Стёртые ведьмы Хогвартса

Июль 1991 года. Отдалённый уголок Британии, который, в общем-то, ничем не славился. На одном краю городка бушевал пролив. В спальном районе стоял двухэтажный дом — такой же, как и все остальные. Была в нём лишь одна особенность. Если подойти поближе и заглянуть в белоснежные окна второго этажа с идеально вымытыми стёклами, можно было легко, почти в любое время суток, заметить её. Вот и сейчас, сидя с совершенно ровной спиной, будто это было действительно необходимо, она читала. Карие глаза девочки в очередной раз проходились по предисловию книги. За окном уже стемнело, но её это, кажется, ничуть не волновало. — В округе Гарнер свои порядки. Здесь верят, что юным девам под силу выманивать мужчин из постелей, а их жён и вовсе сводить с ума. Вот почему девушек изгоняют из дома на целый год — за это время они должны избавиться от тёмного «дара» и вернуться обратно очищенными, готовыми к браку. Эмоции на лице ещё совсем юной девушки читались с трудом: смесь страха, радости, разочарования и сожаления. Книга произвела на неё какое то особое неизгладимое впечатление. — Ты совсем не бережёшь себя, дорогая, — голос отца донёсся из-за окна, и спустя несколько коротких шагов зазвенел дверной колокольчик. — Перестань, Гарри, это ничего страшного, — мама, наверное, улыбалась, когда говорила это. Гермиона поставила книгу на полку и вышла к лестнице. Её слабо освещал свет собственной комнаты. На первом этаже отец держал маму за талию, а она, в свою очередь, положила руку ему на плечо и прихрамывала. — Что случилось с мамой? Нет, она не звучала испуганно. По правде говоря, она спрашивала почти из вежливости, потому что ситуация, наблюдаемая ею, была частой. Но всё же что-то цепляло её в этом — в том, как мама держалась за него. — Всё в порядке, Миона, мама просто за все годы брака так и не научилась меня слушать. Его слова звучали громом в голове девочки. Она невольно стиснула зубы и перевела взгляд на мать. Та лишь улыбалась, как то глупо, будто потакая. Мужчине. Это слово звучало как плевок в душу. Это слово означало жестокость и несправедливость. Она развернулась молча. Копна волос, которые за время лета успели отрасти до плеч, неуклюже взметнулась в воздух. Дверь в комнату закрылась. Родители, в основном предсказавшие её переходный возраст, лишь с досадой переглянулись. Гермиона, не осознавая причин собственной реакции, опустилась на кровать. Матрас слегка прогнулся под её весом. С каких пор лицо отца стало для неё столь неприятным? Конечно, ей было не понять. Тонкие пальцы сжали мягкое одеяло серо-синего оттенка. Слёзы злости уже падали с подбородка на домашние шорты. Рука сама собой потянулась к светильнику, погружая девочку во тьму комнаты. Единственным источником света оставались фонари ти хого района, как всегда тускло светившие за окном. Злость быстро ушла. На её место пришло чувство вины. Неужели она была настолько чувствительной и несдержанной? Порой Гермиона задавала себе очень странные для ребёнка вопросы. И в какой-то мере сама это понимала. Уже забравшись под одеяло и свернувшись в позу эмбриона, она старалась уснуть. --- Школьный коридор всегда вызывал дискомфорт. Длинный и узкий, почти не оставляющий места для манёвра, зато идеально подходящий для того, чтобы стать ловушкой. Невысокие железные шкафчики словно забирали последние клочки воздуха и одновременно служили главным способом детского самовыражения. Гермионе было несвойственно выходить во время уроков, но в тот день она всё же это сделала. Сворачивая в очередной длинный коридор, девочка прислушалась. Удар. Затем отчётливый звук металлической дверцы шкафчика. — Ты идиот, Нельсон? Неужели решил, что твоя жалкая мамочка тебя спасёт? Мальчик, на вид из седьмого класса — издалека определить было трудно, — вдавливал своего ровесника в металлический шкаф. Неизвестно, что творилось тогда в кудрявой голове Гермионы, но она не раздумывала ни секунды. Ноги сами решительно понесли её вперёд. Школьные балетки почти не выдавали её быстрых и резких шагов. — Что вы делаете? Прекратите! Её голос прозвучал неожиданно громко и уверенно, словно сердце не падало с каждой секундой всё ниже. — Подобного рода разборки, по моим расчётам, должны были остаться в прошлом веке! Обидчик и его жертва вдруг приобрели удивительно похожие выражения лиц. Оба повернулись к ней и в одинаковом недоумении осмотрели с ног до головы. От этого взгляда Гермиона отступила на шаг, мысленно проклиная себя за то, что вообще вмешалась. Тот, кто был зачинщиком, опомнился первым. Его губы скривились в презрительной усмешке. — А это что, твоя младшая сестрёнка? — процедил он с нескрываемым презрением. — Нравится за юбками прятаться, Нельсон? Этот взгляд до сих пор прожигал её изнутри. Хотя, пожалуй, раньше её это не беспокоило. Или всё-таки беспокоило? Мысли начали путаться, превращаясь в странные образы — бессмысленные и нелогичные. Значит, она засыпала. Ей вдруг приснилось, будто она летит на метле. Совсем как в сказке, которую мама когда-то читала ей на ночь. Только вот в сказках на метле обычно летали злодейки. Метла внезапно исчезла. Она начала падать. Всё тело резко дёрнулось, словно это был вовсе не сон. — Очередной гипнический рывок... — едва слышно пробормотала Гермиона себе под нос, прежде чем окончательно уснуть. Утро наступило быстро. Это должен был быть обычный летний день для Гермионы. Очередной день. Ни она, ни её родители не могли подозревать, что именно двадцать первого июля её жизнь изменится навсегда. Мама суетилась на кухне, папа наслаждался выходным, а Гермиона сидела за столом с книгой. Обычно родители были категорически против чтения во время еды, но сегодня пребывали в хорошем расположении духа. На самом деле они просто старались сглаживать углы в общении с дочерью-подростком. Они были понимающими людьми. Входную дверь из столовой было хорошо видно. Что-то едва слышно заскрежетало, будто когтями провели по дверной ручке. В почтовую щель упало письмо. Бумага казалась настолько невесомой, что на мгновение возникло ощущение, будто конверт парит в воздухе, прежде чем наконец опуститься на пол. Мама поставила перед Гермионой тарелку. Яичница с беконом — блюдо, которое дочь особенно любила. От еды исходил такой аромат, что даже недосып внезапно отступил, освобождая место голоду. Как и полагается. Вилка в левой руке, нож в правой. Тарелка уже опустела наполовину, когда мама распечатала конверт и, читая на ходу, вернулась к столу. — Миона… В её голосе слышалось сомнение. Она протянула письмо дочери. Шрифт выглядел величественно, а бумага обладала удивительной фактурой. Лучше, чем страницы самых дорогих книг в библиотеке. Гермиона не могла даже предположить, из какого дерева её изготовили. — «Хогвартс. Школа чародейства и волшебства», — прочитала она вслух. Слова не складывались в привычный смысл. Хогвартс. Она повторила их мысленно ещё раз, словно проверяя, не ошиблась ли. Это не напоминало ни одну школу, о которых она когда-либо слышала. И вообще — никакие школы не назывались “школами чародейства и волшебства”. Её полное имя стояло в самом начале письма. Значит, ошибка исключалась. С тем же растерянным недоумением, что и несколько секунд назад мать, Гермиона медленно подняла взгляд. Хогвартс