маленькое утро

      Когда Панталоне просыпается, комната окрашена в глубокий синий от предрассветных сумерек.       Одеяло тяжело давит на плечи, под ним тепло, все мышцы расслабленно гудят. Комнату, конечно, можно было натопить сильнее, чтобы даже не вспоминать, что за окном всю ночь выла метель, но Панталоне больше нравилось так, чтобы было едва прохладно, а в постели чувствовать, как тело плавится – сперва он жара чужого тела, потом от ватной тишины в голове.       Дотторе не возражал, бормотал только что-то про то, чтобы он не вздумал простыть. Панталоне усмехается себе под нос и поворачивает голову – Дотторе, конечно, еще спит. Одной рукой обнимает подушку, волосы разметались по наволочке, острые лопатки торчат из-за края одеяла. Некоторое время Панталоне позволяет себе полюбоваться россыпью синяков и засосов на плечах, прежде чем подтягивает одеяло повыше, так чтоб только нос торчал. Это случайно выходит как-то трогательно, и Панталоне, подложив локоть под голову, сквозь полудрему просто смотрит на его лицо. Тонкие шрамы на губах, тонкие шрамы от уха до подбородка – и такие нежные во сне ресницы, из-за которых лицо казалось чуть моложе. Редко когда удавалось увидеть Дотторе таким безмятежным.       Светает неуклонно. Раннее утро расцвечивает комнату в серо-голубое. Панталоне касается кончика мятной пряди на подушке, аккуратно, чтобы не разбудить, и думает, что нужно выбраться куда-нибудь вроде бы по работе, но на самом деле в отпуск, чтобы не накатывало это отвратительное желание остановить время. Он позволяет себе помечтать мгновение, что у них с Дотторе есть часы, чтобы так валяться, и что сумерки никогда не закончатся – а потом, вздохнув, заставляет себя подняться. Работа ждать не будет.       Прохлада кусает обнаженное тело, мурашки стекают вдоль позвоночника. Панталоне зарывается пальцами в мягкий ковер, зевая и потягиваясь. Сквозь иней на окнах он видит вполне ясное небо – кажется, метель за ночь улеглась, и от этого на душе становится как-то легче.       В ванной он сдавленно шипит, когда босые ступни жжет холодом плитка, но, может, оно и к лучшему, неплохо бодрит. Трубы негромко гудят, пока горячая вода наполняет ванну, воздух напитывается паром. Панталоне не запирает дверь полностью, все-таки время от времени поглядывая на Дотторе в комнате, благо покои были крошечные.       Конечно, в Заполярном дворце у Панталоне были официальные покои – изящно обставленные, они сохраняли дух холодности всего дворца. Сверкающие мозаичные полы, обитые парчой стены, позолоченная лепнина вдоль карниза, резная мебель – естественно, выполненная на заказ, естественно, уникальная в своем роде, – всё это было выверено до мелочей, чтобы оказывать должное впечатление на тех, кому повезло оказаться в этих комнатах по работе. Спальня там тоже была; на роскошной кровати с балдахином Панталоне спал едва ли пару раз. Слишком большое пространство, слишком открытое и слишком – много чего в этом было слишком.       Панталоне переступает через край ванны и погружается в блаженно горячую воду едва ли не с головой. Хорошо, почти также, как с Дотторе под одеялом, в бездумной мягкой ночи. В этих покоях – личных покоях – Панталоне немножко прятался. Наверное, это можно было назвать неудачей – то, что он воспитал в себе вкус, но так и не смог с ним сжиться полностью; можно было сколько угодно получать удовольствие от светских приемов, где одного движения брови было достаточно, чтобы указать собеседнику на несоответствие элементов его одежды, но стоило Панталоне остаться одному, и ему хотелось чего-то вроде этого места. Чтобы ковры на стенах и узкие окна, чтобы приглушенный свет, небольшой стол, где при всем желании не поместятся фатуйские сметы. Белая плитка с голубыми узорами в ванной, по которой тихонько цокают капли с мокрых волос. Потеряться в самом сердце Заполярного дворца, так по-детски, как спрятаться под одеялом, накрывшись с головой. Ручного монстра приголубить, чтоб спал с ним в одной постели. Панталоне фыркает себе под нос, мыльными руками разбирая пряди.       Когда он, небрежно запахнув шелковый халат, возвращается в комнату, Дотторе уже недовольно шебуршится на постели. Каким-то образом за время его отсутствия он перетек на середину постели, одеяло скомкал в беспорядке, и теперь смотрит сонными недовольными глазами.       – Доброе утро, – Панталоне улыбается. Дотторе шипит.       – Какого черта тебе не спится в такую рань? Хочешь, пропишу тебе снотворное.       – Уже рассвело, – он легонько промокает волосы полотенцем. – Это по определению значит, что уже довольно поздно. Я с тобой совсем расслабился.       Дотторе переворачивается на спину и раскидывается на постели.       – Твоя работа куда-то денется за пару часов?       – В том и дело, что не денется. Всё мое рабочее время уйдет на встречи в течение дня, и тогда мне придется засиживаться ночами еще дольше, чем обычно, чтобы наверстать утренние часы, а потом ты будешь ворчать, что я порчу твое “с трудом пересобранное тело”.       Панталоне прячет улыбку в уголках губ, когда Дотторе недовольно зыркает на него.       – Мы можем просто убить тех, с кем ты встречаешься днем. Давай?       – К сожалению, они мне нужны.       Чуть подумав, он добавляет:       – Некоторые из них мне даже нравятся.       Только чтобы посмотреть, как Дотторе кривится еще сильнее. Панталоне невыносимо хочется рассмеяться и поцеловать его.       – Когда я разберусь со всей этой проблемой с божествами и судьбой, я сделаю так, чтобы солнце вставало только тогда, когда я просыпаюсь, – наконец заявляет он.       Панталоне испытывает прилив жгучей нежности.       – О? С твоим режимом сна ты рискуешь ввергнуть мир в хаос.       – Прекрасно.       – И как же мы тогда будем наслаждаться покоем?       – Я что-нибудь придумаю.       Решительность момента немного портит широкий зевок. Панталоне, аккуратно разобрав пряди руками, перекидывает полотенце через спинку стула и подходит к постели.       – Тебе тоже пора вставать. У нас сегодня еще и общее собрание будет, ты не забыл?       Дотторе перекатывается на бок.       – Я буду занят. Отправлю сорок пятого.       – Ммм. То есть не хочешь лишний раз меня увидеть?       – Я этого не говорил.       – Да, да. Жалуешься, что у меня много работы, а сам сидишь в лаборатории как в склепе. И тебе совершенно безразлично, что я могу скучать по тебе. Приходишь только за деньгами, да?       Панталоне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не улыбнуться глядя на то, как Дотторе беспокойно ворочается.       – Это нечестно и неправда, – наконец заявляет он.       Все-таки рассмеявшись, Панталоне легонько треплет его по макушке.       – Хорошо, ладно, хорошо. Но на собрание все-таки приходи. Мне хочется знать, что хоть кто-то кроме Пьеро там меня слушает.       – Ты говоришь страшные слова страшным тоном, – Дотторе целует его в раскрытую ладонь. – Даже твой чарующий голос не помогает, когда ты говоришь что-то вроде “отказано в финансировании”.       – Вы все иногда как дети, – Панталоне качает головой и вздрагивает, когда Дотторе оставляет еще один щекотный поцелуй на запястье. – Всё вам вынь да положь, никакого терпения, никакой… выдержки…       Мысль как-то теряется, когда Дотторе осыпает поцелуями нежную кожу вдоль синеватых вен, до локтя, и потом снова спускается, чтобы поцеловать ладонь и кончики пальцев. Никакая прохлада не спасает утреннюю концентрацию – голова снова становится ватной, волны тепла разбегаются по всему телу от каждого прикосновения.       – Как твои швы? – бормочет Дотторе сквозь последний поцелуй. У Панталоне дрожат кончики пальцев.       – Какие?       Дотторе отрывается от него и смотрит чуть серьезнее.       – После операции, конечно.       – Ты уже смотрел их вчера, – Панталоне хочет, чтобы он продолжал целовать ему руки, а не болтал о здоровье и медицине. В конце концов, всё это можно поправить. Дотторе поправит. Есть одна вещь, о которой Панталоне, к счастью, никогда не придется думать.       Но Дотторе, к сожалению, не отступает:       – И ты с тех пор не очень-то спокойно лежал. Дай посмотрю еще раз.       – И чья это вина, скажи пожалуйста, – ворчит Панталоне, но тянется развязать халат. Дотторе его опережает, одним движением расправляясь со скользкими лентами; ткань плавно стекает в стороны, и Панталоне легонько вздрагивает от первого осторожного прикосновения.       