Призрачная нить

Четыре просторные комнаты в новом высотном доме в центре Токио казались превосходным вложением огромных гонораров, которые начальство исправно перечисляло на его банковский счёт за регулярное и безупречное устранение опасных проклятий. Сатору искренне полагал, что покупка дорогой недвижимости автоматически сделает его жизнь качественнее и даже счастливее, но три года совместного проживания с сиротами Зенина продемонстрировали очевидный сбой этой простой логики: Цумики и Мегуми умудрялись заполнять собой абсолютно весь объём времени и пространства, оставляя следы своего присутствия на каждой горизонтальной поверхности. В его некогда идеальной гостиной теперь постоянно обитали брошенные на пол школьные рюкзаки и раскрытые учебники, над которыми Мегуми ежедневно сидел с таким мрачным выражением лица, словно выполнял сложнейшую миссию по спасению человечества, а не решал простейшие примеры по математике для начальной школы. Сатору находил эту ситуацию весьма забавной, ведь он, величайший шаман современности, способный одним движением пальцев стереть с лица земли целый городской квартал, теперь часами стоял перед открытым холодильником в тщетных попытках вспомнить, какой именно сорт молока просила купить Цумики для хлопьев и чем вообще питаются дети. Казалось бы, за три долгих года можно было привыкнуть к любому ритму и полностью освоить непривычную для него роль опекуна, но легче почему-то не становилось, и бытовая тяжесть ежедневно наваливалась на его плечи сразу после пробуждения. Работа в колледже в качестве младшего преподавателя требовала регулярного присутствия на отвратительно скучных теоретических занятиях, где ему приходилось выдавливать из себя снисходительные объяснения для бестолковых первокурсников, а сразу после лекций его ждали срочные вызовы в префектуры, бесконечные переезды и сырые подвалы, наполненные зловонной гнилью чужих проклятых эмоций. Его Шесть Глаз работали без остановок, круглосуточно поставляя в мозг колоссальные массивы информации обо всех колебаниях энергии в радиусе нескольких километров, из-за чего в висках поселилась монотонная боль. Послушные потоки обратной техники циркулировали в его теле, непрерывно исцеляя выжигаемые перегрузкой нервные ткани, однако автоматический процесс не приносил ментального облегчения, оставляя его наедине с липким ощущением полной изоляции от нормального человеческого мира. Сатору привычно маскировал свою измождённость поведением шумного, капризного подростка, ведь окружающие с готовностью принимали удобную эксцентричность за лёгкую форму сумасшествия или проявление истинного всемогущества, и никто в колледже не догадывался, каких усилий ему стоило просто удерживать прямую осанку во время долгих совещаний у директора. Единственным спасением от окончательного погружения в этот хаос оставалась старая дружба, поскольку директор Яга и Сёко Иэйри периодически брали на себя заботу о детях, когда Сатору улетал на очередное ночное задание в отдалённую провинцию. Яга появлялся в его квартире с суровым выражением лица в большинстве случаев, держа под мышкой огромные пакеты с «правильными» продуктами, после чего принимался громко отчитывать Сатору за полный беспорядок в прихожей и отсутствие здоровой еды в доме. Мегуми относился к директору со странным уважением или благоговением, до конца разобрать не представлялось возможным. Они могли часами сидеть на диване, пока Яга мастерил свои проклятые куклы, а мальчик внимательно следил за точными движениями его больших рук, находя в компании, скорее всего, предсказуемость, которую Сатору дать ему не мог. Сёко же заваливалась на диван прямо в верхней одежде, лениво переругивалась с Цумики по поводу её девчачьих журналов и разрешала детям не ложиться спать до полуночи, если Сатору задерживался на заданиях. Сёко прекрасно видела его состояние через стёкла тёмных очков, но никогда не задавала лишних вопросов и изредка оставляла на кухонном столе флаконы с сильным обезболивающим. Липкий августовский зной проникал сквозь приоткрытые жалюзи учительской, лип к коже, не позволял сделать нормальный вдох. Сатору, только что закончивший