Бордовая лента

Суббота, половина одиннадцатого вечера, Лондон за окном шумит дождем, который зарядил еще утром и не собирается заканчиваться. В гостиной Уильяма горит только торшер, и свет у него желтый, мягкий, совсем не такой, как обычно. Обычно здесь все стерильно-белое, подчиненное, правильное, но сегодня Пьер приехал, и Пьер, как всегда, переставил лампы, сдвинул кресла, повесил на ручку двери свою дурацкую бордовую ленту, которую где-то оторвал — то ли с подарка, то ли с букета, то ли просто носил на себе. Уильям сидит на диване, прислонившись спиной к подушкам, и смотрит, как Пьер ходит по комнате. Пьер ходит, потому что не может сидеть на месте, ему нужно что-то трогать, переставлять, комментировать, вот и сейчас он комментирует дождь, лондонское метро, погоду в Париже, то, что Уильям слишком много работает, и то, что у него, Пьера, есть идея. Уильям не спрашивает, какая, он уже знает, что Пьер скажет сам. — У тебя тут скучно, — говорит Пьер, останавливаясь напротив. — Даже свечи не горят. — Ты их уже зажег. — Это мало. Уильям смотрит на него снизу вверх. Пьер стоит, расставив ноги, руки в карманах, волосы чуть влажные — только что из душа, потому что промок по дороге, потому что зонт опять забыл. На нем своя рубашка, но чужие тапки — Уильяма, пушистые, которые тот терпеть не может, но почему-то не выбрасывает. — Что ты задумал? — спрашивает Уильям. Голос ровный, как всегда, но Пьер слышит в нем напряжение. — Ничего, — Пьер пожимает плечами, потом подбирает с ту самую ленту, что висела на двери. Бордовая, широкая, с легким атласным блеском. Крутит ее в пальцах, смотрит на Уильяма. — Просто хочу посмотреть на тебя. — Ты и так смотришь. Уильям молчит, но не отводит взгляд. Это вызов, его тихий, спокойный вызов, который Пьер принимает всегда. Тот делает шаг, садится на диван рядом, лицом к нему, поджимает под себя ногу. Лента свисает с его пальцев, касается колена Уильяма. — Можно? — спрашивает Пьер тихо, почти шепотом. Уильям кивает. Пьер поднимает ленту, оборачивает вокруг своей шеи — просто так, для себя, чувствуя, как ткань скользит по коже, снимает, протягивает руки к Уильяму. Он оборачивает ленту вокруг чужой шеи — свободно, не туго, как шарф. Концы остаются висеть, и Пьер берет их в пальцы, притягивает Уильяма к себе так медленно, чтобы было время отстраниться, если тот захочет. Уильям не отстраняется. Пьер целует его долго, вдумчиво, так, чтобы запомнилось. Чувствует, как чужие губы отвечают — сначала неуверенно, потом настойчивее. Пальцы Уильяма ложатся ему на затылок, сжимаются в волосах. — Ты знаешь, чего я хочу? — шепчет Пьер в губы. — Догадываюсь. — И? Уильям смотрит на него. В желтом свете торшера его глаза кажутся совсем светлыми, почти прозрачными. Он молчит, но Пьер читает ответ раньше, чем тот успевает подумать. Пьер берет правую руку Уильяма, переворачивает ладонью вверх. Обматывает ленту вокруг запястья — аккуратно, не туго, так, чтобы оставалась свобода. Концы связывает вместе, над запястьями, бантиком, самым обычным, с двумя петельками, какой завязывают на подарках. — Вот так, — говорит он, отстраняясь, рассматривая свою работу и победно улыбаясь. Он ведь победил не в том, чтобы завязать бант, а в том, чтобы сделать это именно на Уильяме. Так мал шанс, что кто-то раньше мог позволить себе подобную выходку. — Если захочешь — дернешь, и бант развяжется. Уильям смотрит на свои связанные руки, невелит пальцами. Лента держит, но не сковывает — скорее напоминает о чем-то. О том, что он сам разрешил, что мог бы развязать в любой момент, но пока не развязывает. — Тебе идет, — говорит Пьер. – Сидеть вот так и доверять. Уильям усмехается, но не спорит. Пьер скидывает рубашку, потом штаны — быстро, без стеснения, потому что ему нечего стесняться перед этим человеком, впрочем, как и перед любым другим. Таким телом можно только гордиться. Он остается в одном