом нагретой травы. Море, плескавшееся вдалеке, отдавало влагой и солью. Одиннадцать утра, и ветерок еще освежает эту картину, давая возможность лучше различать чарующие запахи лета.       – Ай, как пахнет! Ну как пахнет! – восторгалась Поля.       Компания друзей вышла на прогулку – как раз ту самую, к гроту. Их путь лежал наверх, в горку, между величественными соснами и дубами по вполне разработанной туристической тропинке к здешней достопримечательности. Отчего-то местные решили, что пренепременно нужно раскрутить старую легенду о влюбленных, которые тайно встречались в том гроте, и воспользоваться ей, устроив из этого место развлечения. Теперь все туристы ходили туда целоваться, чтобы таким образом вписать себя в очередь на получение вечной любви.       Дорога была недолгая, но достаточно длинная, чтобы успеть насладиться видами. Девушки шли в шляпках, скрываясь от солнечных лучей, и негромко переговаривались, а мальчики все время сбегали с дорожки, чтобы подобрать палку или шишку и затеять короткий обмен любезностями с товарищами. Дина шла, разминая в пальцах какой-то листик. Он густо пах зеленью, и разрывать его упругие жилки доставляло странное садистское удовольствие.       Она была очень задумчива всю дорогу. Её растерянные глаза то напряженно щурились, то словно искали что-то на земле между травой, сухими иголками, трухой и прочим мусором, то цеплялись за перспективу искрящегося моря, что покорно ждало на своем месте, лишь больше показывая спину по мере того, как поднималась компания. И Динино состояние оставалось как-то незамеченным друзьями во все время подъема. Лишь дойдя до грота, с ней заговорила Поля.       – Дин, а чего ты такая тихая?       Она подсела к Дарье Сергеевне на скамеечку. Перед гротом была небольшая площадка, по краям которой высился лес, а с одной стороны была высажена клумба, около которой притаилась пара скамеек. Посторонних не было, и стояла относительная тишина – только умиротворяющий шелест листьев. Большинство товарищей сразу поспешило в старинный грот, но Дина захотела присесть.       – Да нет, устала просто, – ответила она. – Может, от работы.       – Я, кстати, хотела спросить: над чем ты теперь трудишься? Тот сюжет про бывшего?       – М? Ну, да, – как-то неловко кивнула Дина.       – А когда вы расстались? Прости, просто я же еще тогда с вами не заобщалась, – сыпала вопросами Поля.       – Около года назад.       – И что у вас там произошло..? – немного неловко, но с интересом спрашивала та.       Дину пробил холодный ужас, и пока она собиралась с мыслями, Поля вдруг замахала рукой.       – О, Аль! Подойди. Аля мне рассказала про твой сюжет и очень лестно отзывалась о нем, – шепнула она подруге, пока девушка направлялась к ним. – Герл, расскажи, что ты тогда говорила про Динину работу.       – Я говорила, что мне очень нравится концепт, – быстро ответила та и пристально осмотрела Дину. – А что, тут какое-то интервью автора?       – Да мне просто захотелось послушать из первых уст.       – Ну не надо, – вдруг убежденно сказала Аля. – Ты видишь, Динка замученная. Не донимай её, пошли лучше на цветы с тобой посмотрим, – она подняла со скамейки виновато оглядывающуюся на подруг Полю и добавила: – А работу я твою очень жду, Дин. Удачи тебе с ней.       – Спасибо, – пробормотала та и осталась одна.       Девушка выдохнула и нахмурилась. Она действительно устала, и написание того сюжета... В общем, как-то не подходило к отдыху. Дина становилась все дерганее, затравленнее от этих колющих и режущих воспоминаний. Надо было бы бросить все, но... Но как она могла? Бросить на полпути невозможно, да и даже если и бросить сейчас, за день-два она не избавится от этого морока воспоминаний.       – Дин, ты чего? – вдруг перед ней на корточки сел Ник и заглянул в лицо. – Все еще хандришь?       Она хотела в свое оправдание рассказать, что её тут засыпали вопросами, которые только больше расстроили её, но не смогла. Лишь кивнула.       – Ты моя бедная, – Ника просто сразу обнял её. – Хочешь, пойдем в грот?       Дина, цепляясь за его спину, прикинула, что сейчас можно только отвлечься, а пойти в грот было неплохим отвлечением.       – Хочу.       – Давай тогда вставай, – Ника поднялся и протянул ей руку. Девушка жадно за неё схватилась, как за опору. – Нам еще целоваться в нем надо. Ты же хочешь со мной вечной любви?       Молодой человек игриво ухмыльнулся, но в глазах мелькнула какая-то неуверенность, смятение. Вопрос был совсем не риторический – ему нужно было услышать ответ.       Дина рассмеялась.       – Конечно! Боже, ты еще спрашиваешь.       Она повисла на нем и напала с поцелуями – стала целовать в нос, в щеку и скулу. Ника расслабленно улыбнулся, отдавая себя под нападение. Да, это вполне то, что ему было нужно, чтобы совсем не переживать.       А Дина была так рада, что рядом с ней в этот момент тот, кто с вниманием и пониманием относится к её переживаниям. Рядом с которым она есть и любима в любом виде. Провести с таким человеком вечность? Было бы совсем недурной перспективой.              Игнорирование       Второй круг.       Тишина. Тишина, куча вопросов. Исчезновение.       Накануне. Всего за неделю до этого он признавался в любви. Он обещал, он клялся, что очень дорожит отношениями, что он хочет для неё что-нибудь сделать, уже что угодно, ему просто не хватает фантазии – за все, на что хватало, он уже взялся. Он так её хвалил – за все действия и реакции, за понимание и отходчивость. А теперь все оборвалось. И вся вина скинулась на неё. Её в мгновение ока расчеловечили.       И она осталась в тишине. Ей сказали «ты сделала то и то», и не добавили ничего. И в тишине зазвенели вопросы. Почему именно теперь такой пустяк стал критическим? Почему её «но» не услышали? Что изменилось? За что её так возненавидели? С чего так ополчились? За что такой драматический контраст? Почему на её просьбы ответить, поговорить холодно, презрительно молчат? Чем она заслужила такое отношение? В чем она виновата на самом деле?       И тишина. На все подавляющая тишина, настолько резкая, что от неё хотят лопнуть перепонки. И вина. Вина, что медленно, незаметно оплетает сердце, связывает руки. Её же во всем обвинили. Но она же, конечно, не виновата. А так ли? От её действия произошло все событие.       