изматывающую двухчасовую лекцию у второго курса, с блаженным вздохом стянул круглые тёмные очки, бросив их куда-то на стопку незаполненных ведомостей. Он опустил голову на скрещённые руки прямо на поверхность стола, прикрыв глаза, но даже сквозь плотно сомкнутые веки его Шесть Глаз продолжали улавливать ленивое движение пылинок в узких солнечных лучах. Напротив него, едва слышно постукивая длинными ногтями по экрану дешёвого смартфона, сидела Сёко, и тяжёлый шлейф табачного дыма от её сигареты медленно плыл над столом, смешиваясь со стойким запахом пролитого утром кофе. — Я вообще не понимаю, как можно курить в такую дикую жару, — глухо произнёс Сатору, не открывая глаз и чувствуя, как его собственное дыхание горячей волной отражается от ткани рукава. — Тебе и так дышать нечем, а ты ещё и лёгкие этой гадостью забиваешь. — Абсолютно спокойно, Сатору, — отозвалась Сёко, и судя по звуку, она даже не оторвалась от бесконечной переписки, сделав очередную глубокую затяжку. — Можешь включить кондиционер, если Ваше Величество сейчас расплавится. Кондиционер в углу кабинета издавал унылое жужжание, совершенно не справляясь со своей прямой задачей, и Сатору медленно повернул голову набок, по-прежнему не отрывая щеки от мягкой ткани форменной куртки, чтобы рассмотреть сидящую напротив подругу. Их отношения после тех самых событий окончательно лишились прежней лёгкости, превратившись в безопасную, выверенную до миллиметра рутину, в которой они оба старательно обходили любые упоминания о третьем члене их некогда неразлучной компании. Сатору искренне стремился вернуть их общение в привычное русло, совершая глупые и демонстративно шумные набеги на её медицинский кабинет и пытаясь расшевелить её своими капризными жалобами на жизнь, однако Сёко мастерски выстроила вокруг себя невидимую стену из профессионального цинизма. Он лениво разглядывал её заметно отросшие тёмные волосы, небрежно заколотые сзади пластиковой крабовой заколкой, и её спокойное, почти отрешённое выражение лица, на котором сейчас отражался блёклый свет от экрана телефона. — Тебе в школу за детьми не надо сегодня? — спросила Сёко, ловко перехватив сигарету губами и быстро забивая очередное сообщение короткими ударами больших пальцев. — Время уже к четырём. — Не надо, они сегодня до семи на букацу, — тихо ответил Сатору, наблюдая за тем, как крошечный огонёк на конце её сигареты медленно пожирает серую бумагу. — Цумики записалась в кружок чайной церемонии и теперь практикует на Мегуми правильную подачу, заставляет его пить горький матча. А Мегуми слишком гордый, чтобы признаться, что его воротит от одного вида зелёной пены, так что он стоически сидит после кэндо в коридоре и ждёт, пока она со всеми ритуалами закончит. В учительской вновь воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая громкими песнями цикад и шуршанием бумаг в коридоре, где директор Яга, судя по звукам, опять распинал кого-то из младшего персонала за задержку документации. Сатору неподвижно лежал на столе, чувствуя, как тупая боль в висках постепенно затихает под воздействием потоков обратной техники, но внутри него всё сильнее разрасталось грызущее беспокойство. Он смотрел на Сёко, на её тонкие пальцы, унизанные парой простых серебряных колец, и ему вдруг захотелось пробить панцирь её мёртвого нейтралитета, чтобы нащупать хоть каплю прежнего тепла. — Сёко, как у тебя дела? — вдруг тихо и серьёзно спросил Сатору. — С чего вдруг ты решил поинтересоваться, Сатору? Сатору едва заметно шевельнул пальцами, чувствуя, как под его ладонями шуршат листы ведомостей. Его собственное тело в этот момент казалось ему неподъёмным скафандром, запертым внутри безупречной клетки из абсолютного всемогущества. Он был обязан круглосуточно оставаться сильнейшим для огромного количества людей, координировать выезды магов, защищать детей, выслушивать бесконечные нотации директора, но у него самого в этом огромном, мерцающем проклятой энергией мире больше не оставалось ни одного человека, к которому можно было бы просто прислониться плечом в моменты подступающего изнеможения. Даже сидящая напротив Сёко, делившая с ним общие воспоминания о