Чего не сделаешь ради денег

На улице было холодно и промозгло. и Северус хмуро кутался в мантию, то и дело сжимая в кармане волшебную палочку и бормоча под нос согревающее заклинание, которое почему-то совсем не помогало — мороз упрямо пробирался под одежду ледяными пальцами. Последние дни декабря всегда были суетливыми, но в этом году особенно — он наконец-то нашел настоящую работу, за которую платили настоящими деньгами. Помощник зельевара в одной из крупных аптек Косого переулка. Звучало не слишком внушительно, зато помогало вовремя оплачивать аренду каморки, в которой он поселился почти сразу после выпуска из Хогвартса. Он конечно же говорил себе, что оттуда гораздо удобнее добираться до лаборатории Мастера Беннета — раздражительного, вечно недовольного старика с кустистыми седыми бровями и узловатыми пальцами, который неизменно находил повод повод придраться к своему подмастерью. Что ж, по крайней мере выучил он Снейпа на совесть — далеко не каждому удавалось сдать министерский экзамен на звание Мастера Зелий с первого раза. На самом деле причина его переезда была куда прозаичнее — ему хотелось навсегда сбежать из Коукворта, забыть и этот грязный, вонючий городишко, и старый, пропахший плесенью пополам с отчаянием дом своего отца. Количество работы в декабре почти удвоилось — нужно было срочно заготовить большие партии антипохмельных и противопростудных составов — но даже заплаченных за сверхурочные смены денег все равно почему-то не хватало. Деньги. Северус замер посреди темной, слякотной улицы, точно таракан, которого внезапно включенный свет застал прямо посреди кухонного стола. Сегодня в полдень он должен был отправиться в дом леди Синклер и забрать очередное банковское поручение — третье по счету — с пожертвованием для дела Темного Лорда. Разумеется, он забыл. Хуже того — проспал, потому что обеденный перерыв потратил на то, чтобы успеть подремать хотя бы полчаса. Работа, собрания Пожирателей Смерти, запойное чтение книг по темной магии из библиотеки Малфоев и самостоятельные занятия Окклюменцией почти не оставляли времени на сон. Он затравленно оглянулся по сторонам и, убедившись, что на пустынной улице не было маглов, поспешно аппарировал. Пространство сжалось, привычно выдавило воздух из легких, а в следующее мгновение перед ним уже появился знакомый особняк — все такой же элегантный, с увитыми плющом стенами и теплым светом, льющимся сквозь неплотно задернутые портьеры.

***

Особняк выглядел знакомо, но в то же время совсем иначе. Еще в прошлом месяце сад еще сохранял часть своей зелени, был полдень, и светило яркое, совсем не осеннее солнце. Теперь же, в густых декабрьских сумерках, особняк казался чужим и неприветливым, к низкому, к чернильному небу зловеще тянулись ветви облетевших деревьев. Здесь было холодно, но не так промозгло как в Лондоне — снега почти не было, а воздух пах совсем по-другому: дымом из каминных труб вместо выхлопных газов. Северус так и стоял на гравийной дорожке, куда он аппарировал несколькими минутами ранее, и не мог заставить себя сдвинуться с места, подняться на высокое крыльцо по истертым временем каменным ступеням и постучать в дверь. Следовало поторопиться, прежде чем его поздний визит окончательно выйдет за рамки приличий, но уставшие за день ноги почему-то совершенно не желали сделать хотя бы шаг. В их вторую встречу — ту самую, сентябрьскую — все было просто. Нет, не просто — ошеломляюще, невероятно, невозможно. Он не помнил, как добрался тогда до своего жалкого жилища — пропахший ее духами, с криво сложенным листом пергамента в кармане и потрясающим ощущением счастья, того, что мир изменился и теперь никогда не станет прежним. Несколько дней он ходил оглушенный, не в силах стереть с лица глупую мечтательную улыбку, полностью погруженный в собственные мысли и совершенно не замечающий ничего вокруг. Северус чувствовал себя так, словно ему наконец открылась какая-то тайная, запретная сторона жизни, о которой прежде он знал только из книг. Целый месяц он провел в состоянии, близком к эйфории: мысль о том, что женщина — взрослая, красивая, властная — сама выбрала его, сама захотела и сама научила, не переставая горела в сознании. Он чувствовал себя избранным, отмеченным ей, почти всемогущим, осознавшим что-то такое, что всегда от него ускользало. Улыбаясь, он рассеянно помешивал зелья в лаборатории Беннета, совсем не замечая язвительных комментариев старика. Даже Люциус, никогда не отказывающий себе в удовольствии насмешливо уколоть своего юного протеже, при очередной встрече лишь молча выгибал идеальной формы светлую бровь и понимающе ухмылялся — весьма красноречиво. По ночам, вместо того чтобы спать, он прокручивал в памяти каждую деталь их встречи — запах амбры, изгиб ее спины, спокойный низкий голос, слова «хороший мальчик» — эти воспоминания стали его тайным сокровищем, которое он перебирал, как скупец перебирает золотые монеты — жадно, навязчиво, пока не заболят пальцы. А потом наступил конец октября. Он явился в назначенный день, точно к назначенному времени — минута в минуту — чисто выбритый, с убранными в аккуратный хвост волосами, в новой, купленной на сэкономленные деньги и тщательно отглаженной рубашке. Галстук на этот раз был повязан просто безупречно — даже Люциус остался бы доволен. Все его тело искрилось нервным, нетерпеливым предвкушением момента, когда он снова ее увидит. Он ждал… Северус сам толком не знал, чего он ждал. Продолжения? Повторения? Ее взгляда — того самого, насмешливого и слегка хищного, от которого сами собой подкашивались колени? Дверь ожидаемо открыл Шонни. Старый, морщинистый домовик окинул его долгим, пронзительным взглядом, и в этом взгляде Северусу померещилось что-то новое, что-то почти жалостливое. Так смотрят на щенка, который никак не уяснит, что свои дела нужно делать не посреди гостиной, и которого вот-вот отшлепают свернутой газетой. Эльф сухо сообщил, что госпожа занята и не сможет его принять. Что госпожа велела передать ему банковское поручение лично в руки. Что за следующим он может прийти в то же время в ноябре. Дверь закрылась почти бесшумно — с тихим, деликатным щелчком, но этот звук почти оглушил его. Северус стоял на крыльце, сжимал внезапно похолодевшими, едва заметно подрагивающими пальцами конверт с банковским поручением и чувствовал, как внутри что-то медленно, обреченно гаснет — как последний уголек в прогоревшем камине. Сначала была растерянность — звенящая, не дающая думать. Он машинально брел к антиаппарационному барьеру и пытался понять, что сделал не так — анализировал в голове каждое слово, каждый жест, каждое прикосновение. Может, она ждала, что он ей напишет? Вышлет ей цветы? Поблагодарит за «урок»? Глупость. Быть может, ей не понравилось? Но ведь она сама похвалила его, сказала, что у него «отлично получается». Почему же тогда?.. За растерянностью пришла тревога — липкая и холодная, как утренний октябрьский туман. Может она заболела? Что если Темный Лорд все-таки отправил Беллатрикс и Долохова с визитом? Возможно она просто пожалела о том, что случилось? Жалеет, что вообще подпустила к себе нищего полукровку? Эта мысль жалила больнее всего — потому что была самой правдоподобной, самой очевидной. Разумеется. Следовало догадаться с самого начала. Скучающая аристократка развлеклась с глупым, дрожащим от неопытности мальчишкой, который тут же ей наскучил. Он выполнил получение, она получила свое — сделка состоялась. Люциус назвал бы это деловыми отношениями. Агнес, вероятно, была того же мнения. А он в этом фарсе единственный глупец, который навыдумывал себе невесть что и посмел иметь наглость понадеяться на что-то иное. Затем предсказуемо появилась злость. Тупая, тяжелая, даже