take me home and show me the sun

      Томас уже бывал здесь раньше. не буквально — в Огайо он, кажется, впервые за всю жизнь. запах чистого салона дорогущей машины, чужой одеколон, въедающийся в нос и щекочущий мозг своей навязчивостью, пиликающий звук поворотников на очередном съезде, татуированные руки на кожаном руле — это все так почти привычно, что его одолевает противное чувство дежавю. конечно, ему не в первой оказываться в таком положении, с полупустым потрепанным рюкзаком на коленях, сжимая его в руках так, будто это последнее, что у него осталось, и то хотят вырвать с особой жестокостью.       Томасу глубоко наплевать, куда его привезет эта незнакомая машина. он проходил это все так много раз, что уже не сосчитать, что гораздо легче собрать все звезды с неба в одну кучу, чем хоть на секунду приоткрыть рот и попытаться что-то сказать. обычно ему говорят «послушай, Томас, мы тебе не враги, поговори с нами», «Томас, ты не можешь молчать вечно» или «Томас, мы хотим тебе помочь, понимаешь?». все эти тошнотворные фразы он слышал почти ежедневно. от каких-то неравнодушных волонтеров на мероприятиях группового дома, когда ему не хотелось разговаривать; от не особо образованных (по крайней мере, ему так казалось) психологов, которые постоянно задавали свои неудобные вопросы и сидели в кресле так, будто знали все тайны мира, включая загадку перевала Дятлова и секреты затонувшей Атлантиды; в конце концов от прошлых фостерных семей, которые ошибочно считали, что смогут с ним управиться, а затем возвращали обратно как неподошедшую по размеру одежду. в горле уже жмет, будьте добры оформить возврат, с ним просто-напросто невозможно.       паренек ежится как загнанная в угол кошка, устало положив голову на дверь, и одним ухом слушает диалог мужчин спереди, которые иногда ненавязчиво пытаются вовлечь его в разговор. Томас отвечает коротко и зачем-то только сильнее сжимает в руках рюкзак. тот, чье имя он уже запомнил — Тайлер, плохим человеком совсем не кажется, но выглядит так, будто что-то задумал, и Томас не уверен, что ему это что-то понравится. рулит расслабленно, пока за окном мимо пролетают машины, расстилается зеленющий густой лес, каких Томас раньше не видел, только слышал краем уха от других сирот, с которыми вроде как водил дружбу. солнечные лучи падают водителю на руки и подчеркивают его тату на предплечье, и Тайлер по-кошачьи довольно улыбается чему-то, сказанному мужчиной с пассажирского сиденья, что Томас успешно прослушивает.       — ты прав, Джош, — говорит Тайлер и поворачивается к пареньку на заднем сиденье, и от его взгляда даже сквозьт солнечные очки тот недовольно морщится. — Томас, ты не голоден? мы хотим заехать в Тако Белл. тебе что-нибудь взять?       — нет... тоесть, не знаю. мне без разницы. возьмите что-то на свой вкус, — впервые за пару часов смиренных угуканий наконец открывает рот Томас, пересиливая свою гордость. хотя скорее он вправду проголодался за долгую дорогу через штаты.       несмотря на его абсолютно равнодушный тон, Тайлер улыбается еще шире обычного и снова поворачивается на дорогу, продолжая буднично разговаривать с Джошем ни о чем и обо всем одновременно, будто ничего не произошло.       эти двое не произвели на него абсолютно никакого впечатления ровно с того момента, как приезжали знакомиться в первый раз. Томас и тогда оказался не особо разговорчивым, утро не задалось — пришлось драться с ненавистным ему мальчишкой сиротой за свой собственный телефон, потому что этот дегенерат со сдвигами в башке решил, что это было бы безумно смешно. Томас даже более чем уверен, что у него вправду какие-то отклонения. и единственным счастьем в этом всем мотании по фостерным семьям он считает то, что зачастую делить комнату ни с кем не приходится. по крайней мере, дети из семей оказываются воспитанными, и ему не нужно обозначать и охранять свою территорию как какому-то дикарю, будто его вырастили волки в глухом лесу.       хотя есть в этих двоих некий интересный момент, вносящий разнообразие в его однотипные приемные семьи, которые отказывались от него так быстро, как только могли, не в силах вынести и пару месяцев его подлых хулиганств в школах. Тайлер с Джошем — его первые опекуны в однополом браке, и это удивило больше всего. затем за минутным интересом последовало привычное равнодушие, какое он испытывал ко всем людям, которых нужно было называть приемными родителями.       машина заезжает колесом на неудобную кочку на дороге, и Томас хватается за свой рюкзак еще сильнее. Тайлер паркуется кое-как напротив Тако Белл под деревцем в теньке, и они с Джошем почти синхронно хлопают дверьми. Томас переползает в другую часть машины, до куда не достают назойливые солнечные лучи, и молча смотрит вслед мужчинам, хмурится и тихо фыркает себе под нос.       