белье, садится на колени перед Уильямом, между его ног, кладет ладони на чужие бедра. Лента щекотит шею — Уильям так и не снял ее, и теперь концы щекочут ключицы. Пьер наклоняется, проводит губами по чужой груди, спускается ниже, поясница выгибается, и Уильям смотрит на это сверху вниз — на спину, на лопатки, на темные волосы, рассыпавшиеся по плечам. У него связаны руки, и он не может дотянуться, не может прикоснуться, не может погладить, только смотреть. Пьер знает это, поэтому так и поступил. Он расстегивает ремень Уильяма, пуговицу, молнию, тянет ткань вниз, освобождая кожу, гладит бедра, внутреннюю сторону, туда, где пульс прощупывается пальцами. Уильям выдыхает, откидывается на подушки, закрывает глаза. — Открой, — говорит Пьер. — Я хочу, чтобы ты смотрел. Уильям открывает. Пьер работает ртом — медленно, со вкусом, иногда поднимая глаза, чтобы проверить, смотрит ли тот. Смотрит, всегда смотрит, даже когда Пьеру кажется, что уже не может. Связанные руки лежат на животе, пальцы сжимаются в кулаки, разжимаются, снова сжимаются. Уильям не стонет — он тяжело дышит, и этого достаточно. Потом Пьер поднимается, садится сверху, устраиваясь на чужих бедрах. Тянется к тумбочке, достает смазку — она здесь всегда, в верхнем ящике. — Помоги, — говорит он, протягивая тюбик Уильяму. Уильям берет, его связанные руки двигаются неловко, но он справляется, выдавливает на пальцы, смотрит, как Пьер откидывается назад, опираясь на его колени. — Я сам, — говорит Пьер. — Ты просто смотри. Он готовит себя медленно, не торопясь, позволяя Уильяму видеть все. Каждое движение, каждое дрожание, как пальцы входят, как Пьер прикусывает губу, как прогибается в спине. Уильям действительно смотрит, не отводит взгляд, потому что это — то, что Пьер хочет ему показать – что он здесь, в этом доме, на этом диване, с этим человеком — по своей воле, по своему желанию. — Теперь, — говорит Пьер, нависая, беря чужое лицо в ладони. — Не двигайся. Он опускается на чужой член медленно, контролируя каждую секунду, чувствуя, как тело раскрывается, принимает. Уильям выдыхает — долго, прерывисто, хватает ртом воздух. Пальцы впиваются в собственные ладони, потому что нельзя схватить Пьера за бедра, нельзя притянуть ближе, нельзя ускорить — руки связаны. Пьер знает. — Ты можешь развязать, — шепчет он, начиная двигаться. — В любой момент, просто дерни. Уильям не дергает. Пьер двигается сверху — плавно, потом быстрее, потом снова замедляясь, играя с ритмом, с чужим дыханием, с тем, как Уильям закрывает глаза, открывает, снова закрывает. Он чувствует, как внутри все сжимается, как тело просит больше, и дает — ровно столько, сколько нужно, не больше. — Посмотри на меня, — просит он. Уильям открывает глаза, в них то, что Пьер видел только несколько раз за столетия. Не любовь, любовь он видел чаще, это — другое. Это — «я здесь, потому что хочу, я с тобой, потому что выбираю тебя, я связан, потому что позволяю». Пьер кончает первым — неожиданно, резко, выгибаясь назад, вцепившись в чужие плечи. Уильям чувствует, как сжимаются мышцы вокруг него, и это добивает окончательно – он кончает следом, не двигаясь, просто лежа, глядя в потолок, чувствуя, как тело Пьера обмякает на нем, как чужое дыхание становится ровнее. Они лежат так долго, пока Пьер не поднимает голову, смотрит на связанные запястья. — Ты так и не развязал. — Не хотел. — Почему? — Потому что ты прав, я хочу быть здесь. Пьер улыбается, тянется к бантику, дергает за конец, лента распадается, освобождая запястья. Уильям растирает красные полоски на коже, смотрит на них. — Следы могут остаться, — говорит он. — Вот и хорошо. Пьер падает рядом, прижимается всем телом, кладет голову на плечо. Уильям ничего не говорит, только гладит его по волосам будто нечаянно, но Пьер чувствует, закрывает глаза. За окном все еще идет дождь, в гостиной горит желтый торшер, на столике лежит бордовая лента.