Балет и чистая любовь

Mon cœur bat au rythme de tes pointes.

Золотистые лучи утреннего солнца заливали просторный зал мягким светом. Леон элегантно исполнял фуэте, с каждым поворотом его нога как по команде поднималась и вновь стремилась вниз ровно в такт музыке, что играла из колонок. Для простых разминок и тренировок он предпочитал классику, чаще всего Моцарта, но в этот раз выбор пал на Шопена. Оливер смотрел на танец Леона как завороженный. Он сидел на кофейном линолеуме скрестив ноги и восторженно глядел, не смея даже пошевелиться из-за страха даже незначительно помешать, отвлечь, сбить.  Леон двигался просто великолепно, будто был не человеком вовсе, а божественным созданием. Именно из-за него Оливер и полюбил балет. Брум зачитывался литературой, запоминал все связанные с этим понятия. Он готов был целыми часами смотреть на танцы Леона, слушать его рассказы о прекрасном искусстве балета и в целом просто говорить с ним ни о чем. О чем именно — не имеет ни малейшего значения, важно лишь то, что с Леоном. Оливер уже давно понял, что по уши влюбился в него, но раскрывать свои чувства было до ужаса страшно: как Леон отреагирует? А если отпрянет, отдалится? Кагер продолжал исполнять вращения. В тренировочной форме он выглядел еще привлекательнее.  Осанка оставалась идеальной, руки напряжены, но воздушны и легки, сильные ноги ни разу не сбились. Он двигался бесшумно, был сконцентрирован и сфокусирован на элементе, отдаваясь исполнению по полной. Оливер удивлялся, каким образом он это делает, ведь у самого него при таких трюках точно бы закружилась голова и он бы давно потерял координацию и повалился на пол, не различая где право, а где лево. На ветру, что задувал из распахнутой форточки, развивались голубоватые тонкие шторы, будто подстраиваясь под танец и служа декором, создающим нужную атмосферу. Вот Леон замер на месте, сделал пару грациозных шагов и взметнулся в воздух, развел ноги в шпагате, тут же удачно приземлился. Казалось, вот он уже ровно стоит на полу. Но ноги его подкосились, и Леон упал, завалившись на бок, в этот же миг подобрался и сел, оперся о стену, чтобы не свалиться вновь. Оливер вскочил и подбежал к нему, садясь радом. Он был обеспокоен и сильно встревожен случившимся, не самим фактом падения, а тем, каким именно было это падение: Леон плавно опустился на землю, будто из него разом высосали все силы. — Как ты? — Оливер положил руку ему на плечо. — Все в порядке, не переживай, просто устал, — промямлил Леон, на секунду он запнулся, будто раздумывая, и продолжил, — я же всю ночь тренировался, вот и результат. От таких слов Оливер впал в ступор. Он никогда не хотел навязываться Леону сам, и когда он пригласил Брума сегодня на тренировку был воистину счастлив. Он говорил, что прийти можно во сколько угодно, и Оливер, дабы не тратить время зря, в пять утра улизнул из дома и добрался до зала, где и проходили нередкие самостоятельные занятия Леона. Но он не мог и предположить, что Леон провел здесь целую ночь, оттачивая свои и без того чудесные навыки. — Но… зачем? — тихо вымолвил Оливер. Леон попытался встать и вновь чуть не упал, но Оливер придержал его за руку. — В погоне за идеалом. Чтобы стать лучшим, нужно прикладывать немалые усилия и много тренироваться, — донесся тихий ответ от Леона. — Ты и так идеален, — выпалил Оливер, ошеломленный таким заявлением и на эмоциях заключил его в объятия, — такими темпами скорее себя в могилу сведешь.  Кагер заметно расслабился, будто удивился такой реакции со стороны друга, но обнял его в ответ. — Совершенству нет предела. Не волнуйся, со мной все будет хорошо. Леон чуть отстранился и улыбнулся, глядя Оливеру в глаза.  — Спасибо. — За что? — не понял Оливер. — Что беспокоишься за меня. — Тогда и тебе спасибо. — За что? — вторил ему Леон. — За то, что разрешил придти на тренировку, за то, что приглашаешь на выступления, что танцуешь. Мне это нравится. И ты тоже. Мысли сами слетели с уст, и Оливер даже не понял, как это получилось, заглядевшись на него. Леон вопросительно посмотрел на Оливера, и тот, поняв, что терять уже нечего, решил прояснить смысл сказанного. — Ты мне нравишься, — тихо сказал он, уже с ног до головы утопая в смущении и стыде. — Je t’aime, — Леон все еще смотрел на него со спокойным выражением лица. Оливер, чьими мыслями полностью завладел Леон, даже не смог сразу перевести то, что он сказал: казалось бы, легкая фраза, но мозг отказывался работать. Когда же до него дошел смысл сказанного, Оливер подумал, что либо неправильно перевел, либо это ему послышалось, этого же просто не может быть. Точнее, может: в самых прекрасных снах, в желанных мечтах, но никак не в реальной жизни.  — Что? — переспросил он, желая убедится. Леон издал легкий смешок, причиной которому служило заторможенное мышление и неловкость Оливера в этот миг. Он медленно взял его руку и переплел их пальцы. — Ты мне тоже. Оливер был настолько рад, как не был никогда в жизни. Его самые сокровенные грезы сбылись, и он до сих пор не мог поверить в это. Он едва заметно наклонился к Леону. — Можно? — Конечно, — Леон сразу понял смысл вопроса. Оливер, получив разрешение, осторожно, будто с опасением, придвинулся ближе и наконец прильнул к его губам, закрыв глаза. Он запомнит это чудесное мгновение надолго.  Брум невероятно боялся, что с признанием его сердце вновь разобьется, боялся боли, что тогда грянет в его душу, боялся, что у него никогда в жизни не будет взаимной любви. Но страхи оказались напрасны. Тут же он почувствовал чужую руку на затылке, что притянула его ближе, нежно перебирая пряди и чуть оттягивая корни волос. Оливер выдохнул, обнял Леона за шею. Губы Леона просто сводили его с ума, как и он сам. Никто и не заметил, как их языки постепенно начали сплетаться. Густые чужие ресницы щекотали щеку Оливера. Зубы изредка стукались, но то оставалось незамеченным в буре приятных ощущений. Поцелуй был мягким, неуверенным, робким, но полным чувств. Углубился, заставив Оливера сильнее сжать пальцы Леона. Все короткие взгляды, что, как казалось Оливеру, были случайны обрели значение, все, что не было сказано ранее, проявилось в действиях, мир будто наполнился яркими красками и запестрил огнями надежды, веры в лучшее совместное будущее. Они просто сидели на полу обширного зала около длинного балетного станка и неуклюже целовались, наслаждались друг другом на фоне играющей из колонок мелодичной сонаты — прямо как в фильмах, где на таких моментах включалась музыка.  Оливер уже начал задыхаться от нехватки воздуха, и Леон, которого тоже коснулась эта проблема, отстранился первым.  Пару секунд они просто смотрели друг на друга. Точнее, смотрел лишь Леон, а Оливер таращился во все глаза, переваривая все то, что только что произошло. От такого Леон не выдержал и прыснул, и Оливер не смог сдержать смех вслед за ним.  — Клянусь, я обведу в круг этот день в календаре красным маркером, — произнес Брум, когда уже частично собрался с мыслями. Леон хитро сощурил глаза. — А какой сегодня день? — решил подловить его на несобранности. И тут Оливер сообразил, что действительно не помнил дату. Он попытался лихорадочно воспроизвести ее в своей голове, но, конечно же, после такого чудесного потрясения все повылетало из головы напрочь, включая число и даже месяц. Если совсем недавно была зима, то… точно, март. Что-то между третьим и десятым.  — Весенний день, мартовский, — попытался обобщить Оливер. — А точнее? — Леон в ожидании улыбался во весь рот, все еще держа его за руку. Тут Оливер боковым зрением заметил телефон Леона, лежащий совсем рядом. Такую возможность нельзя было упускать. Он украдкой потянулся к нему и быстро нажал на экран, и, не удосуживаясь даже погасить его обратно, отчеканил: — Седьмое марта! День рождения Аполлона. И как только мог забыть? Оливия же прожужжала ему все уши о завтрашнем празднике, что, по сравнению с сегодняшним событием, казался совершенно незначительным.  Конечно же, Леон заметил все его метания и усмехнулся. — Хорошо, — засчитал он эту комичную попытку назвать дату. — Очень хорошо. Одна из причин, почему в его лире семь струн, — Оливер уже нес почти бессвязный бред совершенно не в тему, сгорая со стыда. — Очень и очень хорошо. Официально заявляю, что с этого дня каждый раз, когда ты смотришь на мои выступления, знай, я танцую лишь для тебя, — Леон, в отличи от него, был в куда более спокойном состоянии. Оливер засиял от радости, хотя, казалось бы, куда еще счастливее. — Тогда я… — он попытался вспомнить, что может делать ради Леона, и на ум пришла лишь одна мысль — живу для тебя.  — Это уже излишки. Совершенно и точно нет. — Излишки — это когда сам Леон Кагер танцует для тебя. Леон предпочел не спорить, зная, что спорить с ним бесполезно. Он быстро чмокнул Оливера в губы, отчего тот вновь смутился, и вдруг опомнился. — Подожди, сколько времени? — спросил Леон. — Семь пятьдесят. А что? — Через десять минут нам уже нужно быть на занятии в Академии. — Боже-е-е, — протянул Оливер, — так еще и в форме! Сейчас он сам был одет в свою обычную уличную одежду, а то, что Леон также был отнюдь не в форме Соларуса, не стоит и упоминать. Они посмотрели друг на друга с тихим ужасом. И этот взгляд служил обратным отсчетом до того, как Оливер и Леон подскочат с места, будто ошпаренные, и понесутся к выходу, всей душой ненавидя такой ужасный день недели как понедельник.