он чувствует, как где-то внутри закипает топкое раздражение, медленно варящееся в котле и прилипающее к стенкам. его вдруг бесит, что эти двое кажутся слишком идеальным — от слова совсем не вызывает доверия выдраиная до блеска машина, в которой еще можно уловить запах мыла и химии для дезинфекции, будто её терли весь вчерашний вечер только для того, чтобы подвезти его домой. у прошлых фостерных родителей багажник был завален абы чем, от прокуренных сидений несло табаком, а выцветшие серобурые пятна неизвестного происхождения каждый раз заставляли чуть ли не проблеваться, прежде чем сесть в автомобиль. в прошлой семье мужик кидал в жену пультом, потому что она мешала ему смотреть очередной идиотский футбольный матч. это было привычно, это было понятно и в полном порядке вещей. Тайлер и Джош же смеются, болтают, шутят друг с другом, рассекают по штатам на машине, которая стоит немалой суммы денег, и Томасу о ней даже задумываться не хочется. да Тайлер даже рулит так спокойно и расслабленно, будто этот человек вообще понятия не имеет, что такое стресс или тревога. Тайлер с Джошем бесят тем, что выглядят фальшивыми. у Томаса внутри все бурлит и вылезает из-под крышки. нет, это все не может быть правдой. они не могут быть такими на самом деле. нужно подождать всего пару дней, и эта иллюзия сладкой жизни разобьется вдребезги, потому что теперь в машине их трое.       когда Тайлер с Джошем возвращаются, Томас делает максимально незаинтересованный вид, демонстративно воротя голову в окно, подальше от вкусно пахнущего пакета в чужих руках.       — эй, Том, мы не знали, что тебе нравится, так что взяли буррито с беконом, — поворачивается Джош и протягивает ему буррито, с которого почти что стекает тягучий сыр. — ты такое ешь?       Томас голодно сглатывает и его моментально выдает урчащий живот. проклятье.       — спасибо, — сдавленно выдает он.       «спасибо». Томас ненавидит это слово так, будто это не простая вежливость или формальность, а самое ужасное возможное сочетание букв во всем языке. «спасибо» ставит его в неловкое положение, словно оставляет в долгу перед кем-то, надменно насмехается откуда-то сверху над ним, таким маленьким и ничтожным, униженным одним единственным словом. вот бы больше никогда не говорить «спасибо».       — ешь, пока горячее. мы уже почти дома.       Томас едва подносит буррито ко рту, как у него в голове что-то перемыкает, выбивает пробки, и чертенок с левого плеча нагинается к уху ближе, чем обычно. пальцы сами по себе отпускают горячую еду, лепешка падает на чистейший коврик, и её содержимое охотно выползает наружу. Томас глядит себе под ноги, на растекшийся сыр, укатившийся помидор, и снова поднимает взгляд вверх. с ума сойти, бывает же такое. как так вышло?       да, вот, сейчас-сейчас, они, должно быть, откроют рот и начнут кричать наперебой. «да ладно, мы же только что купили, ты издеваешься?!». «ты охренел, сопляк?!». «ты у меня щас языком вылизывать будешь, понял?!».       — ой, — невинно говорит Томас, будто и вправду сделал это не нарочно. — упало... блин.       повисает удручающая тишина. Тайлер, уже без солнечных очков, которые до этого закрывали его чуткие карие глаза, только удивленно поднимает брови вверх и переглядывается с Джошем. тот пожимает плечами и вздыхает. они что, только что перекинулись парой фраз молча?       — бывает, ничего страшного. наш пес и то больше грязи оставляет, — все-таки говорит Тайлер и максимально профессионально делает вид, что верит этой «случайности». — Джош, достань из бардачка салфетки.       салфетки мигом кочуют из рук в руки, в конце концов оказываются у Томаса, который с неподдельным шоком смотрит то на одного, то на второго. почему никто не кричит? почему он до сих пор сидит в машине и его не вышвырнули за шкирку вон как надоевшего котенка?       — вытрешь сам? я не дотягиваюсь отсюда.       почему так спокойно? Томас недовольно хмурит брови, будто его заставляют убирать не за собой, а за кем-то другим.       — я не буду ничего вытирать! — неожиданно для самого себя слишком громко выдает Том и складывает руки на груди.       — ну, хорошо. все равно дома пришлось бы мыть коврик, — Джош достает из бумажного пакета еще один буррито и снова протягивает ему. — возьми мой, я не голоден.       почему?       Томас раздраженно хмыкает и забирает из чужих рук второй буррито, и только предательски урчащий живот останавливает его от того, чтобы повторить откровенно некрасивый поступок. он с особой жадностью откусывает огромный кусок по старой привычке. в групповом доме всегда приходилось жевать быстро, по-хомячьи напихивать за обе щеки, панически оглядываться по сторонам только чтобы больше досталось, лишь бы ни с кем не делиться. когда Тайлер с Джошем отворачиваются и они снова трогаются, Томас уплетывает буритто в два раза быстрее, чем стоило бы, и только после этого поверхностное ощущение тревоги слегка отступает.       почему?       