Ночные огни

Окно выходило на Эйфелеву башню. Пьер открыл его настежь ещё до того, как Уильям переступил порог спальни, чтобы было видно, чтобы ночной воздух смешался с запахом постельного белья и тишиной. Башня искрилась золотыми нитями огней, переливалась, словно кто-то высыпал на неё горсть мерцающей пыли. Париж внизу жил своей размеренной ночной жизнью, где-то кричали студенты, где-то сигналила машина, но здесь, на втором этаже, слышалось только их собственное дыхание. Уильям стоял у подоконника, прислонившись плечом к стеклу, и смотрел на огни. Очки сидели на нём как обычно — нарочно не снял, хотя Пьер просил. В стеклах отражалась башня, дробилась на сотню маленьких искр. Пьер подошёл со спины, обнял, уткнулся носом между лопаток, вдохнул так глубоко, как только позволяли лёгкие. — Помнишь, я говорил, что не найду места лучше твоей кровати? — шепнул он в чужую рубашку. — Кажется, я нашёл кое-что получше. Он расстегнул пуговицы на себе, молнию, ремень, стянул брюки вместе с бельём. Уильям не двигался. Только смотрел в окно, чувствуя, как сзади к нему прижимается обнажённое тело. — Ну, — сказал Уильям. Он не обернулся, но голос стал чуть ниже. — Чего ты ждёшь? — Тебя, — ответил Пьер прямо в спину. — Ты всегда заставляешь меня ждать. Пьер опустился на колени аккуратно, почти бесшумно. Ковёр под ним был мягким, пушистым, Уильям когда-то ругался, что шерсть вылезает, но Пьер на зло оставил. Сейчас он благодарил себя за эту непрогибаемость — колени не болели. Уильям не обернулся, только опустил взгляд вниз, через плечо, и краем глаза увидел, как Пьер сидит у его ног на коленях. С растрёпанными волосами, в одной рубашке, которая сползла с плеча. Глаза подняты вверх — ждут, просят, и Уильям выдохнул медленно, сквозь зубы. — Раздевайся сам, — сказал он. — Я тебе не прислуга. Пьер усмехнулся, но послушно стянул рубашку через голову. Теперь он был совсем голый, на коленях, перед полностью одетым Уильямом. Париж за окном сверкал, башня переливалась, и кто-то, возможно, смотрел на два силуэта, Пьеру было всё равно, он смотрел только на Уильяма, который до сих пор не повернулся. — Нет. — Тогда повернись. Уильям медленно, не торопясь, развернулся, оперся спиной о подоконник, скрестил руки на груди. Смотрел на Пьера сверху вниз, сквозь стёкла очков, в которых отражались огни Парижа. — И что дальше? — спросил он. Пьер, не вставая с колен, подался вперёд, положил ладони на чужие бёдра, провёл вверх, к ремню, к пряжке. Уильям не помогал, но и не мешал, только смотрел, как чужие пальцы расстёгивают пряжку, вытягивают ремень из шлёвок, как ткань брюк натягивается на ширинке. Пьер расстегнул пуговицу, потянул молнию вниз, и этот звук показался слишком громким в тишине спальни. — Помоги, — попросил Пьер. Уильям даже бровью не повёл, стоял, глядя на макушку Пьера, который возился с его брюками. Потом Пьер просто потянул ткань вниз сам, брюки упали к лодыжкам, и Уильям аккуратно перешагнул через них, отставив ногу в сторону, ни на секунду не теряя равновесия. Теперь он стоял перед Пьером в одном нижнем белье и рубашке. Рубашка была расстёгнута наполовину — сам расстегнул, ещё когда Пьер возился с ремнём. Кусочек кожи виднелся между краями ткани, грудь, ключицы. Пьер смотрел на это и чувствовал, как внутри разгорается. — Ты красиво смотришь снизу, — сказал Уильям. — С колен. — Я знаю. И знаю, что тебе нравится. Пьер потянул за резинку белья. Уильям не сдвинулся с места. Пьер стянул их до середины бедра — сам, потому что Уильям так и стоял, не помогая, — потом чуть ниже. Уильям переступил через ткань, отодвинул ногой в сторону. Пьер сглотнул, смотрел прямо перед собой, на то, что находилось на уровне его глаз. — Не стесняйся, — сказал Уильям. — Ты же сам хотел. Пьер наклонился вперёд, взял в ладонь начавший крепнуть орган осторожно, почти невесомо, провёл большим пальцем по головке, собирая первую каплю влаги. Уильям выдохнул коротко, сквозь зубы, но не двинулся с места, только чуть шире расставил ноги, давая больше места, и Пьер благодарно выдохнул ему в живот. Он лизнул кончиком языка, едва касаясь, по всей длине, от основания до самой вершины. Уильям дёрнулся совсем чуть-чуть, на миллиметр, и замер. Руки так и лежали скрещёнными на груди, ни одна не коснулась чужой головы, не сжала волосы, он просто стоял и смотрел вниз, сквозь стёкла очков, как Пьер его лижет, как губы обхватывают головку, как язык обводит венчик, как влага собирается в уголках рта. — Хорошо, — сказал Уильям, голос прозвучал хрипло. —Продолжай. Пьер