Отказ от дара

Первые две недели после обряда прошли как в тумане. Я снял комнату в самом дешевом районе города, где пахло сыростью и жареной картошкой из соседней забегаловки. Денег было в обрез — я успел снять с карточки все, что там было, пока родители не заблокировали доступ. На жизнь хватало ровно на хлеб, дешевые сосиски и проезд. Рисовать я не мог — тряслись руки. Я просто лежал на продавленном диване, смотрел в потолок и переваривал то, что случилось. Мать звонила три раза. Первый раз она плакала и просила вернуться. Второй раз она уже не плакала, а говорила сухо, как секретарша: «Отец сказал, что ты больше не наш сын. У тебя есть неделя, чтобы уехать из города. Если не уедешь, вызовут магическую службу». Третий раз она просто сбросила трубку, даже не поздоровавшись. Я не винил ее. Она всегда была между мной и отцом, как тонкая прослойка ваты, которая пыталась смягчить удары. Но вата не спасает от молота. Седьмого августа — дату я запомнил навсегда — у меня кончились деньги. Совсем. Я пересчитал мелочь в кармане: сорок три рубля. На них можно было купить пару булочек и больше ничего. Я понял, что если сегодня не найду работу, то завтра мне нечего будет есть. Я пошел в центр города, туда, где было много магазинов и офисов. Обошел пять кафе, три магазина одежды, два книжных. Везде мне отказывали. Причина была одна и та же: у меня не было справки об Искре. Любой работодатель обязан был проверить, есть ли у соискателя дар, и какая именно Искра. Без этой справки я был пустым местом. Меня даже не слушали. Как только я говорил, что справки нет, мне вежливо или не очень указывали на дверь. К вечеру я сидел на скамейке в маленьком скверике и смотрел, как солнце садится за крыши домов. Оно было красным и огромным, как будто город горел где-то за горизонтом. Я вспомнил свою комнату, свои рисунки на стенах, запах карандашной стружки. И мне захотелось выть. Просто сесть и выть, как собака, которую выгнали из дома. — Эй, парень, у тебя лицо как у покойника. Я поднял голову. Надо мной стояла девушка. Короткая стрижка, рваные джинсы, футболка с изображением какой-то группы, которую я не знал. В зубах — дешевая сигарета. Она смотрела на меня без страха и без жалости, просто с любопытством, как смотрят на странную находку на улице. — А ты кто? — спросил я. — Какая разница, — она пожала плечами. — Сидишь тут, страдаешь. На вид не бомж, а выглядишь хуже бомжа. Что, обряд профукал? Я вздрогнул. Откуда она знает? — Видно по глазам, — усмехнулась она. — У всех отказников такой взгляд. Будто у них душу вынули, а тело забыли забрать. Я тоже отказница, кстати. Я уставился на нее. Это был первый человек за две недели, который сказал мне об этом без насмешки и без страха. Она говорила об отказе от Искры так, будто речь шла о выборе обоев в ванной. — Ты серьезно? — спросил я. — А ты думал, я просто так подошла? — она села рядом на скамейку и затянулась. — Вижу такого же придурка, как я сама. Думаю, дай подойду, может, не загибнется от голода в ближайшие дни. Тебя как зовут? — Максим. — А меня Лена. Бывшая искровая, ныне просто человек. Работаю в одной студии. Художественной. Таскаю холсты, мою кисти, иногда рисую втихаря. Если хочешь, могу попробовать пристроить тебя. Там тоже есть такие, как мы. Отказники, не принятые дары, просто дураки, которые не вписались в систему. Я не знал, что ответить. Мне казалось, что это розыгрыш. Что сейчас она засмеется, встанет и уйдет, а я останусь один со своей нищетой. — Ты серьезно? — переспросил я. — Макс, ты второй раз этот вопрос задаешь, — она усмехнулась. — Я серьезно. Пошли, покажу. Будет смешно, честное слово. Там такие же неудачники, как ты. Даже веселее. Мы пошли через весь город. Лена оказалась разговорчивой — она трещала без остановки, перескакивала с темы на тему, курила одну сигарету за другой. Я молчал и просто слушал. Это было странно — идти рядом с незнакомым человеком и чувствовать, что тебя не осуждают. Что твой выбор — это твое дело, и никто не собирается закидывать тебя камнями за то, что ты сломал амулет. Студия находилась в подвале старого дома, в самом конце длинного и грязного переулка. Когда Лена открыла дверь, я зажмурился от запаха краски, скипидара и старого дерева. Внутри было темно, но вдоль стен стояли мольберты, на полу валялись свернутые холсты, повсюду были разбросаны кисти, банки с водой и какие-то тряпки. — Народ! — крикнула Лена. — Привела новенького! Из глубины студии показались трое. Первый — высокий худой парень с длинными волосами, собранными в хвост. Он держал в руках палитру и выглядел так, будто только что писал портрет, но его прервали на полуслове. — О, очередной неудачник, — сказал он беззлобно. — Привет. Я Никита. Тут главный по цветам и настроению. Второй — полноватый парень в очках, с красными пятнами на щеках. Он мыл кисти и смотрел на меня с любопытством. — Я Костя, — сказал он. — Ты рисуешь? — Да, — ответил я. — Ну хоть что-то, — хмыкнул Костя. — А то Лена иногда приводит людей, которые думают, что художник — это про красивую жизнь. Третьей оказалась девушка с очень короткой стрижкой и серьгой в носу. Она стояла в углу и внимательно меня разглядывала. — Ты зачем пришел? — спросила она прямо. Голос был жесткий, без эмоций. — Я не знаю, — честно ответил я. — У меня нет денег, нет дома. Меня выгнали. Лена сказала, что тут можно работать. — Можно, — кивнула она. — Но просто