Тайлер негромко включает радио, чтобы разбавить повисшую тишину, и снова принимается непринужденно болтать с Джошем, будто ничего не случилось. но самое странное — он сидит и улыбается, снова натянув на глаза солнечные очки. сидит и улыбается, будто обнаглевший ребенок не уронил свежую еду на чистый ковер, который он мыл весь вчерашний день. будто это не катастрофа и не конец света, а простая бытовая неприятность, что не стоит повышения голоса. странные. они такие... странные. хотя странные не то слово, а никакое другое Томасу на ум не приходит. они такие непривычные и по неизвестной причине счастливые, что хочется что-нибудь испортить, вывести их из себя любым возможным способом. буритто, к сожалению, оказалось мертвым номером, однако еще не вечер. они обязательно еще покажут свою настоящую натуру, а не эту шаблонную терпимость, от которой неприятно чешется под ребрами.       за окном шустро редеет зеленый лес, пробегающий мимо, и перед глазами расстилаются двухэтажные домишки с ровно подстриженными газонами, невысокими заборами. по улице стайками бегают шумные детишки, побросавшие свои велосипеды на тротуаре. майская идиллия. вот и эталонная съемочная площадка для очередной социальной семейной рекламы, от которой у Томаса всегда невольно сжимаются зубы и раздраженно закатываются глаза. райский уголок тихого счастья в Колумбусе — что может быть лучше? что угодно, боже мой, что угодно будет лучше чем эта вырвиглазная картинка роскошной, размеренной жизни, которую вечно пытаются продать дебилам, что сидят за экранами зомбоящиков. эти нарочито веселые дети, должно быть, никогда не узнают, каково это, когда...       — вот мы и приехали, — говорит Тайлер и глушит мотор.       но с мотором не глушится гудящая голова Томаса. он только недовольно смотрит на него через салонное зеркало заднего вида, но Тайлер будто пропускает это мимо. никакого «не пялься на меня вот так», никакого «че уставился как мышь на крупу?». он молча хлопает за собой дверью, следом за ним Джош, а Томас тупит еще с минуты три, прежде чем выйти следом, проверяя, не будут ли его подгонять. и никто не подгоняет, не спрашивает, собирается ли он выходить. что происходит? код красный, код красный.       Томас прижимает к себе рюкзак еще сильнее, чем в машине, озирается по сторонам и окидывает оценивающим взглядом дом. не многоэтажный особняк с золотыми ставнями и колоннами под два метра, просто обычный двухэтажный домишка с белыми, свежевыкрашенными стенами, крышей из черепицы, гаражом, верандой, развевающимся на знойном ветру американским флагом, ухоженнными кустами душистых цветов вдоль здания. и внезапно это оказывается даже страшнее, чем особняк. на веранде скучающе лежит уставший от майской жары пес — золотистый ретривер с лоснящейся шерстью. едва в собачье поле зрения попадает Джош, он поднимает голову с лап и начинает подметать хвостом пол, вихрем спускаясь по лестнице и мешаясь под ногами на тропинке, будто не видел человека тысячу лет. «ну да», — думает Томас. — «сейчас еще окажется, что у них псина умеет тапочки приносить да двери открывать».       — Джим, Джим, приятель, полегче. я смотрю, ты соскучился, — хихикает Джош, дает псу облизать руки и тут же наигранно фукает. — какая ты противная слюнявая собака. Том, аккуратно, он у нас приставучий.       — да, я заметил.       Джим наконец отстает от рук хозяина и косится на Томаса с широченной улыбкой до ушей, еще сильнее начиная махать хвостом. пес взбудораженно гавкает раз, второй, затем Джош на него шикает, и Джим подбегает к мальчишеским ногам, обнюхивая гостя с ног до головы, тычась мокрым носом то в ботинки, то в штаны. Томас корчит недовольную гримасу.       — отвали.       Джима этот его тон, кажется, только больше заводит, и он начинает скакать вокруг Томаса, надеясь, что тот с ним поиграет.       — ты ему понравился.       — ему хоть кто-то не нравится? — пренебрежительно фыркает Томас, прижимая рюкзак так, чтобы Джим не мог до него достать.       — сомневаюсь, что он не захочет поиграть с вором, который заберется в дом посреди ночи. так что не знаю.       как только Томас переступает порог, в нос наперебой ударяет бесчисленное количество запахов. он чувствует почти выветрившийся запах стирального порошка, дерева, чего-то сладкого и тот же одеколон с тошнотворным привкусом ели, что учуял в машине — Тайлер с утра надушился; слышит, как под его ногами слегка скрипит половица, читает надпись на коврике. «home is wherever i'm with you». Томас не знает, его тянет блевать от омерзительного хвойного запаха духов или от слащавости идиотской надписи на обычном коврике у двери.       — можешь не разуваться, — говорит Тайлер и закрывает за собой дверь, чуть ли не прищемляет виляющий хвост Джима и ойкает. пес смотрит на него глупыми глазами и убегает в гостиную, стуча по полу когтями.       — серьезно?       — абсолютно серьезно.       — я же наслежу.       — думаю, пол переживет.       почему? зачем они это делают?       Томас и вправду просто ступает дальше, оставляя за собой след из уличной пыли, но никто даже не смотрит ему под ноги. в голове что-то скрипит, будто заедает до того момента исправная шестеренка, пытается прокрутиться по привычной инструкции, но почему-то не может. сбой в системе. код красный. эти двое какие-то сумасшедшие.       