Безусловно, реакция другого человека – это не её зона ответственности. И во всей этой истории нет её вины, это только его несоразмерная вспышка, вызванная триггером из его прошлого, и его же прошлым обуславливаются его действия по отношению к ней, его же избеганием ответственности, его же испугом – это чистая правда. Но что делать ей?       Мозг должен придумать понятную причину, с которой можно работать, чтобы объять эту тишину – такую обесформленную, неуловимую. И как бы, что бы ни говорил разум, психика все равно тонула в луже и мокла в вине, надрывала спину от ответственности. От этого хотелось в бессилии плакать и трястись. А по ту сторону проводов на это смотрели презрительно и чуть сверху. Этого не хотели видеть, к этому не хотели иметь отношения, от этого с раздражением отмахивались.       Отсутствие. Холодная стенка, дверь, в которую можно было биться до содранных костяшек – но той было все равно. Просто отсутствие – реакции, сочувствия, сопереживания. Словно она, обвиненная и добитая, не была этого достойна. И теперь можно вести себя так, будто ничего не произошло. Эта тишина только продолжала перекладывать на неё ответственность, в своей нематериальности выступая самым активным и агрессивным участником процесса. Он же поступил правильно: он защитил себя и свою честь, от той, которая так его любила, а в конечном итоге так оскорбила. Ведь это она, в его глазах, его обманула и предала – он же так рассчитывал..!       Недостойна. Она недостойна. У неё отобрали любовь, потому что она больше не вписывается в критерии, чтобы её получать. Если верить последним прозвучавшим перед тишиной словам, то она «слишком много требует». То есть любовь могут забрать? Любовь надо заслуживать, добиваться, отбирать? У человека, который клялся в этой любви? Бред, бред, истекающий кровью, заставляющий голову так болеть. Ведь это так не работает, а оно случилось!       И вся эта вина, вся её ценность, поставленная под сомнение, так выли при прочих контактах. Они общались по работе – и это было так плохо, так неправильно. Во всех письмах, в каждой букве и строчке она с замиранием сердца боялась найти очередное оскорбление, очередной укор, холод. Она боялась найти именно подтверждение того, что она боялась услышать – ненависть, обвинения в глупости, перекладывания вины. И тряслась до тахикардии от простых дурацких писем, словно за углом уже стоит саблезубый тигр, словно они этим тигром и были. А каждая буква как назло тянула пустотой. Все, все контакты были такими нейтральными. Словно и тут игнорированием проблемы, их истории, их чувств, наказывали. Последовательно вдавливали в землю. Будто она уже и не человек вовсе.       Душно. От этого задыхаешься и бледнеешь. Хотя в то же время это ощущается как ожог – но не от чего-то горячего, а от чего-то очень холодного. Это жжет, сначала так остро, а потом так ноет, и ни капли не затихает и не затихает. Потому что тишина не может замолчать. Как бесконечность кончиться.       И в этой бесконечности все теряется – ты сам в своих глазах, со своими ценностями, идеалами и представлениями о себе, теряешься. Становишься такой же невидимкой. А из-за этого хочется прокричаться. Хочется докричаться.       А в ответ тишина.              Дина дописала последнее слово, и на стол рядом со страницей упала слеза, разбившись лужицей. Писать все это, такими словами – черт возьми, это точно мазохизм. Вспоминать и систематизировать все оттенки чувств было похоже на разделывание скальпелем каких-то внутренностей в груди. Но не напрямую, а через память, что сильно притупливало нож, превращая его скорее просто в заостренную палку.       И чем больше Дина об этом думала, тем больше она погружалась в этот капкан неразрешимых вопросов, нераспутываемых ситуаций. Теперь она постоянно думала о том времени, тех отношениях. Какие были моменты, как надо было себя повести, в каком жалком положении она оказывалась. И вязла, вязла в беспомощности, в осознании, что не могла с ними со всеми справиться, как бы сейчас ни придумывала правильные сценарии. Все все равно останется без изменений, никакого реванша, никакой вендетты. Она словно оттого и переписывала в голове эти моменты, желая найти идеальные ответы – чтобы хоть как-то вернуть себе устойчивость, отменить эту пронизывающую беспомощность. Но это был лишь обман.       Ей было так стыдно, что она все это допустила. Нет, не расставание. А саму любовь. Ладно, влюбиться ей никто не запрещал. Но не среагировать на все звоночки, так терпеть все притеснения. Из-за чего? Просто из-за того, что она верила, что перед ней находится настоящий человек, который испытывает настоящие, здоровые эмоции и говорит правду. Ей было так стыдно, что она так в это ввязалась и не уберегла себя от такой боли – он ведь столько обещал, она даже не думала, что эти отношения кончатся, тем более так быстро, тем более так внезапно и мимо неё. И именно что не думала. Какая дура...       Дина уже рыдала, закрыв лицо руками, тихо складываясь пополам. Её всю скрючивало этими спазмами, всхлипами, что резали изнутри, что жгли глаза. После первой захлестнувшей волны девушка попыталась успокоиться – нашла салфетку, вытерла лицо, стала обмахиваться руками, чтобы остудиться. Ну, накатило, бывает. И тут в комнату вошел Ник.       – Тыковка, а ты не виде...       На него испуганно взметнулись два красных от слез глаза. Дина бы не хотела вешать на него свои эмоции, она бы не хотела, чтобы её застали в таком виде, но это произошло, и она могла только растерянно на него смотреть.       – Тыковка! – тут же вскинулся Ника. – Тыковка, что случилось, милая?       Он подлетел к ней и первым же делом её обнял. Девушка вцепилась в него и лишь нервно постучала пальцем по своему блокноту, уткнувшись носом в его плечо и крепко зажмурившись. Ника знал, что эта писанина страшно расстраивает Дину – но что он мог сделать?       – Пойдем на диван, – ровно и как-то твердо сказал он.       Они так и поступили, сели и сплелись в какую-то причудливую фигуру. Дина вновь положила голову ему на плечо, а Ника обнял её ноги.       – Диночка, ты скажешь, что случилось? – начал молодой человек ласково и погладил её по голове.       – Я... – Дина всхлипнула. – Да я просто, ну как-то не взошло...       У неё плохо получалось говорить. Казалось, что какой-то ком или спазм сидел в горле и не давал правильно дышать, давил, сдавливал.       – Ну, все в порядке. Все в порядке же? – на вопрос девушка кивнула. – Ну вот, сейчас отпустит. Ты моя хорошая...       Он продолжал гладить её по голове и приговаривал что-то ласковое, даже неважно что.       – Знаешь, – вдруг сказала Дина, когда слегка подуспокоилась. – Мне иногда становится страшно, что ты исчезнешь. Я абсолютно тебе верю, не подумай. Но ведь всегда есть такая вероятность, что что-то пойдет не так, и ты решишь уйти, ведь у тебя есть это право...       – Тише, я обещаю, что... – мягко возразил Ник.       – Нет, не обещай, это не то, что можно обещать...       – Дин, ну даже если что-то случится, – вдруг четко сказал он прямо у неё над ухом. – Ты же понимаешь, что я тебя не брошу. Я не исчезну.       Дина вся сжалась и ничегошеньки не ответила. Она хотела в это верить, она хотела это услышать – и получила это. Другой, конечно, вопрос, насколько этим словам вообще, по жизни, в безвоздушном пространстве можно доверять.       Последние пару дней она думала о том, что тогда сказал Леша на общей встрече, когда они обсуждали любовь. Вот эта безусловная любовь, абсолютное доверие – Дина любила именно ей и так жестоко ошиблась. Однако сейчас ею же любила Ника – и постоянно боялась. Как совмещать это полное, всеобъемлющее чувство с вероятностью, что глаза могут ошибаться, а тебе – наврать с три короба? И Дина раз за разом приходила только к одному ответу: не пропадать в любви с головой сразу. Не свято верить, что любые отношения с чего-то те самые и продляться хотя бы «долго», что уж там говорить о «вечности». Всегда, прежде всего, думать о своем комфорте и устойчивости, никогда не опираться на человека слишком сильно, не жертвовать ради него ничем. Просто быть с ним, если тебе хорошо или по любым другим причинам, что бывают в жизни. Только когда пройдет достаточное время, чтобы удостовериться хоть в чем-то, только тогда можно за реальную цену этого человека делать для него какие-то жертвы.       И на самом деле, сейчас Дине так не хотелось во всем в этом разбираться. Она цеплялась за плечи Ника, она верила каждому его шороху и только повторяла про себя, что он слишком хорош, чтобы быть правдой. И именно поэтому она планировала наслаждаться этим каждую секундочку – только здесь и сейчас.              Обрыв       Третий круг.       Вырванность. И ошметки человека, прилипшие к оторванным от него частям жизни.       Сначала прошлое. Столько сказанных слов любви, казалось, такие честные взгляды, первые прикосновения, рассказанные истории, признания, вера. Все места, в которые вы успели сходить. Каждый пережитый вместе момент. Каждый чертов предмет, который хотя бы на мгновение имел отношение к тому самому человеку. Все это строило мир. Это было миром на определенном этапе. И вся суть в том – что это никуда не делось. Это находится там же, где и было. Часть этих событий были прошлым и месяц назад, и вчера и сегодня. Через этот мир был достроен ты сам, этим опытом ты в каком-то смысле сформировался. Пусть где-то и на самую малость. Вся разница в том, что теперь этот мир стал адом. Теперь каждая секунда из целой истории – это бесконечная боль, которая вступает в открытую конфронтацию с настоящим, подчеркивая пропасть, лежащую между ними. Подчеркивая, что тогда было то, чего нет сейчас. Например, всей этой невыносимой упомянутой боли. Это заставляет тебя воевать с собственной памятью, опытом, а значит, с частью тебя. А так не хочется воевать с собой! Но нет сил смотреть на подарок, нет сил смотреть на ту вещь, которую купил когда-то тогда, нет сил осознавать, что эту одежду трогали те самые руки, что на этих диванах сидел тот самый человек, по этим улицам вы ходили, держась за руки, а эти стены слышали все клятвы. И с этим ничего нельзя сделать. Прошлое нельзя изгнать целиком, как бы ни хотелось его зацензурировать, вымарать, вычистить. Голова не будет тебя жалеть и рано или поздно все равно бросит тебе в ноги все эти умершие моменты, где вы были счастливы. И напомнит про каждый предмет вокруг. Потому что это и есть часть тебя, от которой невозможно убежать – как от собственной ноги.       Потом настоящее. Все привычки. По каким дням вы встречались, какими маршрутами ездили друг к другу, как переписывались, что рассказывали, как говорили слова любви – все в топку. Глаза боятся, руки помнят, а применить это некуда. Часть оперативной информации, навыков, умений, действий, доведенных до автоматизма, просто больше не-нуж-ны. Часть тебя, вместе с твоим опытом и прошлым – не-нуж-на. Начинай все сначала, строй новое.       Будущее. Обещания. Планы. Ты доучишься, и я сделаю тебе предложение. Будет лето, и мы поедем ко мне на дачу, на море, во все твои любимые места, поживем вместе. Я заведу ради тебя собаку, чтобы ты приезжала и играла с ней. Я хочу от тебя детей. Я хочу работать, добиваться чего-то, каких-то высот и всегда помнить, кто был рядом, что ты была рядом и помогала. И я абсолютный, безоговорочный (возможно, патологический)... врун. Как там было? Все в топку? Ну, специфика в том, что этого вообще еще не произошло. Это, даже если захочется, не сожжешь. А в груди будто что-то все равно горит... Глупость же. Ну и что, что это было частью твоего представления о реальности и это в любом случае воспринимается, как если бы посреди шоссе ночью в лесу в дождь выключились бы фары автомобиля? И на всем, на каждом несбывшимся слове, которому она поверила, ошметки её кожи...       