безмятежной юности, теперь отталкивала его на каком-то глубоком болезненном уровне. — Ну, просто интересно, — отозвался он, стараясь придать своей интонации максимальную обыденность. — Мы же вроде как в одном кабинете сидим целыми днями, а разговариваем только про новые рапорты начальства да про количество погибших на миссиях. Сёко внимательно разглядывала открытую половину лица, задерживая взгляд на кругах под его глазами, и её пальцы лениво покручивали на столе новую, ещё не зажжённую сигарету. — Всё хорошо, Сатору, — спокойно произнесла она. Ну да, окончательное закрытие опасной темы, не предполагающее никаких дальнейших откровений или эмоциональных излияний. В душной учительской повисла долгая пауза, Сёко медленно повернулась к окну, наблюдая за тем, как внизу на школьном дворе лениво колышутся верхушки старых деревьев. Сатору очень хотелось продолжить разговор, вытащить наружу хоть какие-то настоящие воспоминания из общего прошлого, но её закрытая поза и это холодное спокойствие лишали его всякой возможности для дальнейших расспросов. Он шумно вздохнул и медленно потянулся всем телом, пытаясь вернуть мышцам подвижность и одновременно с этим избавиться от гнетущего ощущения собственной уязвимости. — Ладно тебе, Сёко, могла бы и соврать поинтереснее, — проворчал он, лениво сгребая в кулак несколько чистых бланков и принимаясь сворачивать из них некое подобие бумажного самолётика. — А то сидишь тут с таким кислым лицом, будто тебя заставили лично проверять годовые отчёты, а не просто заполнять пару медицинских карточек после утреннего осмотра студентов. Сёко едва заметно хмыкнула, перевела взгляд на его пальцы и снова потянулась к своей зажигалке, щёлкнув маленьким металлическим колёсиком, выпускающим короткий язычок жёлтого пламени. — Если тебе так скучно, Сатору, можешь пойти и помочь Яге с новыми куклами, он как раз сегодня утром жаловался, что ему не хватает рук для набивки проклятых ядер, — сухо отозвалась она, убирая зажигалку обратно в глубокий карман белого халата. — А у меня вся работа идёт по расписанию, пока кое-кто нарушает тишину своими дурацкими жалобами. — Ну уж нет, к Яге я точно не пойду. Там опять будут лекции о правильном воспитании подрастающего поколения и безответственности младших преподавателей, — Сатору резко выпрямился на своём стуле и широко улыбнулся, мгновенно натягивая на себя маску беззаботного шута. Напряжение, застывшее между ними, наконец рассеялось, уступая место рутине, и Сатору, почувствовав возвращение контроля над ситуацией, наклонился вперёд, опершись подбородком о скрещённые ладони. Он заглянул ей в лицо из-под упавшей на глаза белой чёлки, нагло придвигая к себе её пачку сигарет, чтобы просто занять руки делом. — Ну, так с кем ты там всё-таки переписываешься? Причём с таким важным видом, что даже моё великое присутствие тебя совершенно не отвлекает, — весело произнёс он, подмигивая ей и бесцеремонно заглядывая в экран её телефона, приподняв подбородок повыше. — Неужели у нашего лучшего целителя появился тайный поклонник из Совета старейшин, который заваливает её любовными отчётами о вскрытиях проклятий особого уровня? Сёко тихо и хрипло рассмеялась, скопившийся в лёгких сизый дым тонкой прерывистой струёй вырвался изо рта, быстро растворяясь в потоках нагретого воздуха. — Ты дурак, Сатору, — тихо произнесла она, качнув головой и перехватывая телефон поудобнее, пока её пальцы на мгновение замерли над клавиатурой. — Каких ещё старейшин ты выдумал… Им бы с собственным склерозом совладать, а не сообщения строчить, да и времени у них на подобную ерунду точно нет. — Ну а кто тогда? Мне же действительно любопытно, Сёко, — Сатору кивнул на телефон, вытягиваясь на стуле. — Дай просто глянуть одним глазком, я никому не скажу, честное слово. — Обойдёшься, — она ловко перевернула смартфон экраном вниз. — Занимайся своими самолётиками, у тебя там целая куча неразобранных рапортов лежит, за которые тебя директор к вечеру просто по голове не погладит. — Да плевать я хотел на эти рапорты, они всё равно одинаковые из года в год, меняются только имена да названия префектур, где они умудрились испугаться банального