залитая солнечным светом гостиная оказывается просторнее, чем предполагалось. у стены скромно стоят несколько гитар, рядом ютится старенькое укулеле, по углам наставлены высокие фикусы, склоняющиеся вниз, пушистый бежевый плед на диване слегка сбился в сторону. у Томаса внутри что-то екает — вот он, хотя бы намек на беспорядок — неровный плед. пройдя еще чуть-чуть вперед, он замечает бардак на журнальном столике — раскрытый блокнот в большинстве своем с перечеркнутыми записями, ручки и карандаши, беспризорно лежащие на стекле, еще какие-то бумажки и документы, неубранная кружка. вот. бедлам. живой, настоящий. не на уровне прошлых семей, до группового дома не дотягивает, но хотя бы какой-то изъян присутствует и мгновенно оказывается записан в голове. Томас недовольно щурится.       — извини, мы собирались утром убраться и... — Тайлер замечает его взгляд и поворачивается на Джоша.       вот. сейчас. он закричит на него, обвинит в том, что Джош, бестолочь, не убрал за собой грязную кружку, скажет, что никакой помощи в этом доме не дождешься.       — и забыли, — просто заканчивает за него Джош, мгновенно подхватывает грязную кружку и уносит в раковину на кухне.       — ага.       чего? Томас удивленно хлопает глазами. да что вообще с вами не так?       — хочешь посмотреть комнату?       ему хочется машинально ответить «нет»,  но они ведь все равно покажут. бессмысленно.       — без разницы.       лестница на второй этаж, отделанная ковролином вместо привычных деревянных перекладин, тихонько скрипит. Томас уже заранее представляет перед глазами идеальную комнату как из тех противных социальных реклам: идеальная кровать, идеальный стол, идеальная лампа, идеальный огромный плюшевый медведь и надпись бумажной гирляндой «добро пожаловать домой!».       Джош открывает перед ним дверь, и комната оказывается практически пустой. одиноко стоит посередине самая обычная кровать, заправленная серым пледом, в углу самый обычный письменный стол, на окне висят бордовые блэкаут шторы и какая-то кружевная тюль, а на подоконнике столетняя хавортия, почти покрывшаяся пылью. никаких дурацких плакатов, заранее купленных плюшевых игрушек. абсолютно ничего. просто комната, больше напоминающая номер в мотеле.       — вот, — говорит Джош и сам рассматривает комнатушку, будто тоже впервые её видит.       — мы решили ничего лишнего не покупать, — Тайлер облокачивается плечом на дверной косяк. — дать свободу действий, знаешь. делай тут все, что захочешь. только скажи, если что-то понадобится.       Томас поворачивается на него и снова щурится. «делай все, что захочешь». они что, над ним издеваются? это ловушка. стопроцентов. приманка на удочке как для тупорылой рыбы, которая из инстинктивного голода обязательно поведется. предлог подловить его на чем-то, что им не понравится, и со спокойной душой можно будет собрать вещи и вышвырнуть его прочь. но он знает этот номер слишком хорошо.       — а если я разрисую стены?       — тогда будем перекрашивать.       — а если я специально?       — если тебе так нравится, то пусть будут разрисованными. это просто стены, Том.       Томас только пялится на них исподлобья, будто ему сказали самую отвратительную вещь на свете.       — ладно, мы пойдем, — говорит Тайлер, в последний раз оглядывая комнату. — если тебе нужно время отдохнуть с дороги, пожалуйста. мы будем внизу, в холодильнике полно еды, полотенца, если понадобятся, на стуле.       он только в каком-то трансе едва заметно кивает и хмурится, закрывая за ними дверь. Томас прислушивается к звукам снаружи, но слышит только шаги по лестнице вниз, затем собачий взбудораженный лай и тихий смех Джоша, который ласково разговаривает с Джимом как с маленьким ребенком. он все ждет, когда кто-то вернется, скажет, что что-то забыл, напоследок почитает поучительную лекцию хоть на две минутки, выдаст фразу вроде «отбой в девять» и хлопнет дверью. ничего этого не происходит. на кухне мерно шумит холодильник, разливаются голоса Тайлера с Джошем, поскуливания Джима, шумит вода в раковине. только тогда Томас наконец может относительно спокойно выдохнуть, но по старой привычке придвигает стул к дверной ручке. почти инстинктивно. так, словно в этом есть глубинный смысл. ну, тоесть, конечно, это необходимо — а вдруг кто-то посреди ночи решит зайти и порыться в его немногочисленных вещах? нельзя расслабляться ни на минуту, даже если они кажутся хорошими. они еще передумают. обязательно передумают, нужно только подождать.       Томас бросает рюкзак возле кровати, усаживается на мягкий ковер из искусственного кроличьего меха. он запускает руку в свою единственную сумку, явно повидавшую целую жизнь вместе с ним, с заплаткой в форме летучей мыши, перекрывающей неприлично большую дырку. кажется, тогда он упал с дерева и зацепился за торчащую ветку, сам не заметил, как остался с дырявым рюкзаком. было весело ровно до того момента, как приемная мамаша отчитала его за порваную вещь, а потом ни разу не поинтересовалась, не ударился ли он сам.       