так никто здесь не сидит. Все работают. Ты готов холсты таскать, краски мешать, убирать за теми, у кого руки есть? Если готов — оставайся. Если нет — уходи. — Ася, не пугай его, — вмешалась Лена. — Он первый день. — Первый день — не повод быть бесполезным, — ответила Ася и отвернулась к своему мольберту. Первые дни в студии были адом. Я таскал тяжелые холсты, мыл грязные кисти после того, как кто-то закончил работу, сортировал баночки с красками, драил полы от разноцветных пятен. Моя спина болела, руки были постоянно в скипидаре, и я пах краской так, что самому было тошно. Но я не жаловался. Я видел, что все здесь работают точно так же. Искра здесь ничего не решала. Важны были только руки и глаза. Никита был странным. Он мог часами молчать, смотря на свой холст, а потом вдруг начать говорить так быстро, что никто не успевал за ним. Он объяснял мне про цвет, про тени, про свет, про то, что рисунок — это не копия реальности, а ее интерпретация. Сначала я думал, что он меня учит. Потом понял, что он просто говорит вслух, чтобы лучше слышать самого себя. Костя оказался самым добрым. Он постоянно совал мне бутерброды, отпаивал чаем и говорил, что все наладится. У него не было дара вообще — он родился «пустым», без всякой Искры. В обществе таких людей называли «нулевыми». Считалось, что они неполноценные. Но Костя рисовал лучше всех. Его пейзажи были такими живыми, что я мог разглядеть каждую травинку на лугу. Ася оказалась самой сложной. Она молчала, редко улыбалась, и я постоянно ловил на себе ее оценивающий взгляд. Она как будто проверяла меня, тестировала, достаточно ли я сильный, чтобы быть здесь. Однажды я не выдержал. Подошел к ней и спросил: — Что ты во мне видишь? Я тебе вообще не нравлюсь? Она посмотрела на меня и усмехнулась. — Ты слабый, — сказала она. — У тебя руки дрожат, когда ты держишь кисть. Ты слишком много думаешь о том, что о тебе скажут. В нашей студии это не работает. Здесь ты либо делаешь, либо уходишь. Никто не будет тебя жалеть. — Я не хочу, чтобы меня жалели, — ответил я. — Вот и докажи. И я начал доказывать. Каждый вечер, после того как все уходили, я оставался в студии. Я брал старые холсты, испорченные работы, и рисовал. Сначала у меня ничего не получалось — руки не слушались, цвета получались грязными, линии кривыми. Лена иногда задерживалась, смотрела на мои попытки и смеялась. — Макс, ты как младенец, который учится ходить, — говорила она. — Много падает, но упрямо ползет дальше. Я не обижался. Потому что внутри меня что-то менялось. Я привыкал к этим людям. К их грубому юмору. К тому, что Никита мог послать меня в пешее эротическое путешествие за то, что я не так размешал краску. К тому, что Костя постоянно раздавал советы по улучшению жизни, хотя сам жил в коммуналке с вечно пьяными соседями. Я привыкал к Асе, к ее колючести, которая на самом деле была просто страхом перед близостью. Они стали моей новой семьей. Странной, нелепой, бедной, но настоящей. Через месяц я впервые показал им свою работу. Это был набросок студии — уголок с мольбертами, банки с кистями, пятна на полу. Я нарисовал это за одну ночь, почти не спал, не ел, просто водил карандашом по бумаге. Никита взял рисунок, долго смотрел, потом хмыкнул. — Ты дебил, — сказал он. Я напрягся. — Почему? — Потому что ты умеешь рисовать, — ответил он. — Ты мог бы делать это месяц назад, но ты сидел и страдал. Зачем? Я не знал, что ответить. Потому что он был прав. Вся моя жизнь до этого была про страдания. Я ныл, что меня не понимают, что мир несправедлив. А здесь, среди таких же отказников и неудачников, я просто начал делать. — Он хорош, — сказала Ася. Она подошла и посмотрела через плечо Никиты. — Даже очень. Это была первая похвала от нее. Я покраснел, как школьник. Лена встала рядом, толкнула меня локтем: — Видишь, я же говорила. Ты не просто потеряшка. Ты художник. Даже если этот дурацкий мир не хочет этого признавать. В тот вечер мы сидели на полу студии, пили дешевое пиво, ели сухарики и смеялись над глупыми историями. Никита рассказывал, как его выгнали из Академии искусств за то, что он нарисовал портрет преподавателя в неприличном виде. Костя вспоминал, как его не взяли на работу из-за того, что у него нет Искры, хотя он был лучшим в своей группе. Ася молчала, но улыбалась. И я понял, что изменился. Раньше я думал, что моя свобода — это одиночество. Что быть свободным — значит быть против всех, быть одному против системы. Но теперь я видел, что свобода — это когда ты можешь быть собой, и тебя принимают. Пусть ты ошибся, пусть ты слабый, пусть у тебя нет магии — но ты не один. Я больше не был тем Максимом, который разбил амулет и убежал в парк плакать. Я стал другим. Грубее, что ли. Или просто взрослее. Я перестал ждать, что кто-то придет и спасет меня. Я начал спасать себя сам. Иногда, когда я оставался в студии один, я думал о родителях. Об отце. О том, как он смотрел на меня в последний раз. Боль в его глазах смешалась с ненавистью. Я знал, что он никогда не примет мой выбор. Но почему-то эта мысль больше не разрывала мне сердце. Я просто принимал это как факт. У меня было новое место. Новые люди. Новая жизнь. И она начиналась с запаха краски, с грязных рук, с дешевого пива по вечерам и с рисунков, которые я делал на старых холстах. Может быть, это не было похоже на ту жизнь, о которой я мечтал. Но это была моя жизнь. Моя, до последней капли.