проклятия второго ранга, — он капризно надул губы, лениво щёлкнув пальцем по крышке её пепельницы, отчего та издала короткий, чистый звон. — Сёко, ну не будь ты такой врединой, мы же три года торчим в этой глуши вместе, я имею право знать, ради кого ты так усердно игнорируешь общество сильнейшего мага современности. Может, это какой-то парень из Киото, или ты решила завести интрижку с кем-то из вспомогательного персонала, чтобы они тебе отчёты вне очереди подписывали, м? — Сатору, ты сейчас договоришься до того, что я тебе вместо анальгетиков в следующий раз выпишу витамины для улучшения памяти, чтобы ты наконец запомнил расписание своих дежурств, — она лениво потянулась к чашке с остывшим кофе, сделала крошечный глоток и поморщилась от слишком горького вкуса. — И вообще, прекрати вести себя как надоедливый младший брат, которому обязательно нужно узнать тайну от безделья, у меня есть дела, которые тебя совершенно не касаются, и точка. В учительской наступила внезапная тишина, и Сёко вдруг полностью замолчала, медленно опуская ладонь с зажатым в ней телефоном обратно на стол. На её губах появилась странная, очень мягкая и знающая улыбка, с которой она принялась внимательно разглядывать его лицо. Сатору по привычке открыл рот, собираясь выдать очередную глупую колкость про её скрытность, но слова мгновенно застряли в его горле, а внутри всё как-то болезненно сжалось, лишая его возможности сделать нормальный вдох. Шесть Глаз сейчас с пугающей чёткостью считали микродвижения её зрачков, расслабление шейных мышц и, казалось, нежность, которая на мгновение проступила в её обычно циничном взгляде. Осознание обрушилось на него ледяной волной, заставляя кровь застыть в жилах. Головной мозг отчаянно бунтовал против домыслов, пытаясь выстроить хоть какую-то логическую защиту, но все выверенные цепочки рушились одна за другой перед страшной догадкой. Сугуру. Она точно общалась с Сугуру Гето. В груди Сатору закипела удушливая смесь из обиды, ревности и дикого непонимания: как они вообще умудрялись поддерживать контакт в условиях тотальной слежки Совета, через какие скрытые каналы шли эти сообщения, и почему Сугуру спокойно писал ей, в то время как на звонки Сатору он сначала просто сбрасывал вызовы, а после и вовсе удалил свой прежний номер? Мысли путались, возвращая его в безмятежные летние дни, когда они были подростками, были неразлучны. Пальцы судорожно впились в ткань брюк. — С кем ты переписываешься, Сёко? — его голос, полностью потерявший прежнюю шутовскую напевность, прозвучал сипло, сорвавшись на последнем слоге от подступившего к горлу тяжёлого кома. Сёко медленно убрала смартфон в глубокий карман медицинского халата, аккуратно расправила ладонью воротник и посмотрела на него прямо, без прежнего напускного нейтралитета или вечной усталости. — Ты сам знаешь, Сатору, — негромко ответила она, но в её интонации Годжо не услышал издёвки или желания сделать ему больно, напротив, она будто сама хотела, чтобы он дошёл до этой мысли. Сатору тяжело сглотнул скопившуюся в горле вязкую слюну, чувствуя, как его дыхание становится прерывистым, а перед глазами плывут контуры кабинета. Он тупо, почти гипнотически рассматривал лицо подруги, каждую мелкую морщинку у глаз, пытаясь отыскать там хоть какой-то след сомнения или вины, но наткнулся на плотную стену, полностью лишающую возможности понять мотивы её скрытного поведения. Ему потребовалось невероятное усилие воли, чтобы заставить онемевшие губы разомкнуться. — Дашь мне номер? — почти шёпотом произнёс Сатору, его пальцы судорожно впились в край стола, оставляя глубокие вмятины на плотной бумаге бланков. Сёко перевела пристальный взгляд на его побелевшие костяшки, и её ровное дыхание на мгновение прервалось, словно она прямо сейчас взвешивала все возможные риски необратимого шага. Она ведь не дура и прекрасно понимала, какая сокрушительная сила скрывается за внешней растерянностью. — А если он не хочет тебя слышать? — тихо спросила она, заглядывая ему в глаза сквозь упавшую на лицо тёмную прядь волос. — Это наши отношения, и если у меня есть хотя бы малейшая возможность, я хочу попробовать, — упрямо