Томас находит на дне маленькую металлическую коробочку, и из всех своих вещей достает только её. внутри — пара сигарет и работающая на последнем издыхании зажигалка, которая была украдена в каком-то непримечательном ларьке, ибо продавать по-хорошему старая корга за прилавком не собиралась. Томас лениво закуривает сигаретку, и от вида тлеющего у фильтра табака мысли в голове слегка разбредаются из огромного шумящего балагана. он поднимается с пола, подходит к окну и смотрит, как маленькая девочка лет восьми рисует на асфальте мелками, а возле неё кружат еще двое карапузов. слишком счастливые. слишком наивные. слишком ненастоящие. слишком... слишком. Томас делает еще одну затяжку и усмехается.       бесит.       бесит, когда кому-то весело, а мне нет. бесит напыщенная жизнерадостность. бесит все, что происходит вокруг последние сутки, а он ничего не может с этим поделать. словно он смотрит нескончаемый идиотский спектакль.       он тушит сигарету о землю в горшочке несчастной хавротии, презрительно хмыкает и небрежно выкидывает окурок в окно.       посмотрим, как Колумбус запоет завтра.

***

      — Тай?       — что?       — мы что, ночью решили перепланировать всю кухню?       в ленивое воскресение солнце заливает и без того светлую гостиную через панорамные окна заднего двора. Джим, выгнув животик теплым лучикам, приоткрыв рот и высунув язык, валяется посреди комнаты, весело пыхтит и иногда воротит головой в сторону кухни. Тайлер, до того бесцельно переключающий скучные каналы по телевизору, поворачивается к Джошу, который стоит возле открытого ящика с озадаченным видом.       — чего? нет.       — тогда почему ложки иммигрировали к вилкам?       Тайлер поднимается с дивана и подходит ближе, заглядывает в ящик со столовыми приборами. и вправду. ложки всегда были справа, а теперь перебежали в отсек к вилкам. он хлопает глазами и пожимает плечами.       — не знаю... может, я вечером был не в себе пока мыл посуду.       — ты вчера не мыл посуду.       повисает задумчивая тишина и они молча переглядываются. Джим дергает лапой в полудреме. Тайлер чешет затылок и замечает, как Джош вопросительно вскидывает брови. им одновременно приходит в голову одна и та же мысль, но оба решают её не озвучивать, будто это сакральная тайна, с которой они скорее уйдут в могилу, чем выскажут вслух.       — кто бы это мог быть? — саркастично спрашивает Джош, уже отворачиваясь и принимаясь перекладывать все на свои места.       — наверное, полтергейст.       — точно. полтергейст.       Тай хихикает, получая от самого доверенного лица подтверждение своего тезиса. разворачивается, открывает дверцу холодильника и берет бутылку молока, по привычке встряхивает и в ту же секунду безумно жалеет. крышка оказывается незакрученной. молоко стекает у него по пальцам, попадает на футболку, шорты, капает на пол с бутылки, и Тайлер недовольно шипит, выругиваясь себе под нос. Джош заинтересованно смотрит на эту картину.       — бля, — выдает он, оглядывая забрызганный пол и себя самого. ставит бутылку на столешницу и снова смотрит на Джоша все с тем же вопросом. — это ты не закрыл молоко?       — я его вообще не трогал, — безучастно бросает Джош, буднично подавая Тайлеру тряпку с раковины.       он открывает шкафчик с посудой, стоит молча секунды три, а затем так тяжело вздыхает, что Тайлер отвлекается от вытирания молока с пола и поднимает голову.       — Тай.       — что еще?       — блюдца с тарелками.       — тоже иммигрировали?       — сам посмотри.       Тайлер дотирает последнюю каплю и вскакивает с пола, глядит в шкафчик и как-то сам по себе усмехается. посуда не то что поменялась местами, она расставлена друг за дружкой своеобразной лесенкой, блюдце-тарелка, блюдце-тарелка.       — достаточно изобретательно. я бы не додумался, что так можно. видимо, творческий полтергейст.       — креативность так и плещет, — абсолютно серьезно кивает Джош, будто они вправду обсуждают сверхъествественные явления, которые теперь вдруг происходят у них дома ни с того ни с сего.       — я ночью не слышал ни единого звука. как?       — должно быть, полтергейст очень постарался.       с этого момента дом Джозефов-Данов откровенно превращается в целое минное поле. шаг вправо, шаг влево — очередная пакость полтергейста. ни Джош ни Тайлер не решаются выходить за пределы кухни, дабы еще чего необычного не обнаружить раньше рассчитанного времени. они, как-то не сговариваясь, сходятся на том, что лучше дождаться, пока загадочник проснется и спустится вниз, чтобы он посмотрел на их реакцию живьем. чтож, если Томас так сильно хочет подействовать на нервы, попробуем поиграть по его дурацким правилам, только чтобы снова увидеть, как его собственный сценарий, прокрученный в голове тысячу раз, с треском разваливается прямо у него на глазах.       Джош уже полчаса стоит у плиты, еле слышно подвывает под какой-то незамысловатый попсовый клип, включенный Тайлером на телевизоре. на сковороде шипит очередной блин, и аппетитный аромат теста мигом разносится по всему дому, заставляя Джима нетерпеливо мотаться под ногами и попрошайничать. Джош отмахивается от пса со словами «ты такое не ешь, дурак, отстань». Джим только расстроенно поскуливает и укладывается под столом, показушно повесив уши. задели хрупкое собачье эго.       