отчего-то уютная в своей привычности. Злость была комфортной, хорошо знакомой — как старые ботинки, за годы носки принявшие форму ноги. Снейп жил с этой злостью всю жизнь, столько, сколько вообще себя помнил, а теперь эта злость вернулась, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся на месте умершей надежды. Он злился на нее — за то, что поиграла и отшвырнула за ненадобностью. Злился на себя — за то, что позволил ей себя использовать, за то, что позволил себе хоть на секунду поверить, будто он, Северус Снейп из Коукворта, может представлять хоть малейший интерес для такой женщины, как леди Синклер. Злился на Малфоя, который конечно же все знал и понимал, но не счел нужным его предупредить, лишь наблюдал за представлением. Злился на Темного Лорда, на свою работу, приносившую жалкие гроши, на постоянно ворчащего Беннета, на весь мир. В ноябре все повторилось. Шонни открыл дверь — на морщинистом лице, похожем на печеное яблоко, снова промелькнуло выражение брезгливой жалости — и с безупречной вежливостью вручил ему конверт, закрыл дверь — ни объяснений, ни извинений. Просто конверт. Просто закрытая дверь. Просто холод. Северус принял это почти спокойно — злость уже успела перегореть в тупое, усталое равнодушие. Он почти убедил себя, что ему абсолютно все равно. Почти. И вот теперь наступил декабрь. Он стоял посреди дорожки в тонкой не по сезону мантии — продрогший до костей, невыспавшийся, опоздавший на несколько часов — и не мог заставить себя подняться на крыльцо и постучать в дверь. Он не мог признаться даже самому себе, что боится — боится боится очередной закрытой двери и очередного молчаливого отказа. Мерлин, как же он жалок. Он раздраженно передернул плечами и упрямо зашагал к крыльцу. Гравий негромко шуршал под подошвами, холодный воздух обжигал легкие, пальцы заледенели и слушались неохотно. Серебряный молоточек тускло блеснул в свете уличного фонаря. Он взялся за него и на секунду замер, нахмурившись и сжав зубы, а затем решительно постучал. Просто поздороваться с Шонни. Просто забрать конверт. Просто уйти. Как в прошлый раз. Как в позапрошлый. Ничего страшного. Ничего, с чем он бы не справился. Он справится. Он всегда справлялся. Дверь открылась почти мгновенно, будто старый домовик все это время караулил в прихожей, когда припозднившийся визитер соизволит наконец появиться на пороге. Он окинул Снейпа уже привычным взглядом со смесью жалости и брезгливости, тонкие губы домовика моментально поджались, словно ему под нос сунули кусок несвежей рыбы. Безупречно выглаженное банное полотенце, длинный кривоватый нос, высокомерно вздернутый треугольный подбородок — Шонни олицетворял собой молчаливое чопорное достоинство. — Мистер Снейп, — произнес домовой эльф, и слово «мистер» прозвучало как откровенное оскорбление, — Шонни ожидал вас в полдень. — Обстоятельства изменились, — ответил Северус сухо, постаравшись, чтобы в голосе не прорезались нотки отчаяния. Эльф не удостоил его ответом. Вместо этого он молча полез в складки своего ослепительно-белого одеяния — туда, где, несомненно, же дожидался своего часа заранее заготовленный конверт из гладкой бежевой бумаги с аккуратно сложенным втрое пергаментом внутри. Северус уже знал этот жест — видел его дважды — в октябре и ноябре. Сейчас Шонни вытащит конверт и сунет ему в руки с таким видом, будто дает милостыню попрошайке. и на этом все закончится — в очередной раз. Неожиданно большие, похожие на блюдца глаза домовика остекленели, уши с клочками торчащих из них седых волосков едва уловимо дрогнули, словно у собаки, услышавшей далекий, недоступный человеческому восприятию свист. Пауза едва ли продлилась дольше пары секунд, затем он моргнул, и взгляд выцветших от старости голубых глаз снова сфокусировался на Снейпе. — Подождите на крыльце, — бросил он и поспешно закрыл дверь. Снейп остался в одиночестве. Ждал минуту, две, пять. Ледяной ветер пробирался под мантию — незаметно, как умелый карманник — заставлял его дрожать где-то внутри, в самых костях, трепал и без того растрепанные черные волосы. Пальцы окончательно заледенели — сжать палочку толком не получалось, кончик носа неприятно покалывало, при каждом выдохе из ноздрей вырывались маленькие облачка пара. Еще немного, и он просто аппарирует отсюда. Заберет чертово поручение завтра. Или не заберет. Плевать. Он раздраженно вдохнул — по всему телу пробежала неприятная волна озноба — и нахмурился еще сильнее. Дверь открылась. Выражение лица Шонни было таким, что могло показаться, будто за эти несколько минут несчастному существу пришлось съесть целый мешок соли и запить его уксусом, при этом сохраняя безупречно вежливую улыбку. — Госпожа велела проводить мистера Снейпа в кабинет, — недовольно проскрипел он, распахивая дверь шире. — Следуйте за мной. Северус машинально переступил порог, совершенно забыв, что еще секунду назад злился, мерз и собирался уйти. В прихожей его окутало милосердное тепло, пахло деревом и чем-то еще, для чего он не мог подобрать название. Он сглотнул. Сердце предательски заколотилось. Эльф принял у него мантию с таким видом, будто ему вручили грязную половую тряпку, которую следовало немедленно сжечь, а не самую дорогую вещь во всем скромном гардеробе Северуса. Он остался в том же поношенном костюме, в котором отправился с утра на работу — слава Мерлину, хотя бы не в рабочей мантии, насквозь пропахшей травами и испарениями зелий, да еще и прожженной в нескольких местах. Не проронив ни слова, Шонни засеменил вглубь дома, шлепая босыми ступнями по натертому до блеска паркету. Коридор не был длинным, но почему-то показался бесконечным — возможно потому, что он понятия не имел, что его ждет. Стены с деревянными панелями и светлыми шелковыми обоями тускло поблескивали в неверном свечном освещении. Портреты надменных стариков и старух негромко похрапывали в своих тяжелых рамах. Из гостиной едва слышно доносилось тиканье чертовых серебряных часов, сводивших Снейпа с ума еще в первую встречу. — Мистер Снейп, — открывая дверь и глубоко кланяясь, объявил домовик. Прозвучало так, будто он констатировал появление крысы где-то в кладовой. Дверь за спиной Северуса негромко затворилась, окончательно отрезая ему путь к отступлению. Кабинет оказался небольшим — гораздо меньше просторной гостиной, в которой его принимали в сентябре. Единственным источником света был огонь, пляшущий за чугунной каминной решеткой, — слабый, уже начинающий прогорать, и все помещение тонуло в теплом, дрожащем полумраке. Вдоль стен высились книжные шкафы из темного дерева, рядом с окном стоял маленький, но массивный письменный стол. Здесь было тепло — даже жарко, пахло дымом, старым пергаментом и амброй — той самой, которую он помнил слишком хорошо. На Агнес, сидевшей у камина в одном из глубоких, затянутых слегка потертой кожей кресел, было темно-синее, казавшееся почти черным закрытое платье из плотной ткани — строгое, с высоким воротом и длинными рукавами. Никакой обнаженной кожи — все как подобает скорбящей вдове. Светлые волосы убраны в аккуратный узел на затылке — ни одной выбившейся пряди, но все же не такой безупречный как у молодой леди Малфой. Бриллиантовые серьги слегка покачивались при малейшем движении головы, ловили свет камина и вспыхивали острыми, ледяными искрами. В руке она небрежно держала бокал красного вина и смотрела на всполохи огня в камине с таким отстраненным, задумчивым видом, будто появление незваного гостя волновало ее меньше всего на свете. Она медленно повернула голову и придирчиво оглядела его с ног до головы, серьги качнулись. — Вы замерзли, — это не было вопросом, — Садитесь к огню. Ее голос был ровным и раздражающе спокойным — ни тени неловкости