То, чего она хочет

– Ты любила отца?          Алисента вздрогнула. Кажется, она задремала у камина в объятиях теплых мехов и ласкового шелка своего платья. Из окна ей в спину лился свет яркой, почти полной луны. Голова раскалывалась, как скорлупка ореха под натиском железных щипцов. – Не говори о своем отце в прошедшем времени, Эймонд, – тихо пробормотала она, массируя висок. – Он еще жив, если ты забыл. – Трудно назвать жизнью то состояние, в котором он находится, – спокойно заметил ее сын.          Он стоял у камина, держась за полку и склонившись к пламени так, словно потерял в нем что-то. Поежившись, Алисента натянула на свои обнаженные плечи спадавшие меха. В комнате было зябко. – О чем ты меня спросил? – чуть нахмурилась она.          На самом деле она слышала. Просто надеялась, что ослышалась. – Я спросил, любила ли ты отца, – Эймонд был безжалостен. Как, впрочем, и окружающие к нему, так что Алисента не могла на него сердиться.          Поджав губы, она невольно выпрямила спину. Она всегда держала ее прямо, когда говорила с отцом. Сейчас она говорила со своим сыном, но чувствовала себя как на допросе. – Ты о том, выходила ли я замуж по любви? – ей показалось, что прозвучало невозмутимо. – Нет, – Эймонд все-таки оторвался от созерцания пламени и посмотрел на свою мать. – Я спрашиваю о том, любила ли ты отца в браке.          Алисента нахмурилась. – И почему ты спрашиваешь? – Просто хочу знать, – он вновь повернулся к огню. – Я была рядом с ним в самые тяжелые моменты и поддерживала его. Еще до брака, между прочим, – Алисента поудобнее устроилась в кресле, чувствуя, как затекло ее тело после сна. – Как ты можешь сомневаться в моем отношении к нему? – Я и не сомневаюсь.          Что-то в этой фразе ей не понравилось. Как будто Эймонд не сомневался отнюдь не в той позиции, которую она пыталась ему донести. – К чему ты клонишь? – сухо спросила Алисента и сжала губы в плотную линию. Привычка, от которой так и не смогла себя отучить: сомкнуть губы, чтобы не сболтнуть лишнего, сдержаться, выставить щит – единственный, которым она владела. – Ответь на мой вопрос, мама, – Эймонд вновь посмотрел на нее в упор. – Ты любила отца?          Раздраженно выдохнув через нос, Алисента выдержала этот пытливый взгляд единственного уцелевшего глаза своего сына. – Твой отец всегда был добр и мудр. Я бесконечно уважала его, и со временем полюбила так, как надлежит жене любить своего мужа, а королеве – своего короля, – она откинулась на спинку кресла и посмотрела на сына почти с вызовом. – Это мой долг, и я выполняю его со всем рвением, на которое способна.          Эймонд выпрямился. – Ты говоришь о своих обязанностях. Я спрашиваю о твоих чувствах. – Если бы тебе было дело до моих чувств, ты бы не докучал мне вопросами, когда моя голова готова расколоться на части, – раздраженно моргнула она и отвернулась к огню. – Позови кого-нибудь. Пусть принесут отвар.          Некоторое время ее сын молчал, и так же молча покинул королевские покои. С облегчением вздохнув, Алисента подперла подбородок ладонью, глядя в огонь. С чего ему вздумалось спрашивать ее о чувствах к Визерису? Дети вообще вправе задавать такие вопросы своим родителям? Впрочем, все ее дети были странными, кроме разве что Дейрона, который рос в Староместе, вдали от нее. Может, она просто плохая мать? Или это дурная кровь Таргариенов виновата? Ни один мудрец ей не скажет. Зато какой-нибудь мудрец может заварить ей травы или что там еще, от этой мерзкой головной боли. Смотреть на пляшущие языки пламени было неприятно, так что Алисента прикрыла глаза. Мейстер или служанка постучит в дверь и разбудит ее, когда снадобье будет готово. Можно немного подремать.          