Томас просыпается от запаха, тянущегося с кухни вверх по лестнице. никаких криков, хлопающих дверей и намеренного включения света у него в комнате с тупыми вопросами с утра пораньше. он сжимает в руках потрепанного плюшевого енота без одного глаза — последнее, что у него осталось из прошлой жизни — и переворачивается на другой бок в слепой надежде снова уснуть. проходит пять минут, десять, пятнадцать, и Томас раздраженно поворачивается на спину, понимая, что это бесполезно. он выспался. он выспался в этом дурацком доме с розовыми пони, прыгающими по радужным облачкам. безумие. просто отвратительное ощущение. он даже не готов признать, что матрас гораздо мягче всех тех, на которых ему доводилось спать за свою долгую скитальческую жизнь. голодный желудок побеждает в недлительном бою с львиной гордостью, и Томас поднимается с кровати, как вдруг слышит за дверью подозрительный шорох. топ-топ-топ. остановка. отдышка. четыре здоровенные лапы, виднеющиеся сквозь маленькую щель под дверью. затем глухое постукивание. пес машет хвостом по полу.       — да ладно, — измученно вздыхает Томас, возвращая стул на место (ночью никто не приходил. или приходил, но не смог войти). нехотя открывает дверь и смотрит сверху вниз на зверя. — ты серьезно?       Джим глядит на него веселыми глазами без единой мысли в глупой головушке, начинает улыбаться и лезть к рукам. Томас недовольно фыркает и отшатывается в сторону, но ретривер воспринимает это как позыв к новой игре.       — фу-фу-фу, уйди от меня, противное животное.       Джим звонко гавкает.       — я сказал, отвали! иди внизу кому-нибудь мозги поделай!       Джим, будто и вправду понимает, что ему сказал мальчишка, наворачивает круг по коридору и пулей спускается вниз, чуть ли не скатываясь кубарем по лестнице. Томас раздраженно вздыхает и медленно спускается за ним следом, морально готовясь снова увидеть до тошноты приторную картину перед глазами. Джош с Тайлером почти мгновенно оборачиваются на взъерошенного Томаса и слегка улыбаются. отвратительное начало. хуже не придумаешь.       — доброе утро, — говорит Тайлер, возвращаясь к ноутбуку, будто работа в загадочное воскресное утро и вправду интереснее чем перебегающие с места на место предметы. — как спалось?       — угу, — только и бросает Томас, усаживаясь за стол, даже не отвечает на вопрос.       потому что если он скажет «нормально», то уже не отвертится. он физически не может сказать «нормально». Джош ставит перед Томасом тарелку с блинами и сам садится напротив, поглядывая на Тайлера, который бросил его один на один разбираться с барабашкой. самое настоящее предательство.       — только испек, осторожно, горячие. тебе мед или сгущенку? есть еще варенье и шоколадная паста.       — ничего не надо, — бурчит Томас, недоверчиво глядя на стопку аппетитных блинов. голодный желудок снова выдает его с потрохами.       — хорошо.       «хорошо». а что хорошего-то? зачем вечно говорить это слово так, будто это и имеется ввиду? Томас шустро скручивает блин в рулетик и откусывает кусок, глядя куда-то мимо Джоша. вот уселся прям напротив, в его бессовестную душу смотреть что-ли? как на допрос, честное слово. на удивление блин оказывается даже вкусным.       — знаешь, у нас обычно не так тихо. сегодня просто выходной выдался. не пугайся, если мои барабаны или пианино Тайлера будут слишком громкими.       — мгм. вы же у нас типа музыканты, — с набитым ртом язвит Томас, но Джош почему-то все равно выглядит слишком радостным для такой рани и такого невыносимого ребенка. дебил.       — ага. мы много записываем сейчас. вообще повезло, что выдались выходные.       Тайлер как-то многозначительно на него косится и разводит руками в молчаливом недоумении. «что ты, блять, несешь? конечно, он очень хочет сейчас поговорить про нашу музыкальную карьеру, молодец, Джошуа Уильям Дан, блестяще». Джош смотрит на него с некой тревогой, не понимая, что от него требуется. «я не понимаю, что ты от меня хочешь. заткнись и делай вид, что ты работаешь, раз не помогаешь!». Тайлер закатывает глаза, будто все прекрасно понимает.       — Томас, — мягко зовет его Джош, и тот все с тем же равнодушным выражением лица поднимает на него взгляд. — ты не слышал ничего странного ночью?       Томас прикладывает конские усилия, чтобы не улыбнуться, напихивает в рот побольше. второй блин оказывается еще вкуснее, чем прошлый, с привкусом удавшейся пакости. значит, уже заметили. интересно, что конкретно?       — только пес у моей комнаты ошивался и топал, — честнее некуда говорит он. — а что?       — да так, — наконец подает голос Тайлер, не отрываясь от ноутбука. — опять полтергейст разбушевался, — и он бросает это уж слишком буднично для обыкновенного воскресного утра.       