за три месяца молчания, ни намека на раскаяние в серых глазах. Агнес смотрела на него так, будто была его троюродной теткой, принимающей из вежливости нерадивого племянника, а не женщиной, с которой он… с которой они… Северус сжал зубы и коротко вдохнул, внутри колыхнулось жгучее желание сказать что-нибудь колкое, нагрубить ей — чтобы она разозлилась, чтобы почувствовала хоть толику его унижения, чтобы… чтобы… Он уже открыл рот, но слова застряли в поперек горла, будто рыбья кость. — Шонни, — велела Агнес эльфу, терпеливо ждущему у двери, — принеси мистеру Снейпу горячего вина. Разве ты не видишь, как он продрог? — Благодарю, — раздраженно процедил Северус, — Мне не хочется вина. Она посмотрела на него, как смотрят на капризного ребенка, закатившего истерику посреди парка. — Разумеется, — левая бровь нетерпеливо дернулась. — Сядьте. У меня нет желания разговаривать с вами через всю комнату. Эльф появился словно из ниоткуда — Снейп даже не заметил, как тот исчез — и застыл с серебряным подносом в руках. На подносе стоял бокал, наполненный ровно на треть, и слегка дымящийся, и открытая бутылка вина. — Северус, — голос прозвучал строже. Он прикрыл глаза, досчитал до трех и снова открыл. Шонни продолжал невозмутимо стоять с подносом в руках. Агнес все так же глядела в огонь. Пришлось признать, что этот раунд был проигран еще до начала и подчиниться. Северус обреченно взял бокал — пальцы, онемевшие после улицы, едва не выронили его — и опустился в свободное кресло. Эльф поставил бутылку на небольшй столик и бесшумно исчез. Агнес молчала, лишь изредка поднося к губам бокал и делая крошечный глоток. Молчание затягивалось. Он сидел, напряженно нахохлившись и демонстративно уставившись на решетку перед камином, тепло от которого медленно, мучительно медленно проникало под кожу, согревало заледеневшие пальцы, колени, ребра. Он изо всех сил старался принять равнодушный, скучающий вид, одновременно злился и хотел надерзить, выпалить что-нибудь желчное, уколоть ее хоть немного. В голове было предательски пусто, а во рту — сухо, согревающиеся пальцы неприятно покалывало. Он отпил из бокала, просто чтобы хоть чем-то занять себя. Вино оказалось терпким и ароматным — не чета дешевому пойлу, которое он изредка позволял себе в конце особенно изматывающей рабочей недели. Снова принялся рассматривать каминную решетку, пытаясь придать лицу выражение холодного безразличия. Получалось, судя по всему, не слишком успешно. В голову, против воли, полезли совсем не те образы. Лицо — раскрасневшееся, с приоткрытыми губами, хриплый голос, спина, выгнутая дугой. Слова «хороший мальчик», произнесенные срывающимся на стон шепотом. Он стиснул бокал и нахмурился, стыдясь своей реакции, злясь на себя за то, что вообще на нее реагирует. Щеки — снова, в который раз в ее присутствии — предательски горели, в паху сладко, знакомо потянуло. Проклятье. Он почувствовал, как наливается кровью и предательски, неумолимо твердеет член, и мысленно выругался самыми грязными словами, какие только знал. Северус сидел, вжавшись в кресло, и отчаянно пытался о чем-нибудь — о чем угодно — что помогло бы унять неуместную реакцию вероломного тела. О Беннете и его узловатых пальцах с желтоватыми, неаккуратно подстриженными ногтями. О котлах, которые нужно было вычистить завтра утром перед началом рабочей смены. О собрании Пожирателей Смерти, назначенном на послезавтра. О холодном, безжалостном голосе Темного Лорда и злых, полубезумных глазах Беллатрикс. О чертовых серебряных часах на каминной полке. О чем угодно, кроме нее. Снейп машинально потянулся за полой мантии и тут же вспомнил, что отдал ее Шонни еще в прихожей. Брюки, до этого сидевшие на нем довольно свободно, теперь вероломно теснили в паху, и проклятая эрекция — слишком явная, слишком очевидная — натягивала плотную ткань, как ни пытайся прикрыться. Он стиснул зубы и медленно, одеревенело, отчаянно стараясь не делать резких движений, чтобы не привлечь ненароком внимание, закинул ногу на ногу. Жест получился неестественным — выглядело так, будто он ни разу в жизни не сидел в такой позе — но выбирать не приходилось. Северус принялся мысленно перебирать названия самых редких ингредиентов и их применение в зельеварении — кровь единорога, слеза убийцы, вытяжка из лепестков цветка папоротник — не помогло, мерная сладостная пульсация в паху никуда не пропадала. — Налейте мне еще вина, Северус, — произнесла Агнес бесстрастным, негромким голосом. Он замер. Бокал в ее руке действительно опустел. Сердце — глупое, испуганное, как загнанный зайчонок — пропустило удар, отчего грудь на секунду неприятно сдавило. Встать означало открыть себя, выставить напоказ то, что он так отчаянно жаждал скрыть. Остаться сидеть было бы верхом неприличия. — Я… — начал он и осекся. Она поставила бокал на подлокотник и выжидательно приподняла бровь, бросив на него короткий пронзительный взгляд. Бриллианты в ушах качнулись, поймали отблеск пламени, сверкнули — холодно, насмешливо. — Северус, — в голосе появилась знакомая стальная нотка. — Вы меня слышите? Бежать было некуда. Отказаться значило признать свое состояние — признать, что она все еще имеет над ним власть. Северус сжал челюсти так, что стало больно зубам, отставил в сторону собственный бокал с так и не допитым вином, поднялся с кресла и взял бутылку. Три шага от столика до ее кресла показались ему тремя кругами ада: каждый отдавался в теле новой волной жара, и он даже не поднимая глаз чувствовал ее взгляд — спокойный, изучающий, все подмечающий. Рука, державшая бутылку, дрогнула, но вино не пролилось — густое, темное, почти черное в неверном свете камина. Агнес следила за ним с тем же выражением лица, с каким смотрела тогда, в сентябре — внимательно, алчно, так, будто он уже безраздельно принадлежал ей. От нее пахло амброй и теплом, и этот запах кружил ему голову сильнее вина. — Учитесь контролировать себя, мистер Снейп, — произнесла она, не повышая голоса, почти равнодушно. — Иначе за вас это будут делать другие. Северус застыл. Бутылка замерла над бокалом. Смысл сказанного дошел до него не сразу — но когда дошел, его бросило сначала в жар, а потом в холод. Она заметила. Разумеется, заметила — эта чертова женщина замечала все. Глаза взметнулись к ее лицу, щеки моментально вспыхнули алым — горячим, явным, предательским. Агнес невозмутимо взяла бокал и сделала медленный глоток, пристально глядя на него. Северус стоял перед ней, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд, не в силах выдавить ни слова, в паху болело. — Сядьте, — голос прозвучал так же спокойно, она сделала еще один глоток. Он подчинился — скованно, молча, обреченно. Уселся в кресло, закинул ногу на ногу — гораздо поспешнее, позволяли приличия, вцепился в подлокотники, так что задрожали от напряжения пальцы. Агнес проводила его все тем же пристальным взглядом — спокойным, оценивающим — ни намека на неловкость или смущение, дождалась, пока он затихнет. Снейп не смел поднять на нее глаза — все происходящее было слишком унизительно, и, возможно именно поэтому, так возбуждало. — Скажите мне, Северус, — заговорила она отстраненным, почти учительским тоном. Некстати вспомнилась профессор МакГонагалл. — Что вам известно об оральном сексе? Он поперхнулся воздухом. Закашлялся — глупо, по-детски — и почувствовал, как к щекам опять приливает кровь — густая и горячая, точно кипяток. Вопрос прозвучал настолько буднично, настолько неожиданно, что на мгновение ему показалось, будто он ослышался. — Я… Прошу прощения, что? — просипел он, все еще не веря, что она это действительно сказала. — Оральный секс, — повторила она терпеливо. С той же невозмутимостью она, вероятно, обсуждала банковские