Наконец, его жизнь. Зачем теперь знать, что какой-то человек на планете Земля любит сакуры, Японию, собак, Босха, твою красную юбку и белую кофту, ездил в определенном возрасте в такие-то страны, хотел этой зимой покататься на ледянке, ест вот эти конфеты, живет в квартире, которую ты детально представляешь, ходит в такие-то магазины, работает в таком-то месте, ездит туда по такому-то маршруту, работает над таким-то проектом или выглядел определенным образом, который ты до последней черточки помнишь, у тебя в квартире. Зачем знать, как звали его умершего пса, в какой деревне дом его родителей, каким парфюмом он пользуется и сколько от него осталось, как выглядит его колонка, в какой вагон поезда нужно садиться, чтобы выйти на его станции у правильного выхода, и что ваш чат закреплен у него первой строчкой в мессенджере. Иначе говоря, зачем знать в деталях жизнь одного какого-то человека? Который теперь стал «каким-то». А вот она знала. И это было одной из самых болезненных вещей, от которых хотелось надсадно выть. Ведь она знала даты, в которые он сдаст этот проект, когда он пойдет на новое мероприятие. Она наверняка знала, что он поедет на это чертово море этим летом один, без неё, назло. знала не только детали прошлого этой жизни, а так же, как эта жизнь выглядела в статике – в своих местах, привычках и ритуалах – но и ближайшее будущее человека. В её голове словно жила трехмерная модель человека – во всех его нюансах – и его существования – также растянутого на три плоскости. А теперь внимание: этого человека в её жизни. Не. Существует. С каждым уходящим вперед днем информация о нем теряла актуальность, какие-то детали могли быть уже не верны, что-то могло добавиться. А она об этом не знает. И не узнает. В её голове буквально жил труп. Человек, которого нет ни с ней, ни в реальности. Только вынести уже смердящее тело было невозможно. И она была принуждена сидеть и ждать, пока кости и плоть будут разлагаться естественным путем. Тошнило. Тошнило от этого трупа в голове. Хотелось вырваться из этого прошлого, но оно уже было частью её. Это страшно. Это противно. И это так убийственно противоестественно. Точно так же, как и когда два самых близких человека становятся чужими. Даже без особой причины.       И – теперь уже точно последнее – её жизнь. Её прошлое, настоящее, будущее, устоявшийся образ существования были убиты грубым ножевым ранением. Ей надо было или строить принципиально новую жизнь, или возвращаться к старой. Вернуться назад полноценно уже невозможно. Этому мешает тот опыт, который она имеет теперь, который по-прежнему слегка её изменил. Как строить что-то с нуля – наверное, не знает никто.       И она пыталась. Пыталась отвлечься от всей этой огромной утраты, но просто не могла исторгнуть из себя это полностью. Теперь ей казалось, что на определенный промежуток времени она находилась в каком-то зазеркалье, в котором все было странно и слегка ненатуралистично. И вот вроде она из него вырвалась к своей, любимой, настоящей жизни, она в безопасности. Но все равно теперь на мир она смотрела через опыт этого зазеркалья, воспринимала вещи вокруг себя со знаниями, унесенными из зазеркалья. Это не давало вырваться оттуда, освободиться. Оставалось только признать, что это произошло, что эта боль находится с ней в этой комнате...       Во всем этом она постоянно пугалась тени. Одной. Но которая постоянно её преследовала. Тени человека, который её ненавидит. Она могла сколько угодно объяснять себе, что на самом деле его поступок – это его ответственность, что она должна смотреть на это как на избавление, на помощь судьбы. Но осознание, что где-то есть человек, что столько для неё значит, который убежден во всем, чего она боится – в её виновности, в своей злобе и прочее – что это перечеркивало любые ростки рациональности. Это надо было признать, и это было слишком многим, чтобы признать. Это было балластом.              Так она и оставалась одна. С ощущением, что её засунули в комнату с мягкими стенами, в которой она могла биться сколько угодно, но это не давало никакого результата. Буквально в бессилии. С ощущением, что у неё отобрали шанс. На что? Да на что угодно. Попытаться сделать хоть что-то. В идеале – шанс построить отношения. Побороться, продержаться в них подольше. Построить. Как минимум – получить признание, что это полностью его решение и она не несет за это ответственность. С ощущением, что её унизили. Что у неё была самая большая драгоценность в мире – любимый человек, который любит в ответ – а потом её грубо забрали за какую-то фиктивную оплошность. И мало того – нет – решили потом понаказывать вдолгую холодом и игнорированием. Со страхом, как дальше двигаться. Ей казалось, что она встретила идеального мужчину, полностью попадающего в её критерии. Так и еще и делающего для неё все. А «все» было до первого «меня не устроило твое поведение». А главное, её оставили со злейшим врагом – чертовой головой, которая по антигуманным причинам находила безопасность в болоте с болью. По кругу днями, неделями думать только об одном – потому что это «одно» такое знакомое, привычное. И что, что оно вызывает такую боль. Зато это не новое. Все новое – страшное.              Снова вечер в том самом большом коттедже. Снова диван и кресла расставлены в круг. И за окном в этот раз остатки дождя, лениво балующиеся бахромой капель на карнизе.       – Я отчаянно настаиваю, что эта тема заслуживает углубления. Какого-то исследования... обсуждения, может быть, – размахивая бокалом вина, заявил Дима.       – Не, ну ты опять туда же.       – А что? Вечно я тебе не могу угодить, – тот цокнул и обиженно плюхнулся на диван.       – Категорически не можешь. Ты как будто хочешь всех стравить.       – Ну, неправда, – кинулся кто-то в защиту Димы.       – Вот! Слышишь, что другие говорят?       – Ой, ребят, что вы раскричались, – с крайним раздражением одернул их Ника.       Они сидели с Диной в обнимку на диване, оба с такими хмурыми выражениями лица. Могло показаться, что они поссорились, но то, как они прижимались друг к другу, явно говорило об обратном.       – А тебе-то мы чем не угодили? – совсем уж расстроился Дима.       – Хорошо, другой вопрос, – вдруг решила смодерировать ситуацию Поля. – Как вам сегодня вода в море? Мне показалась холодной.       – Очень!       – Это было просто фиаско. Вы представляете, приходим мы с Лешей на море, ну я там что-то раскладываю из вещей, а он поперся сразу воду пробовать. Так я кидаю рассеянный взгляд на него в тот момент, когда он заходил в воду, а Леха как вспрыгнет. Вот эта махина под два метра ростом отпрыгнула, как кошка от воды!       – Она реально была очень холодная. Это утром было, – смущенно улыбнулся он на рассказ своей жены.       – Ой, Леш, понимаю. Я чуть не взвизгнула, когда пошла сегодня купаться. Что случилось-то с водой?       – Да банально ночью холодно было, а утром солнца не было. А тем более теперь, когда есть дождь.       – Просто ужасно. На что мы тратим наш отпуск.       – Ну вот да, сегодня неудачно получилось. А так надо ходить куда-то на культурные мероприятия под крышу в такие дни.       – Сегодня в здании, где ресепшн, кино показывали.       – Или как мы в грот ходили.       – А как вам, кстати, наша прогулка? Понравился грот?       – Смешной.       – Я считаю, за ним недостаточно ухаживают – вот эти надписи «здесь был Вася Пупкин» однозначно были лишними.       – Но там живописно. Я сделал пару оч хороших фото.       – Ой, да, Вить, а кинь мне потом эти фотографии, я хотел поскетчить, может, акварельку сделать.       – Так на пленере лучше!       – Мне пофиг.       – Кстати, о творчестве, – энергично вставила Аля. – Дин, как там твоя работа? Дописываешь?       – Аля очень ждет, – по-доброму хмыкнул Миша. – Все уши прожужжала.       – Оно того стоит.       – Практически, – ответила Дина. – Осталась одна глава.       – Замечательно!       – А может, ты нам почитаешь? – поинтересовался Дима. – А то ты только Але давала.       В вопросе не было ничего такого. Дина иногда читала друзьям вслух то, что сама написала, и навык артистичного чтения был у неё развит в совершенстве. Товарищи категорически настаивали, что ей надо участвовать в записи аудиокниг.       Поэтому сейчас Дина молча и спокойно высвободилась из объятий Ники, достала из сумки, что валялась тут же на полу, свой красный блокнот, и её глаза заскользили по прыгающим строчкам, выведенным собственной рукой. Дина без предисловий начала читать вслух последнее, что написала:              Припоминание       Душно, душно. Нет, не в том смысле, не открывай окно. Скучно. Вечер, гости, елка. Горит лампа, неловкая, вырывающая жилы тишина. Слова, совершенно понятные, которые должны принести радость, висят удушающим пластом в воздухе. Никак не могут разродиться. Ими можно задохнуться. Поцелуй и выворачивающий кишки нерв. Лишь бы это кончилось. И разойтись. Пусть это неправильно.       Оба развернуты до костей. И так невыносимо хочется закрыться. Даже не закрыть себя – да к черту, пусть смотрит. Хочется закрыть глаза и не видеть, не видеть того, что напротив. И это противоречит всему, и что с этим делать! Лишь бы это произошло, а дальше стерпится. Мне не сложно, ему... Это легче, чем отстраняться, испытывая за это вину, и разбираться с собственным неприятием.       Снова вечер. Конец дня, недели, разума. Действие. Досада. Я же просила этого делать, как так! Черт. Что? Ты обиделся? Я не ценю то, что ты для меня старался? Но ты же сделал то, что я просила не дел— Так, если я говорю, что мне это неприятно, этого достаточно, это не вопрос, который нужно обсуждать. Ах, я еще и неправа, я неправильно отношусь ко всему вопросу, я веду себя не по-взрослому! А может, ты ведешь себя не по-взрослому, когда устраиваешь истерику на пустом месте? Долгие бессмысленные уговоры. Раздражение ребенка. Наконец, смирение, извинения, что кажутся искренними. Но вот только в ответ остаются пустота и ссадины. А это всего две недели отношений.       Раздражение. Раздражение, проявленное на невинный вопрос. В ответ побег. Побег, вызванный гневом, болью, а главное, паникой. Он может позволить вымещать на меня пустяковое раздражение, он даже не хочет стараться! Паника. Паника, паника – тут, внутри. И ни каплей наружу. Это только мой страх. Но там – какое-то ощущение, подозрение. И вот уже без спроса на пороге стоят с цветами и конфетами. Сначала – надежда на мягкость, подозрение на подвиг. На деле – в цветах и конфетах, как не искай и не рви, залезая в подкладочку, нет ни капли извинений. А вот во взгляде есть – требование извинений. И вот кухня. Вечер. Конец дня, сил. И нужно сидеть и объяснять, что никто не хотел ругаться, он самый лучший, а я не планировала даже намекать. На попытку объяснить позицию – мгновенное раздражение. Вновь извинения. И на следующий день – его настороженная угрюмость. И у самой никаких сил. Кража? Да, похоже.       Самый близкий и тихий момент. Это уже стало привычно. Словно только этим и можно заниматься. Хотя почему только этим? Жалко. Даже место каждый раз то же самое. Но что прячется по углам? Так тихонечко, почти незаметно. Тревога? Беспокойство? Почти паника. Волнение. Тошнота. Ощущение нескладности, собственной несуразности. Неудобности. А отсюда тяжесть. Тяжесть, накладывающаяся на чужую напряженность. Это не делает легче. И тут как-то... страшно. Не хочется это даже вспоминать. Почему?       Весна. Прогулка, парк, лавочка. Разговоры. Не самые веселые – чтобы успокоить чужие переживания. И тут – придирка. Попытка просто объяснить свою позицию, в расчете, что меня не вполне поняли, но потом – ясно. Вся цель в том, чтобы зацепиться за слова. Несправедливый упрек. Слезы. Вина напротив. Примирение. Только после этого нет сил. Как-то плохо стало.       Другой день. Обед, разговор. Жалобы и, между строк, просьба поддержки. А в ответ спесивые рассуждения. Затем и вовсе очередное раздражение. Хаос, всплески, недовольство. Это абсолютный раздрай в голове. Который пытается нарваться на ссору. Все выдерживается с достоинством, не давая шанса проникнуть за защиту. Вот только в конце вновь нет сил, их вновь украли. Между делом, за всеми этими уклонениями от боли. В них вонзились зубами и выпили целиком – так низко, так подло, исподтишка, у любимого существа. И зачем ему это? Слезы. Ведь это происходит опять.       Вновь тихий момент. Неловкое движение. Испуг. Сообщение об этом. И театральная вина. Этот взгляд, исполненный печали, уставившийся в стену. Нет, вина искренняя, но она так занята собой и самобичеванием. И что делать мне? Словно брошена, словно забыта. Испугали меня, а о моем состоянии даже не поинтересовались. Теперь как будто я должна вокруг него хлопотать. Попытка сообщить и об этих ощущениях. Очередное отторжение. Разговор. Слезы. Примирение.       