Однако разбудил ее не стук в дверь, а прикосновение к запястью, лежавшему на подлокотнике кресла. Она вздрогнула и уставилась на Эймонда. Он сидел на корточках напротив нее. Его немигающий взгляд мог напугать кого угодно спросонья, но Алисента испытала лишь легкий приступ раздражения. Оставалось надеяться, что допрос о ее чувствах к Визерису не возобновится. – Спасибо, – тихо поблагодарила она сына, взяв у него из рук теплую чашу с отваром. После второй дремы боль почти отступила, но лучше все-таки притвориться, что голова еще болит. – Не думала, что ты сам принесешь мне его. – Мне не трудно, – Эймонд моргнул медленно, словно сам был рептилией, как и та здоровенная тварь, на которой он летал. – Ты моя мать. Мой долг о тебе заботиться.          Алисента пригубила отвар чуть нахмурившись. Эймонд взвешивал все, что говорил. Ее сын неспроста упомянул о долге. – Тебе лучше? – спросил он, когда она сделала второй глоток, хотя очевидно, что снадобье не могло подействовать так быстро. – Немного, – чуть улыбнулась Алисента, но вышло как-то натянуто. Эймонд явно хотел продолжить тот разговор, и это не давало ей покоя. – Я устала. Думаю, мне стоит лечь и поспать в своей постели, а не в кресле.          Она попыталась встать, но затекшее тело прострелило колючей судорогой. Чаша полетела на ковер. Эймонд подхватил ее – ее, а не чашу, хотя ей-то не дало бы упасть мягкое кресло.          Это было странно. Алисента помнила, как маленький Эймонд, перепачканный в грязи, порой даже в крови, плачет в ее объятиях, а она прижимает его к себе, успокаивая. Его серебристая макушка не достает ей даже до плеча, а сейчас ее собственная голова едва дотягивается до его переносицы. Она так давно не обнимала его. Максимум – гладила по щеке, брала за руки или предплечья. Такие жесткие и крепкие, по ним без слов читались долгие и упорные годы тренировок с мечом. Ее второй сын был белой вороной в детстве, а вырос ловким и жилистым, как молодой дракон. Прикасаться к нему мягко казалось оскорблением для всей той работы, что он проделал, чтобы добиться уважения и страха, которые питали к нему теперь окружающие.          Он держал ее крепко, но бережно, почти как она его – в детстве. Вот только ее так уже давно никто не держал. Сглотнув, Алисента отстранилась, придерживая сына за плечи. – Извини. Тело не слушается после сна в этом кресле. – Но ты все равно выбираешь спать в нем вместо постели, – Эймонд внимательно изучал ее лицо своим единственным глазом. Порой ей казалось, что он видит ее насквозь, но это не всегда было плохо. – Таков твой выбор по жизни, матушка. – Что ты хочешь этим сказать? – нахмурилась Алисента. – Ты каждый раз делаешь выбор в ущерб себе.          Она открыла рот, чтобы возразить, но вместо этого захлебнулась невольным вдохом, потому что Эймонд подхватил ее на руки. – Думаю, ты не станешь возражать, если я отнесу тебя в постель, – спокойно моргнул он. – Ты ведь всегда позволяешь мужчинам решать за тебя.          Гневно втянув воздух носом, Алисента едва сдержалась, чтобы не влепить сыну пощечину. – Я могла бы дойти и сама, – сдержанно заметила она, по привычке сжимая губы, чтобы не сболтнуть лишнего. – Мне не трудно, – ответил Эймонд и направился к широкой кровати с пологом.          Когда ее последний раз носили на руках? Она не могла вспомнить. Визерис не отличался бравыми жестами в своих ухаживаниях, хотя всегда был галантен. Кажется, последним, кто брал ее на руки, был ее отец. Странно понимать, что теперь, спустя столько лет, ее несет на руках собственный сын. Тот, кого она когда-то могла держать одной рукой, теперь, вероятно, мог бы держать одной рукой ее саму. Впрочем, он держит ее двумя, и бережно опускает на постель.          Едва ее голова коснулась расшитых шелком подушек, как Алисента тут же приподнялась на локтях. – Зачем ты спросил об отце? – она сама не знала, почему вернулась к разговору, которого всеми силами старалась избежать.          