счета или прогноз погоды. Ни тени смущения, ни намека на игривость — только холодный, академический интерес. — Фелляция. Куннилингус. Северус открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Из горла вырвалось нечто нечленораздельное — не то мычание, не то хрип — и он почувствовал, как стены кабинета приходят в движение, сжимаются вокруг него, безжалостно выдавливают воздух из легких. Разумеется, он знал эти слова — встречал их в книгах, украдкой пролистанных в библиотеке Люциуса, в запретной секции Хогвартса, в потрепанных томах, от которых горели уши и пересыхало во рту. Но одно дело читать, спрятавшись в дальнем углу и спрятав пылающее от смущения лицо за волосами, и совсем другое — слышать, как это произносит она, своим низким, спокойным голосом, сидя в полумраке кабинета, в паре шагов от него. Агнес смотрела на него — на пунцовые щеки, на мелкие бисеринки пота на лбу, на судорожно сжатые пальцы, на совершенно потерянное выражение лица. В ее холодных, серых глазах не было ни капли сочувствия — только все тот же хищный блеск, научный интерес — словно перед ней был не живой человек, а любопытный образец, требующий внимательного изучения. Она откинулась на спинку кресла, сделала еще один глоток — неторопливо, почти лениво — прежде чем поставить его на подлокотник кресла рядом с волшебной палочкой и заговорить снова. Голос ее звучал ровно, размеренно и терпеливо, словно она зачитывала лекцию нерадивому студенту, от которого давно не ждут блестящих ответов, но которому все же дают шанс выучить материал. — Фелляция — это стимуляция мужского полового органа ртом. Вопреки распространенному среди юнцов заблуждению, это не сводится к простому засовыванию члена в рот, — она презрительно скривилась. — Фелляция — это не просто механическое движение. Язык, губы, зубы — да, молодой человек, зубы тоже — в исключительных случаях и очень, очень осторожно — дыхание, ритм, глубина проникновения… Абсолютно все это имеет значение. Хорошо выполненная фелляция требует не меньшего мастерства, чем приготовление сложного зелья — умения вовремя замедлиться или напротив ускориться. Она подняла бокал и поднесла его к едва заметно дрогнувшим в улыбке губам. Тишина в кабинете стояла такая, что он слышал собственное дыхание — поверхностное, слишком частое и громкое. — Можно начать с самой простой техники: начать ласкать член у основания, медленно поднимаясь языком и губами к головке. Здесь следует сосредоточиться на уздечке — у большинства мужчин это самая чувствительная точка. Комбинированная техника — использование руки в сочетании с губами и языком — требует определенной координации и навыка, но результат того стоит. Она сделала еще одну паузу, будто ожидая вопроса от прилежного студента. Северус не задал ни одного — он сидел, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла, и смотрел в одну точку на каминной решетке расширенными, остекленевшими глазами. Казалось, если он пошевелится, моргнет или встретится с ней взглядом, то просто провалится сквозь землю. — Существует также техника глубокой фелляции, — продолжила Агнес все тем же ровным, бесстрастным голосом, — при которой половой член полностью погружается в ротовую полость и частично в глотку. Это требует определенных анатомических дарований со стороны мужчины и некоторой подготовки — в частности, контроля рвотного рефлекса — со стороны того, кто фелляцию выполняет. Важно помнить, что данная техника подходит не всем парам — ваша партнерша или партнер не должны быть напряжены или испытывать чрезмерный дискомфорт. Она сделала паузу — ровно настолько, чтобы он успел переварить услышанное и мысленно умереть от стыда еще раз. Северусу уже казалось, что он вот-вот рухнет в обморок. — Не стоит забывать и о яичках: их тоже можно и нужно ласкать — языком, пальцами, ладонью. Главное и основное правило — терпение. Мужчина, который спешит завершить половой акт, не получит и половины возможного удовольствия. Мужчина, который позволяет своей партнерше — или партнеру — задавать ритм, получит все. Она взяла бокал, сделала еще один глоток и, не меняя тона, перешла к следующей теме. Он едва удержался, чтобы обреченно не застонать. — Куннилингус, в свою очередь, — это стимуляция женских гениталий ртом. И здесь, мистер Снейп, большинство мужчин проявляют вопиющую, преступную безграмотность. Они либо игнорируют эту практику вовсе, либо выполняют ее настолько неумело, что лучше бы не брались, — она поморщилась — на этот раз сильнее, словно воспоминание о чьих-то неумелых попытках все еще вызывало у нее досаду. — Клитор — это чрезвычайно чувствительный орган, и обращаться с ним следует соответственно. Представьте, что вы пробуете очень дорогое, нежное лакомство, которое ни в коем случае нельзя повредить, иначе безвозвратно испортите его вкус. Она помолчала, задумчиво поглаживая ножку хрустального бокала — жест был рассеянным, почти машинальным. — Язык — ваш главный инструмент: он может быть плоским и широким, а может — острым и точечным, кроме того он подвижен и чувствителен, что дает ему определенные преимущества. Можно двигаться по кругу, можно — сверху вниз, можно чередовать — не бойтесь экспериментировать, но с новой партнершей делайте это осторожно, по крайней мере, пока не наберетесь достаточно обширного опыта. Некоторым женщинам нравится, когда вы обводите клитор кончиком языка — едва касаясь, почти дразня, — а затем накрываете его губами и мягко посасываете. Другие предпочитают ритмичное, равномерное давление широкой частью языка. Не стоит забывать и о входе во влагалище: язык может проникать внутрь, имитируя движения пальцев или полового члена. Северус не мог дышать, не мог думать, не мог пошевелиться. Он сидел, вдавленный в кресло, с обжигающе-горячими щеками, с пересохшим горлом, с сердцем, бешено колотящимся где-то под самым кадыком. Эрекция стала откровенно болезненной — твердой, нетерпеливой, требовательно пульсирующей — он уже не пытался ее скрыть. — Ваши руки при этом не должны бездействовать, — продолжала Агнес безжалостно, совершенно не смущенная его состоянием. — Пальцы можно ввести внутрь, одновременно лаская клитор языком — прямо, имитируя движения пениса, или немного согнув на глубине пяти-шести сантиметров и массируя корни клитора через внутреннюю стенку влагалища. Это требует практики и пристального внимания к реакции партнерши. Внимание — вот что отличает посредственного любовника от хорошего. Стон, дрожь, участие бедер — хороший признак. И главное правило: не прекращать ласки сразу после того, как ваша партнерша достигла пика, а продолжать еще какое-то время — мягко и осторожно, пока она сама не отстранится. — Я надеюсь, вы усвоили теоретическую часть, — произнесла Агнес, слегка склоняя голову, отчего серьги остро блеснули. — Практическая последует незамедлительно. Подойдите ко мне. Северус поднялся. Ноги ощущались чужими — колени подрагивали, были ватными и непослушными, ступни будто приросли к полу, но он заставил себя сделать шаг. Затем еще один. Казалось, что он идет по по пояс в густой болотной воде — каждое движение давалось неимоверным трудом, словно шел он уже целую вечность. Сердце бухало где-то в горле, в висках стучало, а в паху было так тесно, что каждый новый шаг отдавался тупой, ноющей болью. Он остановился перед ней — ошеломленный, взъерошенный, не знающий, куда смотреть и куда деть руки — и почувствовал себя абсолютно, катастрофически беспомощным. Агнес посмотрела на него снизу вверх — спокойно, изучающе. Едва заметная улыбка тронула ее губы — та самая, уже знакомая — насмешливая, хищная, кошачья. Во рту у него пересохло, он машинально сжал руки в кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах. — На колени, — голос