настаивал он, не готовый отступать, когда цель находилась на расстоянии одного короткого разговора. Сёко тяжело вздохнула и медленно вытащила левую ладонь, нащупала на краю заваленного бумагами стола небольшой блокнот для заметок и ручку, признавая своё поражение перед чужим напором. Она не хотела становиться причиной окончательного ментального выгорания, но её пальцы, на секунду замирая над чистой страницей, выдали внутреннее колебание. — Ладно, только не вздумай доносить Совету. Сатору болезненно поморщился, эти слова ледяной иглой полоснули по нервам, ведь само предположение о том, что он может предать Сугуру ради одобрения старейшин, казалось ему глубоким и незаслуженным оскорблением, перечёркивающим всё их общее прошлое. — Да я б никогда... — глухо оборвал её Сатору, и вспыхнувшее на его щеках багровое пятно стыда выдало степень его душевного потрясения. Сёко ничего не ответила на этот эмоциональный выпад, склонила голову над блокнотом и быстрыми движениями переписала на верхний листок длинный ряд незнакомых Сатору цифр, после чего с коротким шорохом оторвала тонкий бумажный клочок. Она протянула его Годжо, и Сатору мгновенно перехватил листок подрагивающими пальцами, бережно прижимая тонкую бумагу к ладони, словно обрёл единственную осязаемую связь с человеком, так отчаянно разыскиваемым им в своей новой жизни. Клочок бумаги с неровными рядами цифр осел в глубоком кармане его форменных брюк, превратившись в источник непрекращающегося напряжения, которое Сатору вынужден был маскировать под эксцентричностью во время общения со студентами. Он доставал этот измятый листок по нескольку раз за день во время коротких перерывов между бесконечными занятиями или сразу после изматывающих выездов, подолгу разглядывал быстрый почерк Сёко, заносил пальцы над экраном смартфона, но каждый раз в последний момент сворачивал бумагу обратно, не в силах преодолеть внезапную ледяную судорогу в руках. Похороненные под грудой рабочих обязанностей и забот о детях воспоминания вспыхивали теперь с неистовой силой, полностью затапливая его душу. Сатору ловил себя на позорном осознании: он испытывает невыносимую, доходящую до физической ломоты в костях потребность в восполнении ушедшего времени, и сейчас он отдал бы всё своё хвалёное всемогущество ради возможности если не увидеть Сугуру, то хотя бы услышать его голос. Разум упрямо твердил о чудовищной неправильности этого гипотетического шага, ведь Сугуру творил и продолжал творить ужасные вещи, его новая секта разрасталась, превращая прежнего защитника слабых в хладнокровного убийцу обычных людей. Однако все логические доводы и моральные обязательства сильнейшего мага мгновенно рассыпались перед простой истиной. Сердцу не прикажешь, ведь так? И никакая проклятая энергия не способна была выжечь глубокую привязанность, укоренившуюся в самой его сути. Сатору цепенел от мысли о том, что эта призрачная иллюзия связи закончится сокрушительным провалом сразу после нажатия кнопки вызова. Его горло сдавливало от одного представления о возможных сценариях этой неудачи: Сугуру мог уже давно сменить номер, или сбросить вызов после первого же произнесённого слова, или, что казалось Сатору самым страшным, обрушить на него поток холодных гадостей, окончательно подтверждающих полное отсутствие шансов на возвращение. В тот день глубокая ночная тишина окончательно затопила просторную квартиру, когда в соседней комнате после долгой возни наконец заснули Цумики и Мегуми, оставив Сатору в полном одиночестве посреди погружённой в полумрак гостиной. Он всё же набрал номер. Его нерешительность граничила с настоящим оцепенением, поскольку волнение заставляло мышцы шеи каменеть, а в висках расползалась тупая боль. Он медленно поднял руку, прижимая холодный пластик телефона к разгорячённому от бешеного прилива крови уху, его пересохшие губы судорожно сомкнулись в попытке сдержать подступающую тошноту, а в барабанных перепонках воцарился тяжёлый стук собственного пульса, полностью вытесняющий все остальные звуки. Сатору внутренне приготовился к давно ставшей неизбежной неудаче, ожидая услышать равнодушное автоматическое сообщение об отсутствии