Эймонд опустил взгляд и сел на край ее постели. – Я знаю, что ты любишь Хелейну, но больше никого из нас ты не любишь. – Это неправда, – покачала головой Алисента. – Вы мои дети, а он мой супруг… – Ты снова говоришь о долге, – усмешка исказила его лицо. – Ты хоть что-нибудь делаешь потому, что хочешь этого? – А ты? – с вызовом вскинула брови она. – Весь вечер говоришь, что тебе не трудно, что твой долг – это забота обо мне… – Мама, – Эймонд накрыл ладонью ее запястье. – Ты помнишь, как Эйгон не хотел жениться на Хелейне?          Алисента непонимающе моргнула. – Помню. – Я тогда сказал ему, что для меня это не было бы проблемой, потому что это был бы мой долг – сохранить чистоту нашей крови, продолжить династию. В ту ночь я оседлал Вхагар, – Эймонд посмотрел на мать. – Как видишь, долг не мешает мне делать то, чего я хочу. Тебе тоже стоит попробовать.          Он встал с кровати и покинул покои королевы. Алисента еще долго смотрела ему вслед, упираясь локтями в податливую постель. ~***~ – Эймонд?          И здесь его нет. Поджав губы и подхватив подол своего платья, Алисента прибавила шаг. Она должна поговорить с ним. Он не должен был… ей нужно все прояснить. – Эймонд, ты здесь?          Даже в собственных покоях его нет. Алисента вздохнула и предупредила стражу, чтобы оповестили ее, когда принц вернется к себе. Этот разговор нельзя откладывать.          Распахнув двери в свои покои, она вздрогнула и схватилась за сердце. – Эймонд, – выдохнув, она закрыла за собой двери, предупредив слуг, чтобы никто ее не беспокоил. – Я всюду тебя ищу. – Я заметил, как ты запыхалась, мама, – он стоял у камина – впрочем, как всегда – с кубком вина, убрав свободную руку за спину, словно они сейчас на приеме, болтают о какой-то нелепице, но в его словах такой же мерзкий намек, как и разговор, который им предстоит.          Алисента решила не тянуть с этим. – Я знаю, что ты нас видел, – без лишних реверансов начала она. – О, я видел, – сдержанно улыбнувшись, Эймонд пригубил свой кубок. – И тебя, и его.          Алисента отвела взгляд, нервно облизав свои губы. – Не говори отцу. – О чем? – он спокоен. Потому, что не собирается выдавать ее? Или потому, что заочно чувствует себя победителем в этой схватке? – О том, что ты трахалась с Колем?          Она раздраженно моргнула, поставив руки на талию. – Да, об этом. – Надеюсь, ты выпьешь сегодня лунный чай, матушка, или мне ждать чернокудрого брата в придачу к выводку таких же племянников? – Разумеется, – возмущенно уставилась на него Алисента. – Я не настолько беспечна.          Эймонд отсалютовал ей кубком. – Я рад.          Она снова облизала свои губы. – Обещай мне, что не скажешь отцу, – ей было трудно смотреть на сына. – Но ведь он будет рад. – Чему он будет рад? – непонимающе моргнула Алисента. – Тому, что ты следуешь своим желаниям. Если я скажу ему, что ты впервые за многие годы делаешь то, чего тебе на самом деле хочется, разве он, как любящий супруг, не порадуется за тебя?          Алисента быстро сократила расстояние между собой и Эймондом, и забрала у него кубок. – Ты отвратителен. Это потому, что ты пьян? – Это потому, что я твой сын, – он с кривой улыбкой наблюдал за тем, как она пьет. – И я видел, как ты трахаешься с мужчиной, которого я едва ли могу назвать своим отцом.          Гневно косясь на него, Алисента осушила кубок в пару глотков. – Надеюсь, это последний раз, когда ты разговариваешь со мной в таком тоне, – она пихнула пустой кубок в руки сыну. – Надеюсь, я больше не увижу тебя с Колем, – не остался в долгу он. – Чего ты хочешь от меня? – всплеснула руками Алисента. – Сам говорил, что я должна делать то, что хочется. – И ты снова поступила так, как хочет мужчина. Мужчина, который тебя хочет. – Тебя раздражает то, что я изменила твоему отцу? – она понизила голос, косясь на двери. – Или то, что я это сделала с Колем?          