взял глубже, опустился почти до основания, чувствуя, как чужой член упирается в горло. Уильям выдохнул через нос резко, с присвистом, но руки так и не опустил, только голова чуть откинулась назад, открывая шею, ключицы, и Пьер, глядя на это снизу вверх, понял, что сейчас, наверное, самый красивый человек в мире стоит перед ним, наполовину одетый, с запрокинутой головой, и позволяет себя любить ртом. Пьер ускорился, двигался ритмично, впуская и выпуская, водя языком по чувствительной нижней стороне. Уильям дышал всё чаще, скулы заалели, на лбу выступила испарина, но он не издал ни звука. Только когда Пьер особенно глубоко взял и на секунду замер, глухим стоном вызывая вибрацию, чувствуя, как чужой член пульсирует у него в горле, Уильям наконец не выдержал — положил ладонь ему на макушку. Не сжал, не направил, но положил тяжело, горячо. — Достаточно, — сказал он. Пьер выпустил член изо рта, откинулся на пятки, облизал губы, смотрел на Уильяма, который стоял перед ним, раскрасневшийся, с влажным блеском на члене, в одних только рубашке и очках. — Ложись, — сказал Уильям. — На спину. Пьер лёг, поддаваясь этой игре. Ковёр щекотал спину, прохладный воздух из окна касался голой кожи. Башня теперь была у него над головой — если выгнуть шею, видно, как она переливается. Он выгнул, увидел её всю золотую, наглую, свою. А потом и Уильяма, который навис сверху, встав на колени по обе стороны от его бёдер. — Смотри на меня, — сказал Уильям. Пьер перевёл взгляд, увидел очки, тёмные стёкла, в которых отражался он сам — голый, растрёпанный, с покрасневшими губами. Уильям наклонился, одной рукой придерживал себя — навёл, упёрся в чужое уже готовое отверстие. Видимо, кто-то очень соскучился и ждал эту встречу. Вероятно, они оба. Пьер вздрогнул — в ожидании, в желании, в том, как холодно было снаружи и как горячо внутри. Уильям вошёл нарочито медленно, толчками по сантиметру, давая привыкнуть. Пьер закусил губу, выгибаясь в пояснице, чувствуя, как внутри распирает, как наполняется до краёв. Уильям остановился, когда вошёл до конца. Замер и смотрел на Пьера сверху вниз — сквозь очки, сквозь блики, сквозь отражение башни. — Хорошо? — спросил он тихо, позволив себе самодовльную ухмылку в конце фразы. И Уильям начал двигаться ритмично, плавно, без резких толчков. Одной рукой опирался на пол рядом с головой Пьера, второй держал его за бедро, не сильно, почти невесомо. Пьер вцепился в его предплечья, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как Уильям всё-таки сдерживается, всё-таки не поддаётся полностью. — Сильнее, — попросил Пьер. — Нет. — Почему? — Потому что ты не заслужил. Уильям говорил это, продолжая двигаться, и в его голосе была та самая холодная усмешка, которая заводила Пьера больше любых ласк. Он знал, что Уильям так и не отдастся целиком, будет чуть сдерживаться, чуть контролировать, делать вид, что ему не настолько хорошо, но Пьер чувствовал правду по тому, как тяжело дышит Уильям, как подрагивают его пальцы на бедре, как капля пота падает с его подбородка на грудь Пьера. Он подогнул колени, принимая глубже, и Уильям замер на секунду, выдохнул сквозь зубы что-то неразборчивое, потом продолжил. Ускорился самую малость, но для Пьера это было как ураган. Каждый толчок отдавался где-то под рёбрами, в горле, в кончиках пальцев. Он перестал дышать, принимал, глядя на Уильяма сверху, на его нахмуренные брови, на очки, которые сползли на кончик носа. — Ты их сейчас уронишь, — прошептал Пьер. — Значит, поймаешь, — ответил Уильям. Он наклонился ниже, почти касаясь грудью чужой груди. Рука скользнула с бедра на живот, потом ниже, на член Пьера, который был твёрдым и влажным от собственного возбуждения. Уильям сжал его в ладони, провёл от основания до головки, и Пьер застонал в голос, забыв про окно, про башню, про весь Париж, который мог их слышать. — Тише, — сказал Уильям, но сам при этом ускорился. Пьер кончил первым судорожно, выгибаясь, сжимаясь вокруг чужого члена, чувствуя, как тёплая жидкость заливает их животы. Уильям вышел из него резко, даже не спросил, перехватил себя рукой, сделал два быстрых движения и кончил Пьеру на грудь белыми каплями на покрасневшую кожу. Потом Уильям сел рядом, снял очки, протёр их о край рубашки — своей же, которую так и не снял. Пьер лежал на спине, смотрел в потолок, чувствовал, как по телу растекается то самое послевкусие, когда всё правильно. Они лежали, смотрели на огни, и Пьер чувствовал, как ладонь Уильяма лежит на его животе там, где застывали чужие следы.