Сталин и прорицатель

Туруханский край в ту зиму будто сам хотел отпугнуть человека: небо висело низко, серое, тяжелое, как промокшая дерюга, а мороз выстуживал кости даже сквозь тулуп. Иосиф Джугашвили, которого здесь звали просто Сосо, уже привык к этой глухой, угрюмой тишине, нарушаемой лишь скрипом снега да редким воем волка. Ссылка тянулась тягуче, как смола, и каждый день был похож на предыдущий. В тот вечер к нему заглянул местный мужичок, Ефим, крепкий, коренастый, с лицом, изрезанным морщинами от ветра и солнца. Он принес краюху черного хлеба и, присев на лавку, хитро прищурился. — Чего скучаешь, грузин? Тут места дикие, но есть чем душу потешить. В нескольких верстах отсюда чум стоит, там тунгусский шаман живет. Говорят, будущее видит. Сталин усмехнулся, прищурив темные глаза: — И что же он предсказывает? Ефим махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху: — Да чушь все это. Мужик-то он, говорят, умом тронутый. Бубен колотит, по деревьям скачет, на четвереньках ползает — дикость одна. Но забавно посмотреть. Пойдем, развеемся хоть немного. Сосо помолчал, глядя на пляшущие языки пламени в печи. Скука была хуже холода. — Ладно, пойдем. Посмотрим на твоего шамана. Путь до чума занял почти полдня. Снег набивался в валенки, ветер свистел в ушах, а тайга стояла вокруг стеной, молчаливой и равнодушной. Чум шамана они нашли у подножия невысокого холма, окутанный сизым дымком. Внутри было темно и душно, пахло дымом, травами и чем-то звериным. Сам шаман оказался невысоким, жилистым стариком с лицом, похожим на выветренный камень. Его глаза, глубоко посаженные и блестящие, смотрели будто сквозь них. Он не сказал ни слова, лишь взял бубен и начал бить в него — сначала медленно, размеренно, потом все быстрее и быстрее, пока ритм не слился в сплошной гул, от которого звенело в ушах. Затем началось то, что Ефим называл «дичью». Шаман кружился, подпрыгивал, взбирался на низкую перекладину, словно пытаясь достать до дыма, клубившегося под потолком, потом вдруг падал на четвереньки и полз вокруг очага, бормоча что-то на своем языке. Сосо наблюдал за этим с холодным интересом, отмечая про себя каждое движение, каждый звук — привычка аналитика брала верх даже здесь, в этой первобытной мистерии. Наконец, шаман замер, тяжело дыша, и уставился на гостей. Его голос, хриплый и низкий, прозвучал неожиданно четко: — Ты, — он ткнул корявым пальцем в Ефима, — через две недели на охоте встретишь медведя. Зверь будет велик и свиреп, и удача отвернется от тебя. Твоя кровь прольется на снег. Ефим фыркнул, но в глазах мелькнул испуг: — Да брось ты! Медведь — дело обычное. Я с детства на них хожу. Шаман перевел взгляд на Сосо. Теперь в его глазах не было безумия — только странная, пугающая ясность. — А ты, чужеземец, пройдешь сквозь тьму и огонь. Сломишь сто князей, сто вождей, сто врагов, что встанут на твоем пути. Станешь каганом громаднейшего царства, такого, какого не видел этот лес. И придет с Запада великий воин, подобный буре, — Чингисхан нового времени. Ты встретишься с ним в великой битве, и победа будет за тобой. Слава твоя не померкнет в веках, даже когда эти деревья станут прахом. Ефим расхохотался, хлопнув себя по колену: — Ну вот, я же говорил — бред сумасшедшего! Каган, Чингисхан… Ты, отец, видать, грибов переел. Пошли, Сосо, нечего тут слушать. Они вышли из чума, вдыхая морозный воздух, который казался теперь даже приятным после духоты. Ефим всю дорогу шутил и подтрунивал над шаманом, а Сталин молчал, задумчиво теребя край тулупа. Что-то в словах старика зацепило его, хотя он и гнал от себя эту мысль. Через две недели Ефима не стало. Он ушел на охоту один, решив доказать, что не боится ни медведей, ни предсказаний. Его нашли у поваленного дерева — огромная туша зверя лежала рядом, пронзенная копьем, но и Ефим был мертв, растерзанный в последней схватке. Весть об этом дошла до Сталина, и он долго сидел у окна, глядя на падающий снег. Предсказание сбылось. А слова о нем самом он спрятал глубоко в памяти, как прячут острый нож — на всякий случай. 1950 год. Кремль. Кабинет был погружен в полумрак, лишь настольная лампа бросала круг света на разложенные бумаги. Иосиф Виссарионович Сталин, теперь уже не ссыльный Сосо, а глава огромной державы, сидел в своем кресле, устало потирая переносицу. За окном Москва жила своей жизнью, не подозревая о тяжести решений, которые принимались за этими стенами. Он только что закончил читать очередной доклад о положении на западных рубежах. Холодная война набирала обороты, и тень нового противостояния висела в воздухе. Внезапно, среди привычных мыслей о стратегии и тактике, из глубин памяти всплыло то, давнее, почти забытое видение: чум, бубен, безумные прыжки шамана и его слова. «Сломишь сто князей… Станешь каганом громаднейшего царства… Сразишься с Чингисханом с Запада и победишь его…» Сталин замер, его пальцы впились в подлокотник кресла. Тогда, в туруханской глуши, он счел это бредом. Но теперь… Теперь он оглянулся на пройденный путь. Сколько врагов было повержено? Сколько интриг распущено? Сколько «князей» — соперников по партии, военачальников, иностранных лидеров — он переиграл, сломил, устранил? Империя, которой он правил, раскинулась от Балтики до Тихого океана, от Арктики до южных границ. А война… Великая война, в которой он встал против самой разрушительной силы, какую только знал мир, — разве это не была битва с «Чингисханом Запада»? И они победили. Легкая, едва заметная улыбка тронула уголки его губ. Он не верил в мистику, он верил в силу воли и расчет. Но факт оставался фактом: слова сумасшедшего шамана, произнесенные в дыму чума посреди сибирской тайги, сбылись до последней буквы. Сталин откинулся на спинку кресла, глядя в темноту кабинета. Слава… Она действительно не померкла. И, возможно, не померкнет еще долго. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором снова возник тот старик с бубном, кивающий ему, словно говоря: «Я знал. Я все знал». Но это длилось лишь мгновение. Затем он встряхнулся, привычным движением расправил плечи и потянулся к бумагам. Дела государства не ждали.