Эймонд водрузил пустой кубок на каминную полку и уставился в огонь. – Второе хуже. – С кем же я должна была трахаться, чтобы тебе угодить? – скрестила руки на груди Алисента.          Ее сын не ответил. Он продолжал пялиться в огонь, словно там было что-то невероятно интересное. – Эймонд! – она схватила его за руку и развернула к себе. – Не смей осуждать меня. Я знаю, что это не то, что ты хочешь услышать, но ты не имеешь права осуждать меня.          Он поджал губы, не глядя на нее. – Я не осуждаю тебя, мама. Это просто не должен был быть Коль.          Алисента непонимающе моргнула. – «Не должен был быть Коль»? Прости, а кто это должен был быть? И почему ты решаешь за меня такие вещи? – Потому что тебе нравится, когда за тебя решают, – Эймонд посмотрел на нее исподлобья, и впервые за долгие годы в его взгляде читался тот маленький обиженный мальчик, которого не принимали другие дети. – Ты постоянно позволяешь другим решать за себя. Я думал, ты страдаешь от этого, но… почему-то ты также и наслаждаешься этим.          Алисента открыла рот, чтобы ответить, но в голове было пусто. Она не знала, что на это сказать. Что он прав? Что он ошибается? – Это не твое дело, – она выбрала третий вариант. – Я твоя мать. – И что? Думаешь, я не смогу решать за тебя? – Эймонд схватил ее за запястье и рывком притянул к себе. – Видишь? Ты поддаешься. – Отпусти мою руку, – она хотела, чтобы это прозвучало угрожающе, но ее голос звенел, как натянутая струна лютни. – Эймонд, отпусти меня.          Хмыкнув, он разжал свои пальцы. – Я скажу служанке, что ты хочешь принять ванну.          Алисента хотела возразить, но Эймонд уже был у дверей, а она… поняла, что и в самом деле хочет принять ванну. Было бы неплохо смыть с себя следы недавнего секса. Может, даже получится забыть о произошедшем, если Коль не напомнит. ~***~          Ванна всегда расслабляла ее. Когда Алисента только стала королевой, ванна была единственным местом, где она могла расслабиться. Даже в собственной постели она была вынуждена подчиняться, если муж звал ее к себе. Но из ванны ее никто не дергал. Это было ее время.          Ванну по традиции поставили возле камина и наполнили горячей водой. Иногда в нее добавляли масла, лечебные травы и корень мыльнянки, но сегодня Алисенте хотелось прикосновения чистоты. Она чувствовала себя грязной не только телом, и ей хотелось погрузиться в воду без лишних запахов и примесей. Сейчас она бы с удовольствием поплавала в озере в Королевском лесу, но приходилось довольствоваться тем, что есть. Алисента заверила слуг, что справится сама, бросила в воду немного соли и сложила чистое сухое полотно для вытирания на бортик ванны.          Вода почти обжигала. Говорят, Таргариены не чувствуют боли даже в кипятке, но она не была Таргариеном. Открыв окно на балкон, чтобы немного сбить жар в своих покоях, Алисента неспешно избавилась от одежды и погрузилась в воду.          То, что она себе позволила с Колем, было мерзким. Не только по отношению к больному мужу, но и к своим принципам. Она так гордилась своей чистотой, своим благочестием. Ей было тошно узнать о похождениях лучшей подруги, она осуждала и презирала ее слабость. И вот теперь, спустя столько лет, она сама стала такой же. Даже с тем же мужчиной. Разница только в том, что у Рейниры тогда не было мужа. Она была всего лишь юной принцессой, запятнавшей свою честь. А Алисента была королевой, образцом добродетели для всего населения Семи королевств. И она предала их веру, поддавшись похоти.          