был бесстрастным, не терпящим возражений. Северус не вставал на колени ни перед кем — с тех самых пор, как вымаливал у Лили прощения. Даже перед Темным Лордом, когда принимал Метку — боль была слепящей, в каждом органе, каждой кости и каждой мышце разом — но он все равно удержался на ногах. Он помедлил лишь долю секунды, затем колени послушно подогнулись — сами, против его воли — и он опустился перед ней на пол. Ковер под ним был мягкий, с пушистым ворсом, наверняка ручной работы, но он даже не заметил этого. Все его внимание сосредоточились на женщине, которая сидела перед ним в глубоком кожаном кресле, с бокалом вина в руке и смотрела на него сверху вниз с тем же выражением, с каким смотрела в их первую встречу — будто он был редким, занимательным видом насекомого. Во взгляде Агнес не было ни торжества, ни насмешки — лишь что-то темное и алчное. Так смотрят на хорошо выдрессированного дорогого породистого пса, безупречно точно выполнившего команду. — Прежде чем мы перейдем к практике, — произнесла она, ставя бокал на подлокотник, — позвольте осветить еще один теоретический момент, о котором я едва не забыла. Гигиена. Никогда не пренебрегайте ей. Агнес взяла с подлокотника волшебную палочку — длинную, из светлого дерева — и небрежно взмахнула ею. Северус почувствовал, как по телу пробегает прохладная, почти невесомая волна: магия скользнула по груди, по животу, по бедрам, на мгновение задержалась в паху легким, щекочущим холодком. Он вздрогнул и шумно втянул воздух, затем нервно сглотнул, отчего острый кадык дернулся. Тем же ленивым, отработанным до автоматизма движением она провела палочкой по собственному телу и отложила ее обратно. — Теперь мы полностью готовы приступать, — произнесла она и, не сводя с него внимательных глаз, взялась за подол своего темно-синего платья. Тяжелая ткань церемонно и медленно — нарочито медленно — поползла вверх дюйм за дюймом. Сначала показались щиколотки — тонкие и изящные. Затем икры, обтянутые полупрозрачным шелком. Затем колени — округлые и гладкие, с едва заметными ямочками по бокам. Подол скользнул выше, открывая край чулок. Сорочка под платьем была из того же полупрозрачного кремового шелка, что и в прошлый раз, она вновь едва доходила до середины бедра и совершенно ничего не скрывала. Сквозь тонкую ткань сорочки просвечивали подвязки — узкие полоски бежевого кружева, пересекающие бедра — и пояс, к которому они крепились. Агнес уложила подол на талии и потянулась за бокалом. Под сорочкой и поясом не было ничего, кроме бледной, сливочной кожи и коротких светлых волос на лобке. Ниже не было даже их — кожа там была гладкой и нежной. — Внимательно смотрите, юноша, — она слегка развела колени — ровно настолько, чтобы он мог видеть абсолютно все. — Изучите то, с чем вам предстоит иметь дело. Я хочу, чтобы вы запомнили каждую деталь. Торопиться некуда. Северус зачарованно смотрел. Запоминал каждую деталь, впитывал, как губка. Чувствовал, как кровь яростным потоком гудит в ушах, как член болезненно упирается в ткань брюк, как дрожат пальцы даже сжатые в кулаки. Он смотрел — жадно, исступленно, во все глаза. Стыд — липкий и горячий — еще пульсировал где-то на задворках сознания, но его уже почти заглушило другое, куда более сильное чувство — похоть. Он смотрел на на влажную, припухшую плоть, на бесстыдно блестящую от очевидного возбуждения кожу, чувствовал тонкий запах — теплый и мускусный — от которого все плыло перед глазами. Снейп чувствовал, как внутри что-то переворачивается, как исчезают последние остатки неуверенности, смытые волной чистого, незамутненного вожделения. Он не знал, что делать, не знал, с чего начать, но хотел — с такой безумной, всепоглощающей силой, с какой не хотел, казалось, ничего в своей жизни. — Вы заставляете женщину ждать, — произнесла она слегка насмешливо. — Это невежливо, мистер Снейп. Приступайте. Посмотрим, насколько хорошо вы усвоили теорию. Северус облизнул пересохшие, искусанные от волнения губы и, задержав дыхание, наклонился вперед — осторожно, почти благоговейно. На мгновение он замер в нескольких дюймах от нее — достаточно близко, чтобы исходящий от ее разгоряченной кожи жар и терпкий, мускусный запах стал чуть сильнее. В голове стало пусто, последние связные мысли пропали. Он снова облизнул губы и попытался вспомнить, что она говорила. «Язык плоский и широкий — или острый и точечный», — пронеслось в памяти эхом. Он провел языком по всей длине — от входа до клитора — одним широким, неуверенным движением жесткого, напряженного языка. Вышло, судя по всему, не слишком удачно, потому что Агнес едва заметно напряглась, и ее пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть сжались. Он тут же отдернул голову, словно обжегшись, и поднял на нее глаза в немом вопросе. — Нежнее, — произнесла она с легкой улыбкой и, протянув руку, мягко провела пальцами по его волосам, убирая прядь с лица и касаясь скулы. — Вы сейчас пытаетесь отскрести котел от пригоревшего зелья, а должны пробовать дорогой изысканный десерт, что-то, что нужно смаковать — язык должен скользить, а не давить. Он снова наклонился — на этот раз язык двигался медленнее, осторожнее. Кончик языка скользнул по влажной, горячей коже, поднялся выше — к клитору. Вкус был непривычным — солоноватым, терпким, совсем не похожим на то, что он до этого воображал. Запах, вкус, ощущение ее горячего тела под его губами — все это разом ударило в голову, и он тихо, сдавленно застонал, сам того не заметив. Агнес тихо, почти беззвучно вздохнула и слегка подалась вперед бедрами. — Уже лучше, — прошептала она. — Теперь круговые движения. Медленно. Не торопитесь. Он повиновался. Язык все еще двигался неуклюже, сбивчиво — он пока не чувствовал ритма, не понимал, с какой силой нажимать, как правильно чередовать движения. Поэтому Северус слушал, жадно ловил каждый вздох, каждое движение бедер. Он учился — жадно, методично, запойно — как учился всему в своей жизни — не полагаясь на талант, а запоминая и анализируя. Он обхватил напряженный клитор губами — мягко, как ему показалось — и провел по нему кончиком языка. Агнес шумно втянула воздух и негромко застонала, ее пальцы в его волосах сжались чуть крепче. — Да… Вот так. Теперь чередуйте — круговые движения, посасывание, снова круговые. Северус продолжал — сначала неуверенно, постоянно помня о ее наставлениях, постоянно боясь ошибиться. Постепенно, с каждым новым движением, с каждым новым тихим стоном, слетавшим с её губ, страх отступал. Место неуверенности в какой-то момент занял азартный, почти охотничий инстинкт. Он чувствовал ее реакции, как чувствовал малейшее изменение температуры зелий, которые варил годами. Он вошел во вкус — в самом буквальном, самом примитивном смысле этого слова. Вкус был терпким и солоноватым, запах — мускусным и пьянящим, Северус вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится — не просто доставлять ей удовольствие, а нравится само действие. Невыносимо, невозможно нравится чувствовать ее власть над ним и одновременно свою власть над ней — странную, пьянящую смесь подчинения и контроля, которую он никогда не испытывал прежде и которая возбуждала сильнее всего. Нравится ощущение того, что он способен заставить стонать, заставить забыться — это наслаждение было острее и слаще всего, но ему было мало. Хотелось, чтобы она громко вскрикнула, чтобы разбудила своими бесстыдными стонами спящих в рамах стариков и старух, чтобы Шонни за дверью подавился собственным полотенцем. — Хороший мальчик, — выдохнула она, и протяжно застонала. Голос дрогнул. — Очень, очень хороший… От похвалы потемнело в глазах, губы сами собой сложились в самодовольную, пьяную улыбку. Северус не хотел