Томас изумленно хлопает глазами. раз. второй. третий. потом медленно на него поворачивается, положив блин обратно на тарелку.       — че? какой еще полтергейст?       — обычный. представляешь, сегодня ночью ложки перекочевали к вилкам.       — и молоко само открутило крышку от бутылки, — подхватывает Джош.       — и тарелки с блюдцами встали лесенкой.       Томас максимально серьезно хмурит брови, вообще не выходя из персонажа. никто не должен понять, что он к этому как-либо причастен. Том смотрит то на одного то на второго в ожидании того, что кто-то из них хотя бы улыбнется, наконец засмеется, а потом скажет, что он наглый лжец. но Джош молча намазывает на блин варенье, Тайлер как ни в чем ни бывало продолжает что-то печатать на ноутбуке. что опять происходит? почему никакого скандала даже не намечается?       — может, это Джим.       пес, услышав свое имя, поднимает с лап голову и начинает бить по полу хвостом, видимо, надеясь, что ему перепадет кусочек блина.       — нет, дружище, ты даже холодильник открывать не умеешь, — говорит ему Джош, и Джим снова кладет голову на лапы, незаинтересованно отворачиваясь.       Томас медленно жует, глядя то на Джоша, то на Тайлера. они молча ждут, когда он сознается или хотя бы похихикает. ага, щас. не дождутся. не на того напали.       — может, кто-то из вас лунатит.       — ага, а мы за шесть лет брака об этом не узнали, — беззлобно парирует Тайлер.       и вдруг Томас пропускает теннисный мячик ввиде своей пакости мимо, и тот пролетает дальше, а он так и остается как дурак махать ракеткой в воздухе в слепой надежде, что когда-то да попадет. Томас замолкает, не зная, что еще придумать в свое оправдание, так что снова напихивает в рот побольше блинов, чтобы выиграть драгоценное время на подумать. Джош пару раз моргает, наблюдая за ним, а затем непринужденно спрашивает:       — еще испечь?       — тут же есть, — с набитым ртом отвечает Томас.       — ну, если мало.       — мне хватит.       — хорошо.       опять это дурацкое «хорошо». да что хорошего? я напутал ваши вещи на кухне, чтобы вы друг с другом поцапались как дворовые кошки, а теперь сидите и на полном серьезе затираете про какого-то полтергейста и печете для меня блины. хорошего тут, как по мне, ну пиздец как мало. надо срочно сделать что-нибудь похуже, пока они окончательно не привыкли к мелким выходкам. надо сделать что-то такое, после чего крик и скандал будет неизбежны. не могут же они вечно притворяться святыми, верно? Томас на своем опыте знает, что у всего есть свой лимит, особенно у человеческого терпения. просто у кого-то оно показушно огромное, и эти двое, похоже, из их числа. такие люди всегда бесят больше остальных. едва Томас подходит мыслительной цепочкой к задумке очередной шалости, Тайлер вдруг все-таки поднимает взгляд от ноутбука и подает голос:       — кстати... — Томас весь во внимании. сейчас. вот сейчас. ну давай же, покричи наконец. — полтергейст еще и сигареты курит. я утром нашел на лужайке под окном окурок.       Томас замирает и даже перестает жевать. сердце пропускает удар. слова «сигареты» и «курит» от взрослого — трижды код красный. обычно ничего хорошего после них не случается. обычно после них нужно заслонять лицо рукой и глупо вжиматься в стену, надеясь на удачу и снисходительное расположение духа родителя. по телу пробегают мурашки, и он как-то неудобно ерзает на стуле. все. вот теперь точно будет громко и больно. сомнений нет.       — никотиновая зависимость даже после смерти — страшная штука, — абсолютно серьезно кивает Джош. — эх, бедный-бедный призрак.       Томас сжимает в руках край своей футболки и снова переводит с одного на второго взгляд. руки Джоша преспокойно лежат на кухонном столе, ни единого намека на напряженные мышцы или желания резко подняться со стула в попытке схватить его за воротник и покричать минут десять про вред сигарет, как обычно говорили, «для профилактики». Тайлер снова незаинтересованно возвращается к своему ноутбуку, перебегая между рабочими вкладками, словно что-то ищет. им просто... все равно? все, что он заслужил — несмешная шутка про полтергейста? в этом доме и вправду происходят странные вещи. паранормальные. наука не в силах это объяснить, потому что Томас сам в моменте теряет дар речи, и возвращается секунд через десять абсолютной тишины, в которой слышно, как Джим подметает хвостом коврик.       — вы что, больные?! — вдруг вскрикивает Томас, подскакивая со стула, и Джим поднимается за ним следом. — прекратите вот это все!       — это все — что?       — говорить про меня как про привидение!       снова повисает тишина, и Томас внезапно осознает, что он сказал. Тайлер озадаченно хлопает глазами и совсем чуть-чуть приподнимает губы в самодовольной ухмылке, но Том мгновенно замечает свой провал.       — мы и не говорили, что это ты, — контрастно тихо отвечает Джош.       — тоесть, я имею ввиду, говорить про привидение, — осекается он. — я, конечно, знал, что взрослые недалекие и ума у них не особо много, но чтоб настолько. привидений не существует! не существует! понятно?!       