Одиночество. На несколько дней совсем одна. И тут из ниоткуда – тревога. Воспоминания. Воспоминания обо всем перечисленном толпятся в голове, толкаются, пугают. Одиночество рядом с любимым человеком, безмолвствование, тошнота от нервов, брошенность. Отсутствие безопасности – ведь нет и не было чувства расслабленности, защиты, комфорта. Ведь иногда напротив стоит то капризный ребенок, то, что еще страшнее, враг. Который против тебя и твоих слов, чувств. Который хочет их поправить, уточнить, перешить. Нет! Паника. Запертость. Куда из этого деться?! Как можно решить эти вещи? Разговором. Но как, если именно в нем он и становится врагом! А что говорить? Паника. Злость, слезы, бессилие.       Тревога. Забытость. Дни нет и попытки спросить, как я живу. Словно я только функция, чтобы слушать его рассказы и задавать вопросы. И это еще оценят как некий подвиг с его стороны. И вот – вопрос о самочувствии. Жалоба и – суховатый ответ. Словно картонный, словно уже где-то сказанный, словно неестественный – хотя довольно литературный. Недоумение. Разочарование. Страх. Клетка, в которую я попала, сжалась вдвое. В ней нет места даже для сочувствия – его раздают только по талонам. Паника. Гнев.       Предпоследняя встреча. Подвиг – примчался вечером с поезда вместе с пирожными. Улыбки, поцелуй. И испуг. Трясет и бьет всю целиком от всей той же паники. Попытки вести приятный разговор, расспросы. А в ответ – неохотные ответы, внимательные вглядывания. Наконец, тишина. Попытка выманить на разговор. Давление, вытягивание. Где-то напрямую вопросы. А у меня нет сил. И только одна мысль – не дать, не допустить вытянуть из себя извинения без вины, не расстилаться в коврик, но и не грубить. На вопросы – короткие мягкие расплывчатые ответы. Но и их встречает раздражение! Ощущение задавленности, опасности. Просьба уйти. И его кровная обида, что перерастет в ненависть.              Несколько дней спустя. Солнце играло бликами на воде. Море. Деревья шелестели листвой. Укромный уголок пляжа у небольшого мыса, где собралась компания наших друзей. Некоторые отважно прыгали в воду с высоты, другие презирали такую безбашенность и или сидели на берегу, что-то обсуждая, или купались, криками поддерживая смельчаков.       Дина входила в число прыгунов. Мыс был невысокий, глубина достаточная. И ей так нравилось то бомбочкой, то просто головой вниз падать в воду, наслаждаясь секундами свободного полета и вызывая такие мощные всплески. Казалось, она смеялась громче всех, когда выныривала на поверхность, принимаясь убирать волосы с лица.       Ника пытался её остановить поначалу, но ничего у него не вышло, лишь после третьего прыжка он оттащил её в сторону и предложил другую игру – борьбу. Они стали так же брызгаться, как в самом начале отпуска как-то раз. Бегали по берегу, забегали на глубину. Но позже к такому веселью подтянулись и другие. Друзья устроили целое соревнование. Парни усадили на плечи девушек, а одна пара вышла чисто из парней, и они стали этими грузными конструкциями нерасторопно передвигаться по воде, покачиваясь от той шумной борьбы, что происходила сверху. Криков, счастливых визгов, растворявшихся в вышине голубого неба и просторе теплого ветра, было на весь пляж. Товарищи с берега тут же кинулись их снимать и смеяться. Наконец, когда все верхние ярусы попадали, окунаясь и остужаясь в приятной воде, буйство постепенно утихло. Все посыпали на песок, к пляжным полотенцам, чтобы рухнуть на них.       – Ну вы даете! – саркастично приговаривала Аля, встречая колонну безумно уставших друзей. – В вас бес вселился? Во всех, причем.       – Ты не можешь понять этого кайфа!       – Да и мы не очень устали, – пожал плечами Ника, устраиваясь на спине и подцепляя какую-то ягоду из мисочки, что стояла на видном месте.       – Говори за себя! – озорно воскликнула Дина, приподнявшись из позы трупа, в которую она изначально упала.       – Это я тебя на плечах таскал.       – Это не ты Витю перебороть пытался! И, кстати, успешно.       – Да как у тебя вышло вообще, – пораженно поддакнул Витя.       – Мастерство, – игриво подмигнула та.       – Дин, а я смотрю, ты в ударе, – начала Полина, вытирая волосы.       – Еще в каком, – добавил Витя, не унимаясь.       – Кризис творчества тебя отпустил?       – Ха, ну есть такое. Ник, дай-ка, – хмыкнула та и попросила парня передать ей тоже ягод. – Да и погода какая чудесная, ну грешно это игнорировать.       Это было правдой. Что-то в Дининой работе в последние дни изменилось. Она на глазах избавлялась от бывшей угрюмости и начинала сиять еще ярче прежнего.       – Ну ты ж игнорировала, – Ника отсыпал ей в ладони клубники и мягко щипнул за плечо.       – Это издержки. Я почему раньше такой злой был? Потому что у меня велосипеда не было, – процитировала Дина, и все засмеялись. – В тот момент у меня не было сил на другое. А знаете вот вообще, как быть счастливым? – со сладкой хитринкой, бойко говорила она, садясь. – А где Дима? Зовите Диму, он такие темы любит.       – Дим!       – Ау?       – Хочешь подискутировать, как быть счастливым?       – Я? Спрашиваете.       Дима тут же уселся на песок рядом. Они все устроились под одним большим зонтиком, в красной тени от полиэстера.       – Я в тебе не сомневалась, – одобрительно хмыкнула Дина, пригласительно хлопнув по пледу и вернувшись в прежнее положение. Вокруг неё собралось несколько человек, разложившихся по кругу. – Не скажу, что сейчас выдам что-то, срывающеё покровы, но как по мне, счастье – это как опция. Понятно, что плохо всем всегда. Или почти. Эт’ нормально, всегда что-то такое будет. Но счастливый человек – это, прежде всего, очень сильный человек. Потому что только сильный человек в момент, когда ему плохо, выберет еще и радоваться, испытывать счастье. Но у этого есть и свое ограничение, – сказала Дина и откусила клубнику. – Нужно сначала набраться сил, чтобы так сделать. Поэтому и погрустить можно. Важнее потом силы тратить не на культивацию плохого, а на культивацию счастья.       – Очень жизнеутверждающе. Жаль, что шампанского нет. А так – тост.       – Я согласен.       – Да, мысль такая... Ну, совсем интуитивно непонятная, но как будто о ней часто говорят. Помните, «боль – неизбежна, но страдание – выбор».       – Да, – закивала Дина. – Но я именно в это уравнение дописала слово счастье. Наверное, как замену страдания. И для меня в этом заиграла взрослость. Я же это к чему: не нужно разделять радость, там, счастье, и плохие эмоции. Можно испытывать и то, и то. Типа, да, у меня сейчас, там, болит локоть, но какая хорошая погода сегодня. Локоть уже не так привлекает внимание, я все с ним сделала, так что освободившееся внимание я потрачу на то, чтобы порадоваться. А потом его снова прихватит, и я потрачу на это обратно внимание.       – А вот это прикольно. В этом есть что-то такое... нетипичная для нашего менталитета, что ли, вещь.       – На самом деле, это очень нетипичная для людей вообще вещь, – не унималась Динка. – Мозг – ленивая штука, ему проще все делить на черное и белое, а вот серое он дико неохотно вывозит. А такой подход – это буквально смешение, изъятие разграничений их этих двух состояний. Ну, счастья и, там, горя, грусти. Поэтому сила и нужна.       – Как ясность ума, – подсказал Ника. Он сейчас бесконечно влюбленно смотрел на Дину. Она сияла, рассказывая эти вещи, она наслаждалась, и, черт, это было красиво.       – Да, точно.       – Очень прикольная мысля.       – Ну что, Дим, хочешь дискуссии?       – Разве что обсудить это, мне не с чем спорить.       – Наконец-то.       – Ну то есть, радость – не естественная для человека вещь, что ли? – начал кто-то фонтанировать. – Как надстройка?       – Ну, когда это легко, то естественная, – пожала плечами Дина.       – Но страдать люди любят больше, – сказал Ника. – Это еще легче и приятнее.       – Боже, как это ужасно звучит.       – Да ладно, это все знают, разве нет?       – Забавно, разве нет такого, что счастье воспринимается у нас как что-то заведомо легкое. Типа, «вот он счастлив, потому что у него жизнь легкая». А мы прямо о противоположном говорим?       – Точняк.       – М, кстати, – вскинулась Дина, отправляя в рот еще одну ягоду. – К слову о жизни, хотя не полностью в тему. Еще одна вещь, мне кажется, нам как художникам полезная. Я вот долго думала, чем иллюзорная жизнь от неиллюзорной отличается. Помните, как в «Покровских воротах» было? – люди закивали. – Вот. Ну, грубо говоря, эскапизм. Неужели за него нужно считать любое творчество, хобби, развлечение. Тогда наша жизнь – это сугубо иллюзорная жизнь.       – Ой, я помню, мы в институте на одной паре эскапизм обсуждали точно так же. Никогда не понимала.       – А я считаю, что эскапизм – это те хобби, в которых ты отключаешь мозг. Типа кино.       – Не все кино безмозглое.       – Ну, некоторое. Современное.       – Возвращаясь к тому, о чем я, – Дина сделала жест, которым согласилась с данной дискуссией, подчеркнувшей размытость термина. – И вот через эту мою штуку, мне кажется, я поняла. Неиллюзорная жизнь – это та жизнь, в которой ты вечно ощущаешь себя там, где есть – в плане физическом, территориальном или какого-то личного пути – и кайфуешь от этого. То есть ты читаешь книжку для развлечения, но не для того, чтобы сбежать от того, где ты есть, а для того, чтобы сделать свое сидение дома, в кресле, приятнее. Так ты тоже делаешь выбор: концентрироваться на том, какой хороший момент создает то, что ты занимаешься каким-то, условно, хобби. Как-то так.       – Элегантно.       – Ну-у, мне кажется, не всегда это так работает. Когда какая-то приятная вещь, даже работа, тебя затягивает, она отрывает тебя от мира. И тогда это опять эскапизм.       – Но ведь можно же...       И началась так любимая Димой дискуссия. С закуской в виде клубники и голубики. Под шум моря и игры ветра. В свободе морского простора.              Итог       Было потрачено xxx дней. хх недель.       Он сам завел личное общение. Сам предложил отношения. Сам обиделся. И сам расстался.       Меня назвали самой прекрасной и разумной девушкой на свете, а потом назвали Гитлером. Беззащитную девушку.       Мне был представлен красивый инициативный влюбленный мужчина. На выходе он оказался бесчестным балаболом.       Я думала, что встретила равного человека. А это оказался мальчик, забитый авторитетным отцом и километровым списком комплексов.       Вышла ошибка перевода. Я имела в виду под любовью – безопасность, доверие, преданность и работу. Бесконечный выбор оставаться рядом. А он, как оказалось, надеялся на одностороннюю верность. И как только эти отношения стали невыгодны, а им перестали (впрочем, заслуженно) восхищаться – он просто трусливо сбежал. А потом побоялся не то, что сказать об этом в лицо, встретиться – даже написать. Он трус.       Слепость оставляла в неведении, что все это время я общалась с эмоционально незрелым человеком (мальчишкой) – который капризничает, обижается, дуется. А это так несексуально. И он открыто показал свою неспособность к взрослости, самостоятельность уже на второй неделе отношений. Ах, как жалко, что мне не хватило опыта среагировать на это резче... Нет, он не мужчина.       Он говорил о смысле жизни, о вере, о Боге. О предназначении человека – делать добро, тем самым делая мир лучше. Он ходил в церковь. Он говорил обо всех христианских ценностях. И так спокойно издевался над девушкой, что во всем ему уступала и относилась к нему как к любимому человеку. Он обвинил её в каждом грехе человечества и бросил без объяснений. Нет, он не христианин.       Он усложнял работу над единым проектом. Придирался. Подолгу не выполнял свои обязанности. В целом нарушил профессиональную этику. Нет, он не профессионал.       Он не смог бросить меня, сказав это в лицо, и проморозил десять дней в «паузе» в отношениях. Он сознательно игнорировал меня, бросил даже не по переписке, а отписавшись в социальной сети – формальное подтверждение пришлось из него еще и вытаскивать. И продолжил игнорировать. Это было чистое психологическое насилие. Он нанес (словно назло из-за своих) ряд пусть и не слишком серьезных (хотя это только моя устойчивость) моральных травм. А если бы это была девушка слабее? И как так можно с девушкой? Нет, он не «хороший человек», каким он себя называл.       