останавливаться, хотел довести ее до конца — во что бы то ни стало. Агнес тяжело дышала, тонкие пальцы запутались в его волосах. Он на мгновение отстранился перевести дыхание и посмотрел на ее лицо — раскрасневшееся, с приоткрытыми губами и затуманенным взглядом потемневших от желания глаз. В груди что-то сыто, ликующе заворочалось от осознания, что это он — именно он — довел ее до такого состояния. — У вас весьма выдающийся нос, мистер Снейп, — произнесла она охрипшим голосом, и в уголках губ снова появилась та самая улыбка — насмешливая, хищная, все понимающая. — Грех не использовать такое преимущество. Попробуйте тереть клитор кончиком носа, пока ваш язык занят другим. Северус от неожиданности моргнул. Мысль о том, чтобы использовать нос — тот самый, который он всю жизнь ненавидел, который казался ему уродливым, огромным, нелепым на худом лице, нос, бывший предметом бесконечных насмешек в Хогвартсе — показалась ему настолько странной, что он едва не расхохотался. — И не забывайте про пальцы, молодой человек, — добавила она, в голосе снова появились менторские нотки. — Вы помните, что я говорила? Язык и пальцы могут работать одновременно. Не давая себе времени на раздумье, он снова наклонился. Северус слегка повернул голову, прижимаясь к ней под новым углом, и кончик его носа, который он столько лет отчаянно хотел спрятать за занавесью волос — уперся в твердый, скользкий клитор. Агнес коротко, сдавленно ахнула и тут же застонала, бедра одобрительно подались ему навстречу. Язык как-то сам скользнул во влагалище — узкое, горячее, пульсирующее. Он задвигал головой, и трение было именно таким, какое требовалось — настойчивым, ритмичным, неумолимым. Язык уступил место пальцам. Не прекращая ласкать ее носом, он протолкнул внутрь указательный и средний, задвигал ими — осторожно, медленно, помня все, чему она учила его, а затем все более глубоко и настойчиво. Горячо. Тесно. Влажно. Он застонал прямо ей в кожу и неожиданно кончил, не в силах сдержаться, член пульсировал, выталкивая горячую, вязкую сперму прямо в трусы — ему было плевать. Губы снова сомкнулись вокруг клитора, пока пальцы двигались внутри тугого, обжигающего тела. — Вы очень способный ученик, — простонала Агнес, и в голосе ее — впервые за все время — послышалось что-то похожее на удивленное восхищение. — Очень, очень способный… Северус немного согнул пальцы, продолжая двигать ими в том же размеренном ритме и мягко посасывая клитор. Женщина коротко, сдавленно вскрикнула и закусила губу. Он поднял на нее глаза, алчно запоминая все, что видел — запрокинутая голова с растрепавшимися медовыми волосами, выгнутая спина, сжатые в судороге пальцы на подлокотнике кресла, припухшие, искусанные губы, приоткрытые в хриплом стоне. Нос, губы, язык, пальцы — все вдруг сложилось в единый, слаженный ритм, будто он занимался этим всю жизнь. Северус чувствовал, как напряглись мышцы ее живота, как бедра начали двигаться навстречу его пальцам, насаживаясь на них все глубже, все резче, все быстрее. Агнес вздрогнула всем телом, спина выгнулась напряженной, болезненной дугой, она застонала — громко, бесстыдно, низким утробным голосом. Пальцы в его волосах сжались с такой силой, что стало больно, его глаза заслезились, но он не обратил на это внимание. Северус был слишком сосредоточен — на теле, сотрясаемом крупной дрожью, на горячих, тесных стенках, сжавших его пальцы так сильно, что он едва мог ими пошевелить, на бешено пульсирующем ему прямо в рот клиторе. Она стонала — искренне, беспомощно — не сдерживаясь и не думая, как выглядит со стороны. Снейп продолжал ласкать ее — как она и говорила, пока партнерша сама не отстранится. Его язык скользил по нежной, пульсирующей коже — медленно, нежно, почти успокаивающе. Пальцы осторожно двигались внутри — замедляясь, смягчаясь, растягивая ее удовольствие. Он чувствовал, как затихает дрожь в ее теле, как расслабляются мышцы, как дыхание из рваного, прерывистого становится глубже и ровнее. Ее пальцы, все еще запутанные в его волосах, мягко разжались и соскользнули с затылка на плечо, едва заметно отстраняя. Он подчинился, тут же жадно вглядываясь в ее лицо — раскрасневшееся, с припухшими губами, с влажными прядями, выбившимися из безупречного узла и прилипшими к вискам. В серых глазах Агнес уже появился сытый, довольный блеск. — Хорошо, — проговорила она, голос был охрипший от стонов и низкий. — Очень хорошо, Северус. Кажется, у вас обнаружился настоящий талант. Он покраснел и отвел глаза. Губы горели, подбородок и щеки до самых скул были влажными от смазки, в паху уже снова пульсировало с такой силой, что он едва сдерживался, чтобы не начать тереться о ее ногу. Он стоял перед ней на коленях — взъерошенный, тяжело дышащий, совершенно обезумевший от желания. Агнес посмотрела на него сверху вниз и медленно, чуть дрожащими пальцами заправила выбившуюся из прически прядь за ухо, сережка закачалась, по щеке заметались искорки света. На губах женщины появилась тонкая, почти нежная улыбка. — Что ж, мистер Снейп, — произнесла она почти идеально бесстрастным учительским тоном. — Самое время перейти ко второй части нашего урока. Она протянула руку и провела большим пальцем по его влажной нижней губе — медленно, почти задумчиво. Затем поднесла палец к своим губам и слизнула — жест вышел до того неприличным, что член у него в штанах судорожно дернулся. — Поднимитесь, — произнесла она, и голос ее уже снова стал ровным, спокойным, почти деловым. Только едва уловимая хрипотца напоминала о том, что всего несколько минут назад она выгибалась в кресле и громко стонала. Северус поднялся с колен и выпрямился. Вышло неловко, он едва не упал из-за того, что ноги затекли от долгого сидения в одной позе. Он опустил глаза и уже хотел машинально одернуть пиджак, когда заметил то, что заставило его оглушенно замереть посередине движения. На брюках — чуть ниже пояса, с левой стороны — расплылось большое, до неприличия заметное влажное пятно. Он кончил — прямо пока стоял на коленях и ласкал ее, — и даже не запомнил этого, слишком поглощенный ее телом. Кончил, как прыщавый пятикурсник, не способный контролировать собственное тело. От внезапного осознания в лицо бросилась кровь, в ушах снова застучало. Телу — предательскому, глупому, похотливому телу — было плевать, член уже снова стоял — болезненно твердый, пульсирующий — откровенно натягивая испачканную спермой, неприятно влажную ткань. Хотелось умереть, провалиться сквозь пол, засунуть лицо прямо в горящие поленья в камине — лишь бы не ощущать горячий, выжигающий все остальные ощущения стыд. Агнес перевела взгляд на пятно, бровь слегка дернулась. — Однако, — произнесла она с легкой, едва уловимой усмешкой и взяла волшебную палочку. — Похоже, вам понравилось даже больше, чем я предполагала. Небрежный, почти ленивый взмах палочкой, и прохладная, чужая магия скользнула по его брюкам, оставляя ткань безупречно чистой и сухой. Еще одно движение, и она убрала следы произошедшего ранее с его лица. — Расстегните рубашку. Хорошо. Теперь брюки и трусы. Я хочу вас видеть. Он машинально подчинился. Молча разулся и снял носки. Все еще дрожащие, неловкие пальцы справились с рубашкой, расстегнули пряжку ремня, пуговицу, молнию. Брюки соскользнули вниз, к худым лодыжкам, негромко звякнула пряжка ремня, ударяясь об пол. Северус неловко вышагнул из штанин, едва не споткнувшись о собственные туфли. Затем — после короткой, мучительной паузы — снял трусы, неловко путаясь в ногах. Он остался стоять перед ней — полностью обнаженный ниже пояса, в расстегнутом пиджаке и распахнутой рубашке — снова уязвимый, снова открытый, снова сгорающий от стыда. Агнес откинулась на спинку кресла и принялась рассматривать его, рассеянно