Сквозняк лизнул ее мокрые плечи, и Алисента нахмурилась: дуло не из окна, лицом к которому она сидела в ванне. Посторонних звуков она не расслышала, но кто-то определенно вошел в ее покои. У дверей стоит стража, звуков борьбы не было. Значит, это кто-то свой. Кто-то, кого могли пустить к ней, когда она принимает ванну. Это был очень короткий список людей, и он сократится еще больше, если учесть, что ее гость до сих пор молчит. – Эймонд, зачем ты пришел? – холодно спросила Алисента, не оборачиваясь. – Как ты поняла, что я здесь? – после короткой паузы ответил ее сын, и часть напряжения отпустила ее тело: она боялась, что ошиблась, и к ней подослали убийцу. – Я уверен, что открыл двери бесшумно, так же бесшумно закрыл их, и не издал не единого звука, передвигаясь по ковру. Как ты узнала, что это я?          Алисента раскинула предплечья по бортикам ванны. – Я твоя мать. Я все о тебе знаю. Так зачем ты пришел? – Стало быть, ты знаешь не все, – голос Эймонда раздался ближе, но он все еще оставался вне зоны видимости. – Чего ты хочешь? Я устала, – раздраженно нахмурившись, она потерла пальцами то место, где носила кольцо. Еще одна нервная привычка, от которой Алисента не могла избавиться. – Я пришел проведать тебя, – он наконец бросил игру в прятки и появился возле ванны, по правую руку от своей матери и королевы, держа собственные руки за спиной. – Заварил ли уже Орвиль для тебя лунный чай? – Для приготовления лунного чая нужно время, – Алисента бросила раздраженный взгляд на сына исподлобья. – Это все, что ты хотел узнать? – Я хотел узнать, почему ты выбрала именно это.          Она вскинула брови. – «Это»? – Почему из всех желаний, которые ты могла удовлетворить, первым в списке оказалась похоть.          Алисента сглотнула. Эймонд как всегда стоял у камина, но достаточно близко, чтобы без труда рассмотреть ее тело во всех подробностях. Впервые за это вечер она пожалела, что ванна наполнена чистой водой. Сын, впрочем, смотрел ей прямо в лицо, и даже не пытался опустить взгляд. Это немного облегчало ситуацию. – Не думаю, что я обязана перед тобой отчитываться, – тихо заметила она. – Это правда, – кивнул Эймонд, и его глаз на мгновение все же скользнул по ее мокрым ключицам до груди, но тут же метнулся обратно к лицу. – Однако мне интересно, почему ты, культивируя свою добродетель столько лет, поддалась именно зову похоти. – Ты разочарован? – Алисента решила пойти в атаку. У нее все равно не было аргументов в свою защиту. – Вроде того, – он приблизился к ванне, и Алисента невольно вжалась в нее, словно это могло хоть как-то помочь ей скрыть свою наготу. – Ты всегда была для меня непорочна, как юная септа. Хотя я знал, что ты не невинна, в тебе не было грязи. Ты была чиста, – Эймонд посмотрел на тело своей матери под толщей воды, и в этом взгляде читалось легкое осуждение. – И вдруг ты стала шлюхой.          Резко выдохнув через нос, Алисента встала, ухватившись за бортики ванны, и выпрямилась перед сыном во весь рост. Часть ее в ужасе хотела прикрыться, но другая, более настойчивая часть, хотела поставить Эймонда на место. – Не смей так говорить со мной, – удивительно, но ее голос не дрогнул, хотя она впервые вела себя столь бесстыдно.          Алисента ждала чего угодно, какой угодно реакции от Эймонда, но не того, что ее гордый сын вдруг молча опустится перед ней на колени. Ее обдало холодом, хотя от воды шел жар.          Эймонд молча протянул свои руки вперед и коснулся ее бедер по бокам. Это было очень легкое, почти невесомое прикосновение, как если бы он боялся, что она рассыпется. Алисента сжала губы и резко втянула носом воздух, когда Эймонд подался к ней лицом. Но он просто прислонился щекой к ее мокрому животу. Его ладони медленно переместились на поясницу, обнимая ее. Алисента застыла, не зная, что сказать и как поступить. Накричать на него? Прогнать? Отругать за то, что он делает? Но он ничего плохого не делает.          