Так еще и украл у меня ценную вещь. И даже не захотел вернуть. Он вор.       Это была самая красивая история любви в начале. А в конце – самое грязное из того, что можно себе представить. Самый широкий набор человеческого ничтожества, лишь за исключением физического насилия и измены. Но так ли различна боль от этих видов насилия? В конечном итоге, это же было насилие и предательство.              Итог. А любили ли меня вообще?..       Да и кого так сильно любила я?              Избавление       Закат. Набережная. Пирс.       – Как тебе погода? – тихо спросила Дина, пока они прохаживались вдоль воды.       – Мне очень нравится вечерняя прохлада.       Это Дина привела их сейчас сюда. Она шла, сложив руки на груди, диковато оглядываясь по сторонам и как-то странно гипнотизируя воду. Сегодня днем она сказала, что хочет обязательно на пирс. Ника шел в неведении относительно важности этой прогулки.       Он очень радовался последние дни, что Дина отошла от этой грусти. Его, на самом деле, пугало, какой эффект на его девушку производило пережевывание прошлого. Ника мог только рассчитывать, что это было для того, чтобы отпустить его окончательно. Только рассчитывать, что в переживаниях Дины была только злость. Только ей верить. Поэтому, да, его очень пугала сложившаяся на несколько дней ситуация, но он решил, что не поддержать любимого человека будет неправильно. И в этом было бесконечно много благородства.       И да, Дине было стыдно за то, как все получилось. Но это небольшое страдание, по иронии судьбы, во-первых, дало странное ощущение легкости, почти безмятежности. А во-вторых, подчеркнуло на контрасте удовольствия и бесконечное счастье настоящего момента. Мазохизм, да и только.       – Давай тут встанем.       Дина указала на место у перил. Полминутки они продолжали стоять молча. Девушка, нахмурившись, всматривалась в море, темные волны, что бились о камни внизу и рассыпались пеной. Нике стало не по себе.       – Ну и что, расскажешь, зачем ты сюда так хотела? – мягко спросил он, заглядывая девушке в лицо.       Дина, стоя корпусом к нему, повернула голову и устремила на него два немного стеклянных глаза. А потом полезла в сумочку и достала тот самый красный блокнот в потрепанной обложке, взяв в две руки и выставив перед собой. Она вздохнула и произнесла, пусто глядя на красный корешок.       – Я дописала.       – Серьезно? Как здорово, поздравляю, – искренне улыбнулся Ника. Ох, он был очень рад. – Вот почему ты так повеселела в последние дни.       – Да, – кивнула Дина и снова посмотрела на безмятежно качающееся море.       – И какие дальше планы?       – Писать в отпуске я больше не буду.       – Хах, нет, я рад это слышать, но я имел в виду планы на написанное. Это рассказ?       – Наверное. Ты знаешь, я не разбираюсь в этом, – скучно, как будто мимо своих мыслей ответила девушка и продолжала неотрывно смотреть на воду. Кое-где стайками мелькали рыбки.       – В любом случае, это прекрасно, – Ника часто заморгал, не вполне понимая эту задумчивость, но псевдорасслабленно облокотился о перила. – Точно надо первым делом показать Але. Как сильно она хотела прочитать то, что ты пишешь. Помнишь же её восторг, когда ты нам всем чита...       В этот момент Дина легким движением руки бросила блокнот в море. Красная книжечка летела всего несколько секунд – свободно, быстро из-за веса. Зато прекрасно контрастировала с синей водой.       Тонкое запястье девушки остановилось в летящем движении выброса. Но как только раздался всплеск и соленая вода сомкнулась над красным пятнышком, безвозвратно намочив исписанные страницы, Дина опустила руку на перила.       Ника замер на той самой букве «а», на которой его прервали. Он чуть ошалело проследил за полетом блокнота и уставился в точку, куда тот упал.       – Ага, – наконец сказал он, начав с той самой буквы «а». – Красивый был план. Рукописи не горят, но тонут.       Дина вновь посмотрела на него пустыми глазами. А потом лучезарно улыбнулась.       – Спасибо. Ты знаешь, есть у меня небольшая страсть к эффектам.       – Ты сама один большой эффект, – фыркнул он и крепко обнял.       Они замерли так. Дина уткнулась ему в грудь, извернувшись, а Ника накрыл её руками, прижимая близко-близко.       – Прости, пожалуйста, – тихо вздохнула она. – Это было очень глупо, так портить нам отпуск. Но я не жалею, что это написала и прожила. Я лишь жалею, что так тебя извела.       – Ну что ты, тыковка, – Ника переместил руки и заглянул ей в лицо. – Всякое же бывает. Я самый первый не буду винить тебя за плохое настроение или какую-то грустинку. Я люблю тебя вне зависимости от погоды.       Он смотрел на неё так невообразимо. Нежно, но с каким-то смирением, которое пролегло в складке его губ и расположении бровей. Ника принимал все и был готов действительно по-мужски подставить плечо.       – Ты самый замечательный на свете, – Дина тепло и восхищенно посмотрела на него в ответ. Вот таким человеком можно восхищаться, с ним ничего не страшно. Это было потрясающе. И она знала, что всегда ответит ему тем же. Однако тут вдруг коротко вдохнула и хитро прищурилась: – Но скажи, ты был рад, что я выкинула эти чертовы записи в пучину морскую?       Ника закусил губу, нахмурился и с видимой неохотой через силу сказал:       – Ну... да.       – Хаха! – девушка счастливо рассмеялась. – И правильно. Туда всю эту гадость.       – Не надо так про свои тексты.       – Надо именно так, именно про мои тексты, когда они про такие неблагородные темы, – обаятельно улыбнулась она и резко добавила: – Знаешь, чего я хочу, чтобы закрепить это избавление?       – Что?       – Арбуз.       – Арбуз? – прыснул он.       – Ты съешь со мной арбуз? Съешь его, если я сделаю тебе предложение руки и арбуза? – игриво до дурмана щебетала девушка.       – Ну тогда, может, съем, – наигранно закатил глаза он.       – Все, тогда пошли! Пошли отсюда! – Дина схватила его за теплую большую руку и потащила с пирса.       – А ты хоть знаешь, где тут арбуз достать? – смеялся Ника.       – Предполагаю. А так, разберемся!       Дина была полна непоколебимой решимости. И они вместе зашагали в сторону отеля на поиски арбуза.