крутя волшебную палочку в руках — неторопливо, придирчиво, не упуская ни единой детали. Взгляд скользнул по лицу — по пылающим щекам, по припухшим, еще влажным губам, опустился ниже — по груди с торчащими ребрами, по впалому животу с маленькой впадинкой пупка, по темным, жестким волосам внизу живота, по налитому возбуждением члену и влажно поблескивающей темной головке, по худым узким бедрам, по торчащим мальчишеским коленям, по ступням со стыдливо поджатыми пальцами. Она рассматривала его так, как рассматривают скульптуру, которую только что приобрели для личной коллекции — с холодным, оценивающим интересом, без тени смущения. Он стоял, судорожно зажмурившись, не смея пошевельнуться, не смея прикрыться, и чувствовал, как эрекция становится только тверже под этим откровенным, изучающим взглядом. Стыд и желание снова смешались в удушающий, пьянящий коктейль — он ненавидел себя за эту реакцию и одновременно упивался ею. Ему казалось, что еще немного и он умрет — прямо здесь, в этом кабинете, у этого камина, стоя перед ней полуголым и дрожащим. Умрет от стыда и наслаждения — в этом было что-то глубоко унизительное и одновременно что-то, от чего у него сладко ныло в паху и перехватывало без того давно сбившееся дыхание. — Северус, — голос снова посуровел. — Не смейте закрывать глаза. Вот так. Хорошо. Она продолжила чуть мягче, слегка склонив голову набок и разглядывая его пах все с тем же бесстрастным научным интересом: — Есть еще кое-что, о чем мы не упомянули. Гигиена просто необходима, но эстетика не менее важна. Видите ли, Северус, волосы на теле — не являются недостатком, но некоторый уход за ними не повредит. Женщине всегда приятнее иметь дело с мужчиной, который за собой ухаживает. Вы меня понимаете? Он не понимал, вернее, понимал, но… Агнес снова взмахнула палочкой, произнесла короткое заклинание, и он почувствовал мимолетное щекочущее покалывание в паху. Северус опустил взгляд и увидел, как его волосы на лобке — темные, жесткие, неухоженные — укорачиваются, становясь аккуратными и ровными. Это было так интимно, так невыносимо лично, что у него опять закружилась голова — она прикасалась к нему — не рукой, магией — там, куда он сам до сих пор едва осмеливался смотреть в зеркале. Лицо исказилось болезненной гримасой, он судорожно вздохнул, чувствуя, как снова горят щеки и уши, как сердце колотится где-то в горле, под самым кадыком. — Вот так, — удовлетворенно кивнула она, убирая палочку. — Гораздо лучше. Теперь вы выглядите как взрослый мужчина, а не как запущенный подросток. Продолжим. Подойдите. Снейп шагнул к ней, от растерянности споткнувшись о валявшиеся на полу брюки. Сердце рвалось из груди, он не знал, чего ждать — вернее догадывался — одно дело слушать теорию, совсем другое — ощущать ее на себе. Агнес подалась в кресле вперед, одна ладонь — маленькая, теплая, уверенная — по-хозяйски легла на его бедро, другая опустилась на член. Тонкие пальцы мягко сомкнулись у его основания и медленно провели по всей длине, отчего Северус вздрогнул всем телом и шумно втянул воздух через сжатые зубы. — Стойте ровно, — строго произнесла она, не прекращая ласки. — Если вы упадете в обморок посреди процесса, это будет весьма досадно. Прикосновение было совсем не похоже на его собственное — торопливое, грубое, почти механическое. Она держала его крепко и одновременно нежно, каждое движение ее руки отдавалось где-то в затылке глухим, тянущим ударом. Агнес снова провела рукой вверх — легко, размеренно, изучающе, большой палец скользнул по головке, размазывая выступившую смазку, а затем с легким нажимом массируя уздечку — ту самую, о которой она упоминала в своей лекции. Он сдавленно, едва слышно застонал. — Вы уже достаточно возбуждены, — заметила она деловито. — Это хорошо. Начинать фелляцию, когда мужчина еще не готов — все равно что начинать приготовление зелья, не проверив, есть ли в котле вода. Она наклонилась ближе, и он почувствовал теплое дыхание на своей коже. Язык коснулся головки — легко, почти невесомо — и Северус дернулся, как от удара. Она провела языком по всей длине — от основания до головки — медленно, влажно, с легким нажимом, ощущение было настолько острым, настолько незнакомым, что он едва не отшатнулся. Язык уже очертил головку по кругу, задержался самым кончиком на уздечке, и он застонал громче, совершенно забыв о всяком стыде. Звук, сорвавшийся с его губ, был чужим, жалким, совершенно неприличным. Колени подогнулись, и ему пришлось поспешно схватиться за спинку кресла, чтобы не рухнуть прямо на нее. — Тише, — прошептала она, словно успокаивая испуганное животное, и мягко погладила его ягодицу. — Мы только начали. Обратите внимание: язык может быть острым, — она снова провела самым кончиком по уздечке, отчего он беспомощно всхлипнул. — А может быть плоским и широким, — язык скользнул по всей поверхности головки одним долгим, влажным движением. Перед глазами все плыло, мир опасно сузился. В голове не осталось ничего, только ощущения — влажное скольжение языка, тепло ее губ, прохладный воздух на влажной от слюны коже. Это было… Все, что он знал об удовольствии до сентября, сводилось к постыдным, коротким минутам в душевой Хогвартса, к грубой, торопливой мастурбации под одеялом, к смутным, бесформенным снам, которые он гнал от себя сразу после пробуждения. То, что она делала с ним сейчас, было совершенно иным, частью какого-то сложного, неизвестного ему ранее ритуала, который он еще не вполне понимал, но которому отчаянно хотел научиться. — Теперь губы, — она сомкнула их вокруг головки — мягко, плотно, обхватывая его целиком и слегка втягивая щеки. Северус замычал что-то нечленораздельное и стиснул зубы так, что заныла челюсть. — Чувствуете разницу? Язык — для легкой, дразнящей стимуляции, губы для более сильной. Комбинируя их, можно довести партнера до исступления за несколько минут или, напротив, растянуть удовольствие на час. Все зависит от того, какую цель вы перед собой ставите. Она снова наклонилась, и на этот раз губы скользнули ниже, принимая его глубже. Язык двигался одновременно с губами — то обводя головку, то прижимаясь к уздечке, то скользя вдоль ствола. Северус больше не пытался сдерживаться — стоны, жалкие и сдавленные, вырывались из его груди один за другим. Он чувствовал, как течет по его члену слюна, смешанная с его собственной смазкой, как губы Агнес скользят вверх и вниз, как ее язык вытворяет что-то невообразимое. Это было во сто крат острее, чем все, что он испытывал прежде. Она отстранилась — всего на мгновение, которого хватило, чтобы вызвать у него разочарованное хныканье — и, тяжело дыша, но сохраняя все тот же поучительный тон, произнесла: — Рука может работать вместе с губами. Вот так, — ее пальцы сомкнулись у основания, и она задвигала ими в такт движениям головы — медленно, плавно, невыносимо — демонстрируя свои слова. Два ритма наложились друг на друга: губы скользили по головке, пальцы перемещались по стволу, отчего ощущение получилось совершенно иным — более глубоким, более полным. — Не забывайте про яички. Их тоже можно и нужно ласкать. Ладонь левой руки переместилась с ягодицы вперед и ниже, пальцы нежно, почти невесомо коснулись его яичек — погладили, слегка сжали — и он застонал в голос, вцепляясь в спинку кресла так, что побелели костяшки. Это было именно тем, чего он всегда хотел, сам того не зная. Он больше не пытался сдерживаться, просто стоял, дрожа и жалко постанывая, вцепившись в кресло, и смотрел на нее сверху вниз — на то, как его член то и дело исчезает у нее во рту, как светлые волосы скользят по ее лицу, падают на прикрытые от удовольствия глаза, как бриллиантовые серьги покачиваются в такт движениям. Это было самое