Он просто прижимается к ее животу щекой – как когда-то в детстве, но в этом нет ничего детского. Пальцы Алисенты осторожно касаются его серебристых волос – тоже как в детстве, разве что боязливо, словно она не имеет на это права. Но она имеет. Вот он, тот живот, что породил его. Она имеет все права на него. – Эймонд, – ее голос едва заметно дрожит. – Ты понимаешь, что… это неправильно? Ты ведь уже не маленький.          Он чуть отстраняется и смотрит на нее снизу вверх – над ним нависают небольшие аккуратные груди, что вскормили его, и в этом нет ничего неправильного. – Ты не мог бы… – Алисента поджимает губы и косится в сторону ткани, сложенной на бортике ванны, которой должна была обернуться после купания.          Эймонд тянет руку за полотном, не сводя глаз с Алисенты. Она с трудом сглатывает, но ей удается сохранить взгляд слегка надменным. – Оберни меня, – она поднимает руки и ждет, холодно глядя на него сверху вниз.          Эймонд протаскивает сухую ткань по бортику – та шлепается прямо в воду. Алисента вздрагивает. Он выпрямляется во весь рост, тянет за собой потяжелевшую ткань из воды. Оборачивает Алисенту полотном, как она просит. Все это время он смотрит ей в лицо. Ее мокрое тело облеплено до бесстыдства – могла бы с таким же успехом стоять голой. Вся ее выдержка уходит на то, чтобы смотреть на сына с осуждением – молча. Не кричать, не бить его, не звать слуг.          Эймонд опускает свой взгляд по ее лицу, по мокрой линии бронзовых кудрей до розоватых от жара воды ключиц, сглатывает и поднимает его обратно. Вместо того, чтобы ударить его, Алисенте внезапно хочется погладить сына по щеке, успокоить, прогнать это странное выражение из его единственного глаза. Она тянет руку вперед, но роняет на полпути к его лицу. – Если ты не собираешься помочь мне одеться, тебе лучше уйти, – ей удается произнести это одновременно мягко и бескомпромиссно. – А если я собираюсь помочь тебе одеться? – спрашивает Эймонд, и его голос звучит почти спокойно, почти как обычно. Но она мать – она знает, как обычно звучит его голос. – Тогда подай мне халат.          Эймонд идет к креслу, в котором лежит ее домашний халат. Алисента освобождает свое тело от налипшей мокрой ткани – отдирает ее от себя, как кожуру с апельсина. Роняет полотно в воду. Перешагивает через бортик. Ковер теперь тоже мокрый.          Эймонд оборачивает ее в чистый, расшитый золотыми нитями халат со спины, как в свадебный плащ, которым жених покрывает невесту перед взором Семерых. Задерживает руки на плечах, и Алисенте хочется накрыть пальцами его ладони, но вместо этого она с остервенением завязывает застежку у себя на груди. Ее груди трясутся от этих движений под мокрой тканью халата – та противно липнет к телу и раздражает еще сильнее. – Не делай так больше, – цедит она и разворачивается к сыну лицом – резко, так, что петли мокрых бронзовых кудрей задевают его на лету. – Что именно, матушка?          Она делает шаг вперед и с вызовом смотрит в его единственный глаз. – Не называй меня шлюхой. Не прикасайся ко мне так, будто имеешь на это право. Будто бы я – твоя шлюха. – Я прикасался к шлюхе, думая о тебе, – спокойно моргает Эймонд, наблюдая за тем, как меняется ее лицо. – Ты трахался с кем-то, думая обо мне? – морщится Алисента. Ей хочется запахнуть свой халат плотнее, но он и так уже застегнут. – Думая о том, как мне не хватает тебя. Всегда не хватало.          Сердце душит ее, мечется в глотке, горит на щеках и звенит в ушах. Это неправильно. То, что он говорит, неправильно. То, что он делал… если и правда делал, это неправильно. – Если бы я знал, что больше всего на свете тебе нужно то, что ты пошла взять у Коля, то сам отдал бы тебе это при первой же возможности, – Эймонд кладет руку ей на плечо и несмело скользит ладонью до щеки.          