Тишина за дверью

Этот текст содержит сцены жестокого обращения с детьми. Если вы чувствительны к этой теме, пожалуйста, не читайте. Автор не одобряет действия что происходят в этом произведении. Если у вас есть проблемы сообщите на номер 88002000122 или же 112 Тишина за дверью После школы Нацуки обычно шла домой самой длинной дорогой. Она петляла через парк, заходила в магазинчик и подолгу рассматривала шоколадки, хотя денег на них у неё всё равно не было. Ей просто нужно было время. Время, чтобы солнце опустилось чуть ниже, чтобы отец успел выпить свой первый стакан виски и, возможно, уснуть в гостиной. Сегодня ей не повезло. Когда она вошла в прихожую, в доме стояла звенящая тишина. Слишком правильная, слишком напряженная. Нацуки аккуратно сняла туфли, стараясь не стукнуть каблуками. Она уже протянула руку к лестнице, чтобы юркнуть в свою комнату, когда услышала скрип кресла. — Стоять. Голос отца был низким, рокочущим, как далекий гром. Нацуки замерла, не оборачиваясь. Она сжала лямку рюкзака так сильно, что побелели костяшки. — Я не слышал, чтобы ты поздоровалась, — сказал он, поднимаясь. Его тень вытянулась по стене, сделав его огромным. — Здравствуй, пап, — тихо сказала Нацуки, не поворачивая головы. — Иди сюда. Она подчинилась. Ноги двигались сами, словно были набиты ватой. Она вошла в гостиную, где пахло табаком и перегаром. На столе лежали её школьные ведомости. Еженедельный отчет об успеваемости, который она забыла показать накануне. — Это что? — он ткнул пальцем в бумагу. Нацуки сглотнула. — Оценки... — Я вижу, что это оценки, дура! — рявкнул он, и она вздрогнула. — Почему по математике «удовлетворительно»? Ты что, тупее всех в классе? Ты позоришь меня? — Я... я просто не поняла тему, я пересдам, я обещаю... — Обещаешь? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Ты бездарна. Как и твоя мать. Бестолочь, которая рисовала свои мазни вместо того, чтобы заниматься домом. Нацуки почувствовала, как к горлу подступил ком. «Только не маму. Пожалуйста, только не её». Но она знала, что нельзя перечить. Нельзя защищать. Если она скажет что-то в ответ, будет хуже. Намного хуже. Отец сделал шаг к ней, и она инстинктивно отступила, ударившись спиной о стену. — Я тебя спрашиваю, ты позоришь меня? — повторил он, нависая над ней. — Нет, пап, я... — начала она, но договорить не успела. Первая пощёчина была такой сильной, что у неё потемнело в глазах. Голова дернулась вбок, затылок стукнулся о стену. От удара в ушах зазвенело. Она не закричала — научилась не кричать. Громко плакать было опасно. — Я тебя вырастил! Я кормил тебя! — каждое слово сопровождалось ударом. Он бил её по плечам, по рукам, которыми она закрывала лицо. — А ты? Ты приносишь мне эти бумажки! Ты думаешь, это меня радует? Нацуки сползла по стене, уткнувшись лицом в колени. Она превратилась в маленький, трясущийся комок. Удары сыпались на её спину, бока, затылок. Она чувствовала, как лопается губа, и во рту появился металлический привкус крови. — Смотреть на меня! — он схватил её за волосы, заставляя поднять голову. — Скажи мне, что ты никчёмная. Скажи! Она смотрела в его покрасневшие, злые глаза и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается, ломается, становится меньше. — Я... никчёмная, — прошептала она, давясь слезами. — Громче! Ты что, мышь?! — Я НИКЧЁМНАЯ! — крикнула она, и голос сорвался на всхлип. Он оттолкнул её, и она упала на бок, больно ударившись локтем о ножку стола. Отец тяжело дышал, разглаживая свой галстук, словно совершил обычную, рутинную работу. — Иди в свою комнату. И чтобы я не слышал твоего нытья. Будешь сидеть тихо, как мышь. И пересдашь математику. Иначе... — он не договорил, но Нацуки и так знала «иначе». Она поднялась на ватных ногах. Всё тело болело, но больше всего болело где-то под рёбрами, глубоко внутри. Она не смотрела на отца, когда проходила мимо. Она смотрела в пол. Оказавшись в своей комнате, она заперла дверь — бесполезный жест, потому что у отца был ключ. Она опустилась на пол, обхватив себя руками, и закусила губу, чтобы не издавать ни звука. Слезы текли по щекам, смешиваясь с кровью. Она посмотрела на свои руки. На них ещё оставался запах чернил и старой бумаги — запах литературного клуба. Там, в том маленьком кабинете, она могла быть поэтом. Могла говорить о чувствах. Но здесь, в этой комнате, она была просто мишенью. Нацуки полезла в рюкзак и достала мятый листок со стихотворением. Она написала его на прошлой неделе — о свободе, о ветре, о том, как птицы улетают на юг. Она посмотрела на него долгим, пустым взглядом, а затем медленно, аккуратно разорвала листок пополам. Потом ещё раз. И ещё. Маленькие белые клочки упали на пол, как снег. Она сидела среди этого снега, прижимая колени к груди, и молчала. Внизу хлопнула дверца бара. Отец налил себе ещё. В доме воцарилась та самая тишина, которую она так ненавидела — тишина после бури, в которой невозможно было дышать.