прекрасное и самое развратное зрелище, которое он когда-либо видел — и это происходило с ним. Она отстранилась — медленно, словно нехотя, — выпустила его изо рта и подняла голову. Губы Агнес припухли и блестели в свете камина, на щеках играл легкий румянец, но голос, когда она заговорила, снова звучал ровно и деловито — только хрипота и сбившееся дыхание выдавали ее собственное возбуждение. — Осталось продемонстрировать еще одну технику — произнесла она, глядя на него снизу вверх. — Пожалуй, самую сложную из всех, но и самую приятную для мужчины. Прежде чем он успел осознать смысл ее слов, она снова наклонилась и взяла его в рот — на этот раз иначе. Ощущения изменились мгновенно. Он почувствовал, как головка члена уперлась во что-то твердое, затем — как это препятствие поддалось, расслабилось, и он проскользнул дальше, туда, где было еще теснее, еще горячее, еще невозможнее. Мышцы горла сокращались вокруг него, пульсировали — он чувствовал каждое движение, каждое ритмичное сжатие, как чувствуют сердцебиение, прижавшись ухом к груди. От пьянящего осознания того, что он находится в ее горле, что она приняла его — полностью, без остатка — у него потемнело в глазах, каждое движение отдавалось в его теле новой, ослепительной вспышкой удовольствия, почти болезненной в своей остроте. Он опустил взгляд, увидел, как его член исчезает в ее рту, а затем движется дальше, заставляя бледную кожу шеи натягиваться при каждом движении. Он видел очертания собственной плоти, скользящей в ее горле, видел, как она принимает его — целиком, до основания — и это зрелище было прекраснее всего на свете. Комната качнулась и поплыла, звуки исчезли, осталось только влажное, тесное, пульсирующее вокруг него горло. Горло и ее глаза, смотрящие на него снизу вверх — спокойные, властные, бесстыдные, полностью контролирующие происходящее. Северус понял, что кончит, за секунду до того, как это случилось. Волна поднялась откуда-то из самой глубины — из низа живота, из позвоночника, из кончиков пальцев — и покатилась вверх, грозя раздавить его. — Я… я сейчас… — прохрипел он, чувствуя, как внутри скручивается знакомая тугая, раскаленная спираль. Он попытался отстраниться — мягко, осторожно, уперевшись ходящей ходуном рукой в ее плечо. — Агнес, я… Тонкие изящные пальцы мертвой хваткой вцепились в его бедра, удерживая на месте, ногти впились в кожу — жестко и грубо — она не позволила ему двинуться ни на дюйм. Спираль распрямилась — резко, ослепительно, — и он кончил прямо ей в горло, чувствуя, как его тело сотрясается от разрядов удовольствия — одного за другим, одного за другим. Он зажмурился до белых вспышек под веками и стонал — громко, жалобно, не сдерживаясь, вцепившись в спинку кресла обеими руками, забыв обо всем на свете, кроме этого невыносимого, острого, всепоглощающего ощущения: горло, ритмично сжимающееся вокруг него, губы, влажно скользящие по члену, язык, продолжающий мягко двигаться даже сейчас. Когда последняя сладкая, восхитительная судорога прокатилась по его телу, он обмяк — обессиленный, опустошенный, с трясущимися коленями. Ноги подкосились, и он бы рухнул на пол, если бы не держался за кресло. В голове было пусто и звонко — он едва осознавал, где находится, только чувствовал, как она продолжает. Агнес вылизывала его — нежно, убаюкивающе — продлевая удовольствие до тех пор, пока оно не стало почти невыносимым, граничащим с болью. От этих невесомых, затихающих движений по телу пробежала новая дрожь, уже не острая, а теплая и благодарная. Он вздрагивал от каждого прикосновения, но не смел отстраниться — лишь тяжело дышал сквозь приоткрытые губы и смотрел на нее сверху вниз затуманенным, расфокусированным взглядом. Наконец Агнес выпустила его изо рта. Последнее прикосновение — почти целомудренное — и она отстранилась, откинувшись на спинку кресла. Поднесла палец к уголку губ, стирая капельку слюны, ее лицо было таким же спокойным и невозмутимым. Она потянулась к бокалу с вином, сделала глоток и снова посмотрела на него с обычной своей едва заметной, понимающей усмешкой. Северус стоял перед ней на подгибающихся ногах — полуголый, взмокший, совершенно раздавленный — и чувствовал, как мир медленно, по кусочкам возвращается на место, кружащееся пространство комнаты замедляется и вновь наполняется звуками. Агнес допила вино — медленно, не торопясь, с удовольствием, поставила пустой бокал на столик, хрусталь мелодично звякнул о подлокотник кресла. Она провела пальцами по волосам, поправила узел на затылке — безнадежно растрепанный, но ей, кажется, не было до этого никакого дела. Выпрямилась, поправила сорочку, опустила подол платья, убрала куда-то в складки подола волшебную палочку — движения были спокойными, привычными, будто это не она сейчас делала с ним все эти вещи. — Выпрямитесь, — в голосе снова зазвучали деловые, почти строгие нотки. — Вы не даете мне встать. Северус заставил себя отпустить спинку кресла. Пальцы, все еще трясущиеся, с трудом разжались — он и не заметил, как сильно вцепился в обивку. Колени безвольно подгибались, но он заставил себя выпрямиться, сделал шаг назад и замер — полуголый, взъерошенный, все еще ошеломленный только что пережитым. Рубашка прилипла к влажной от пота спине — он чувствовал себя так, будто его выпотрошили, вывернули кожу наизнанку и оставили сохнуть на ветру. Агнес спокойно поднялась с кресла, одернула платье, провела ладонями по бедрам, разглаживая невидимые складки. Затем подошла к нему совсем близко — так, что он снова почувствовал запах амбры, вина и — едва уловимый — собственной спермы, и подняла руку. Кончики пальцев скользнули по скуле, по линии челюсти — нежно, почти заботливо — и этот жест был настолько не похож на все, что она делала, как она себя вела, что у него перехватило дыхание. В ее прикосновении не было ни властности, ни снисхождения — только странная, неуловимая теплота, от которой у него защемило в груди и захотелось разрыдаться — глупо, горько, по-детски. Он не посмел пошевелиться, не посмел поднять руку и прикоснуться к ней в ответ, просто стоял, замерев и боясь дышать. — Спокойной ночи, мистер Снейп. Берегите себя. Агнес убрала руку и, не оборачиваясь, вышла из кабинета. Дверь закрылась с тихим, деликатным щелчком — совсем не так, как хлопала входная дверь после коротких разговоров с Шонни. Так закрывают дверь, чтобы не потревожить спящего. Северус остался один. В камине догорали угли, по стенам плясали тени, где-то вдалеке должно быть тикали чертовы серебряные часы. Он стоял посреди комнаты — босой, в расстегнутой рубашке, со спутанными, влажными волосами — и не мог заставить себя пошевелиться. Тело было чужим, невесомым, выжатым до последней капли. В голове было пусто — только эхо ее последних слов и ощущение мимолетного прикосновения пальцев на щеке. Он медленно, машинально оделся, опустился в кресло — то самое, еще сохранявшее тепло ее тела — и закрыл глаза. Пахло амброй и мускусом. Где-то за окном шумел ветер. В доме было тихо. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем на пороге возник Шонни — с его мантией в руках и привычным уже выражением брезгливой покорности на морщинистом лице. — Госпожа велела проследить, чтобы мистер Снейп не забыл, — проскрипел эльф, вручая ему знакомый бежевый конверт. Северус ничего не ответил. Просто взял конверт. Просто накинул мантию. Просто проследовал за домовиком по коридору и вышел в звездную декабрьскую ночь, чувствуя, как морозный воздух холодит разгоряченную кожу и треплет все еще влажные волосы. Он долго, неразумно долго стоял на крыльце, рискуя простудиться и глядя на голые черные ветви деревьев, и думал о том, что не знает, когда она снова позволит ему себя увидеть. Позволит ли вообще.