Тайлер с Джошем переглядываются и снова начинают свою бесячую игру под названием «ментальные переговоры на тему больного на голову ребенка, который вроде наш, но вроде не наш». Томас стискивает зубы чуть ли не до противного скрежета и сжимает кулаки, не зная, куда себя деть.       — хорошо, не существует так не существует, — кивает Тайлер. — тогда и говорить не о чем.       «хорошо». да засунь ты свое «хорошо» себе куда подальше, мудак. Томас раздраженно хватает со стола свою грязную тарелку и беспечно почти что кидает её в раковину. не разбивается. даже жаль.       — Том.       — я пошел!       — Томас, — чуть настойчивее зовет его Тайлер, окончательно откладывая ноутбук в сторону. наконец. то, чего он добивался. серьезный разговор. — если захочешь курить, поищи в гараже пепельницу. она там завялялась где-то в коробках, ей никто не пользуется.       — и все?       — и не бросай окурки где попало на участке. Джим все подряд с земли подбирает.       идеальная схема развития возможных событий, в его голове соединенная красными ниточками, рвется прямо на глазах. предлагает пепельницу. никакой нравоучительной лекции о вреде курения и о том, что посудой вот так бросаться нельзя. от беспомощности он не находит запасного варианта лучше, чем спросить напрямую.       — почему вы не злитесь?       — а мы должны?       — конечно, да! я кричу и порчу вам утро в выходной, говорю, что ваш пес противное животное, а вы — больные. почему вы такие спокойные?!       Тайлер все также спокойно пожимает плечами. раздражает.       — если мы будем кричать в ответ, легче никому не станет. но, Том, мне кажется, ты далеко не нас с собакой ненавидишь.       последние слова заставляют Томаса скорчить такую недовольную рожу, будто ему предложили съесть лимон. что-то под кожей колет маленькой иголкой чувствительное место, будто Тайлер профессиональный игрок в дартс и попал в самый центр.       — именно вас и ненавижу! вы такие приторно сладкие, что аж блевать тянет. я уже ваше присутствие на дух не переношу!       Джим в поддерживающем жесте тычется мокрым носом ему в локоть, и Томас резко отдергивает руку, едва ли не толкая пса.       — отвали от меня, чудовище волосатое.       Джим весело улыбается, видимо, приняв это за комплимент, и только еще энергичнее начинает подметать хвостом пол. думает, что с ним собираются поиграть. первая в мире собака абсолютно без мозгов.       — вот видишь, даже Джим не злится, — говорит Джош.       — потому что он тупой.       — возможно.       Томас недовольно цокает и едва хочет развернуться в сторону лестницы, как его останавливает голос Тайлера, внезапно слишком серьезный.       — я не знаю, чего ты хочешь добиться всем этим, Том, но в нашем доме никто никого не бьет и не бежит разводиться из-за обычной посуды. я понимаю, что тебе непривычно, но это правда.       он ничего не отвечает и показательно громко топает по лестнице вверх, захлопывает дверь своей комнаты и кухня погружается в какое-то расстерянное молчание. Тайлер тяжело вздыхает и садится напротив Джоша, измученно и без аппетита глядя на подостывшую стопку блинов.       — мы не перегнули, как думаешь? или шутка про полтергейста реально была слишком? ну, сам знаешь, какое у него прошлое и все такое... — Тайлер подпирает щеку рукой, глядя куда-то в столешницу.       — не знаю. мы просто сказали все как есть.       — эта честность как раз его пугает и отталкивает.       Джош о чем-то глубоко задумывается, и пауза в диалоге затягивается.       — тебя правда не разозлили ни вилки с ложками, ни тарелки, ни даже то, что он пихает Джима под бок? — вдруг спрашивает Тайлер и наконец поднимает на него взгляд.       — злит, конечно, но что я могу поделать? сам посуди, мальчишка рос незнамо где и непонятно с кем последние пару лет. я бы на его месте тоже злился и негодовал, — он наклоняется к Тайлеру чуть поближе и говорит тише, будто опасаясь возможных лишних пар ушей. — Тай, мы прекрасно знали, кого берем. к нему просто нужен особый подход, и я пока не знаю, где рыть этот тоннель, но я надеюсь, что он даст нам разобраться.       — надеюсь, — тихо соглашается Тайлер. — просто... знаешь, мне все время кажется, что стоит сказать хоть одно неправильное слово — и он опять решит, что его сейчас отправят обратно.       Джош задумчиво крутит в пальцах вилку.       — потому что раньше, скорее всего, именно так и было.       — угу.       сверху что-то громко хлопает, затем с грохотом падает на пол, и стол едва заметно дрожит от вибрации со второго этажа. Тайлер с Джошем одновременно поднимают глаза вверх, к потолку, выжидают еще пару секунд, и после протяжного скрежета, будто кто-то тащит по паркету что-то тяжелое, молча переглядываются.       — полтергейст, — устало констатирует Тайлер.       — творческий.       — должно быть, на пике полета фантазии.       — выбивает нам окна.       — просто прелесть, скажи.       сверху снова доносится грохот, словно протестуя всему их разговору, и Тайлер слегка приподнимает уголки губ в неуверенной улыбке.