Глаза Алисенты в ужасе смотрят на него, рыщут по его лицу в поисках подсказки, намека, что это всего лишь шутка, розыгрыш. – Не говори так, – тихо бормочет она.          Эймонд подается к ней медленно – так, что у нее остается достаточно времени, чтобы вырваться или отвернуться, но она лишь вжимает голову в плечи, как черепаха, словно надеется спрятаться там от неминуемого прикосновения его губ.          Он целует ее в лоб и замирает там, прикрыв свой единственный глаз. Глаза Алисенты же распахнуты – она застыла, как кролик в объятиях удава. Или в объятиях дракона. Ей кажется, что сердце грохочет так громко, что Эймонд его услышит.          Он отстраняется немного и все же неминуемо клонится к ее губам. Ей удается накрыть его губы своими пальцами прежде, чем произойдет неминуемое. – Не надо, – чуть слышно шепчет Алисента. – Не надо, Эймонд.          Он перехватывает ее руку и сжимает ей пальцы – бережно, но так, что она чувствует жар его ладони. Кладет ее руку себе на грудь, и даже сквозь ткань одежды она чувствует, как колотится его сердце. Сердце всегда собранного одноглазого гордеца мечется, как пойманная пичужка. Алисента отвлекается на эту бабочку под пальцами и упускает момент, когда он прижимается к ее губам своими. Впрочем, он делает это почти целомудренно, не размыкая собственных губ.          Эймонд отстраняется раньше, чем она рассчитывала, и Алисента невольно тянется за ним, но тут же, коснувшись его губ своими, резко отстраняется назад, испугавшись собственного поступка. Неужели она настолько порочна? Неужели готова поддаться похоти с собственным сыном? Все то, чем она так гордилась эти годы, было ложью? Все те часы, проведенные в молитвах, ничего не значат, кроме попытки искупить собственную распущенность? Ее добродетель на самом деле всего лишь лицемерие?          Она смотрит на Эймонда, ищет ответ у него на лице. Он смотрит на нее спокойно, почти умиротворенно. Гладит костяшками пальцев по щеке. Паузу обрывает стук в дверь. – Моя королева? Я могу войти? – это Орвиль, он принес чай.          Эймонд резко отстраняется. Мгновение – и он уже вылезает в окно на балкон. Все еще пытаясь восстановить дыхание, Алисента оборачивается к дверям. – Можно, Орвиль! – она поправляет застежку халата и сдувает прядь бронзовых волос с разгоряченного лица. ~***~          Он прокрался к ней ночью, как вор – поступок недостойный принца. Скользнул в ее кровать бесшумно. Скользнул в нее – шумно, под всхлипы ее вздохов и лихорадочные пальцы на спине и плечах. Она никак не могла решить, чего хочет больше – оттолкнуть его или прижать к себе. Зато он точно знал, что хочется оказаться там, где был изначально – внутри нее, в пространстве абсолютного принятия и безопасности, где никому не было дела до того, сколько у него глаз, хорошо ли он дерется и есть ли у него дракон. ~***~          Алисента проснулась на рассвете, когда первые лучи утреннего солнца коснулись ее обнаженного тела. Она раскинулась на постели самым бесстыдным образом, разметав волосы по подушкам, а руки и ноги – по одеялу, которое должно было прикрывать ее наготу. Голова Эймонда упиралась ей в талию сбоку – она узнала по волосам, в которые невольно зарылась пальцами спросонья. По телу разливалась приятная усталость и покой. Немое, умиротворенное осознание правильности происходящего окатило ее, как океанские волны, похоронив все прочие тревоги под своей тяжестью, хотя едва ли происходящее сейчас или ночью можно было назвать правильным. Но ведь так завещали Таргариены, верно? И один из них сейчас спит у нее под боком. Значит, в какой-то системе ценностей это правильно. То, чего она хочет, правильно. И раз это правильно, она не обязана замаливать произошедшее, корить себя в этом. Сжимать губы и глотать слова. Быть королевой. Теперь она может быть просто Алисентой.