"Тарелочка"

Холодный декабрьский ветер поднимал лежавшие там и тут гнилые листья. Недалеко тихо журчал старый, поросший родник. Покосившиеся дряхлые деревья тихо качались, будто напевая мерзкую колыбель. Впервые за долгие годы здесь снова кто-то ходил — по старым, давно затерянным тропинкам. Здесь было много людей в одинаковой форме, которых кто-то давно забытый называл полицейскими. Ходило много взрослых дядей и тёть. Все подходили к ней и уходили с ужасно испуганными лицами. Она всё время спрашивала одно и то же: — Что-то не так? Почему вы уходите? Но никогда не получала ответа. Лишь холодное молчание и пугающие взгляды. Пока к ней не подошёл человек, казавшийся знакомым. На его лице проступила гримаса ужаса: — Что же этот урод с тобой сотворил… Прикрывшись тяжёлой курткой, он отошёл в сторону и спустя пару мгновений вернулся. *** — Глаза сгнили, руки, ноги… — мужчина замялся. За долгие годы службы он впервые видел подобное. Всё тело юной жертвы было жестоко расчленено, а после выкинуто в разные части старого рудника, ведущего прямо к церкви. Товарищ, наблюдавший за давним другом, похлопал его по спине: — Понимаю, Дань. Но если мы её сейчас не соберём, то местные мародёры, сатанисты и другая нечисть сделают это за нас, и… Его осекли: — Знаю. Голова найдена в водоёме южнее от руки. Нога — в десяти метрах от прошлой точки. *** С неба наконец падали маленькие холодные капельки прямо мне на голову. Всё это время, лёжа у родничка, я не чувствовала ни ручек, ни ножек. Мне было очень-очень страшно лежать в этом тёмном-тёмном месте. Я очень боюсь темноты. Когда меня оставил тот дядя, я звала маму, папу и даже бабу, но они почему-то не пришли. Наверное, они обиделись на меня из-за той любимой тарелочки… Я долго плакала, а потом ко мне пришли дяди-полицейские и наконец вынесли меня на свет. Но почему-то все пугались. Лежа на холодной земле, мне было так грустно. Эти дяди вокруг говорили о какой-то тёте Маше, о дяде Васе… А потом пришла очень грустная мама. *** Дождь постепенно усиливался. Трое взрослых мужчин в форме сдерживали вырывающуюся женщину, истошно кричавшую при виде бездыханного тела ребёнка. — Отпустите… — жалобно молила она. Голос с каждым разом становился тише, ноги подкашивались всё сильнее, на глазах вновь и вновь проступали слёзы. — Моя девочка, моё золотце… Всхлипывая, она немного набрала воздух и продолжила: — Почему… Трое амбалов в форме всё так же стояли рядом, не давая пройти к телу. — Тише, Маша, тише… — сзади раздался знакомый, немного низкий голос. — Постарайся успокоиться. Мы найдём этого ублюдка, что это сотворил с ней. Мужчина со спины приобнял женщину. *** Дяди-полицейские, как бы я ни кричала, не подпускали маму ко мне. А потом к ней подошёл знакомый дядя. Он был одет как все остальные, но он казался мне очень знакомым. Я подумала, что это папа, но это был не он. Дядя почему-то обнимал громко плачущую маму. Наверное, она всё ещё плачет из-за той тарелочки. Но я готова всё-всё починить, стоять в углу — только бы не снова в темноту. Пожалуйста, мамочка. Мама ушла. А ко мне подошёл тот дядя. Он нагнулся надо мной, а после тихо улыбнулся, и я наконец узнала его. Именно он забрал меня, а потом долго бил чем-то острым, затыкая одной рукой ротик. А после несколькими тяжёлыми ударами ударил в ручки и ножки — и я их больше не чувствовала.