Дотторе, стоя на коленях на постели, сосредоточенно осматривает свежий шов под ребром. Недавнее покушение стоило Панталоне драгоценной вазы из Лиюэ в кабинете и глубокой раны от пули, которую Дотторе пришлось зашивать, а потом разбираться с последствиями кровопотери – у Панталоне начинала голова болеть от одних только воспоминаний. После десятого нападения всё это стало почти обыденностью. В хорошие дни Панталоне думал, что есть вещи неизбежные, и что к покушениям нужно относиться, как к сквознякам в Заполярном дворце, с некоторой долей смирения. В плохие дни он не одно перо ломал, пока боролся с желанием позорно сбежать в пропахшую формалином лабораторию.       Шершавые подушечки пальцев скользят по нежной коже вокруг покрасневшего рубца. Немного больно, но Дотторе так нежен с ним в этом. Меж бровей пролегла тревожная складка, Дотторе разглядывает шов как один из своих драгоценных проектов, и это по-глупому страшно льстит. Панталоне быстро расслабляется в его надежных руках, любуется сосредоточенным выражением, но несмотря на это его всё равно застает врасплох, когда Дотторе, вдруг мягко улыбнувшись, прижимается губами к солнечному сплетению.       – Черт! Ты- – Панталоне рефлекторно зарывается пальцами в светлую макушку, прижимая его ближе к себе. Широкие ладони перемещаются чуть ниже, обхватывая его за талию, пока Дотторе влажно скользит языком вдоль кромки ребер, спускаясь чуть ниже к поджавшемуся животу.       – Зандик, – в голосе проскальзывает предательская дрожь. – Мне правда нужно будет идти вот-вот.       Звучит почти жалко, и какая-то часть его предательски желает, чтобы Дотторе его проигнорировал и продолжил, что начал, увлек бы обратно в мягкую постель, опустился бы приятной тяжестью на бедра, и можно было бы забыть обо всем до полудня, к черту, страдать он будет потом. Но Дотторе и правда останавливается, смотрит снизу вверх, уткнувшись подбородком ему в грудь, и вдруг по губам скользит кривая улыбка:       – Совсем забыл, у меня ведь есть для тебя подарок.       Дотторе довольно щурится, но Панталоне знает этот тон. Обычно после него кто-нибудь кричал.       – Да? И что же ты хочешь мне подарить?       Улыбка становится шире, обнажая острый край зубов.       – Мои люди нашли, кто заказчик твоего последнего покушения. Господин Ли Цян. Вы ведь знакомы?       – Естественно, – черное любопытство шевелится в груди, и он невольно жестче сжимает мятные пряди. Дотторе блаженно шипит. – Я отказал ему в беспошлинной торговле. Интересно, откуда у этого ублюдка такие связи, что он способен подослать убийц в Заполярный дворец.       – Ммм. Ну, пусть он сам тебе и расскажет.       Панталоне замирает, а Дотторе расплывается в хищном оскале.       – Он здесь?       – Мгм. В моей лаборатории.       – И он жив?       – Конечно. Я с ним немножко поболтал, но остальное оставил для тебя.       – Остальное?       – Большую его часть.       Несколько секунд Панталоне может только чувствовать, а в следующий момент грубо отдергивает голову Дотторе за волосы и сминает его губы в жадном поцелуе. Тот довольно стонет ему в губы, подставляясь и позволяя Панталоне остервенело вылизывать его рот, потому что слишком много и слишком сильно кипит внутри, фантомный образ Дотторе в крови будоражит чувства, настоящий Дотторе, горячий, довольный, любимый – немножко сводит его с ума.       Когда Панталоне отстраняется, Дотторе дышит также быстро, как и он сам. Раскрасневшийся, с блестящими глазами он так дьявольски хорош, что Панталоне хочется его сожрать.       – Я говорил тебе, что люблю тебя?       Дотторе скалится.       – Со вчерашнего вечера еще ни разу.       Панталоне фыркает, и Дотторе снова падает на постель, раскидываясь морской звездой.       – И кстати, я мог бы запереть у меня в лаборатории всех, кто тебе не нравится. Просто говорю.       Волосы скользят через плечо, когда Панталоне наклоняется над постелью и легонько подцепляет Дотторе под подбородок.       – Сегодня вечером я поговорю сначала с ним. А потом – с тобой.       – О, – Дотторе моргает слегка потерянно. И облизывается.       Панталоне позволяет себе еще один насквозь грязный поцелуй, после которого почитает за лучшее как можно скорее отойти от постели к столику с кофейником. В конце концов, теперь ему как никогда нужен свободный вечер, а для этого за работу нужно приниматься прямо сейчас.