абонента или сухие короткие сигналы мгновенного сброса, которыми неизменно заканчивались все его прошлые попытки выйти на связь с исчезнувшим. Однако вместо привычного молчания в динамике внезапно раздался первый долгий гудок соединения. Внутри Сатору в эту же секунду всё мгновенно замерло, его дыхание перехватило на полувздохе от ледяной судороги в груди, а пальцы с силой сжали корпус телефона, полностью поддаваясь контролю этого мучительного момента. — Алло? — раздался в трубке негромкий, чуть хрипловатый голос, и в наступившей тишине, длившейся не более двух секунд, собственное сердце Сатору успело сделать три болезненных толчка где-то в самом горле. — Привет, — сипло выговорил он, совершенно не в силах преодолеть внезапную судорогу в груди, заставившую его дыхание сорваться на рваный вздох. — О, Сатору, привет, — абсолютно спокойно и ласково отозвался Сугуру. На той стороне провода раздался звук медленного выдоха. Почти осязаемое тепло чужого присутствия показалось Сатору настолько реальным, что он инстинктивно зажмурился. Иллюзорность происходящего окончательно затягивала его в подобие полусна: пространственные границы полностью стёрлись, а слабый шорох одежды в динамике послышался так отчётливо, словно он стоял прямо за его спиной. Сатору до белых костяшек сжал корпус телефона, пытаясь нащупать опору под ногами, но колени предательски подкосились, вынуждая его медленно сползти по холодной стене прямо на паркет. Мысли хаотично метались, возвращая его к моменту их последней встречи в Синдзюку, к дню крушения всех надежд, оставившего его в полном одиночестве на передовой магического мира. — Я… Слушай, я бы хотел… — Уже слишком поздно, Сатору, — негромко прервал его голос. — Что сделано, то сделано. — Нет, — упрямо выдохнул Сатору, утыкаясь лбом в согнутые колени. — Я ничего не могу сделать, Сатору, — так же мягко и безмятежно возразил Сугуру. — Я ушёл и приговорен к казни. — Так что мне делать сейчас? — после нескольких тягучих секунд почти шёпотом спросил Сатору, обнажая глубокую беспомощность перед когда-то самым близким человеком. — Сатору… Это неважно, — ласково ответил Сугуру, и его тихий вздох прозвучал как снисходительное утешение, а в трубке вновь наступила тишина. — Ну… Если все это неважно, то я могу хотя бы повисеть с тобой на телефоне? Сатору понимал, что он буквально вымаливает близость, полностью расписываясь в собственном бессилии и соглашаясь на любую иллюзию общения, лишь бы не возвращаться в тишину своей квартиры. — Хорошо, — легко согласился Сугуру, и на той стороне раздался тихий щелчок. — Как прошел твой день? — Сатору покрепче перехватил холодную трубку подрагивающими пальцами, отчаянно цепляясь за обыденность. — Хорошо, — ровно отозвался голос. — Да? — Сатору прижал свободную ладонь к лицу, ощущая, как кожа под пальцами горит от прилива крови. — Да, у меня был хороший день, — ласково повторил Сугуру, полностью погружая Сатору в мягкий, пугающий покой. — Расскажи, — тихо попросил Сатору, прижимаясь затылком к гладкой стене и чувствуя, как прохлада постепенно проникает сквозь тонкую домашнюю футболку. — Что ты делал? — Ничего особенного, Сатору, — в динамике вновь послышался тихий шорох. — Пил чай на закате. Здесь очень тихо по вечерам, деревья закрывают солнце, а небо становится тёмно-синим, почти чёрным. Сатору слушал убаюкивающий поток слов, полностью растворяясь в знакомом тембре, который мгновенно стирал в сознании три года разлуки, возвращая его в безмятежные времена их общего студенческого быта. Он закрыл глаза, отчётливо представляя длинные пальцы Сугуру, держащие глиняную пиалу, его собранные в небрежный пучок тёмные волосы и умиротворённую, даже счастливую улыбку, с которой он рассуждал о простых бытовых вещах. — Здорово, — тихо выговорил Сатору, и его челюсти непроизвольно сжались от внезапного укола острой тоски, заполняющей всю грудную клетку. — Я уже забыл, когда просто сидел и смотрел на закат. — Тебе нужно чаще отдыхать, — в голосе проступила глубокая, искренняя забота, которую Сатору так отчаянно и тщетно пытался отыскать во всех окружающих его людях. — Ты взвалил на себя слишком много обязанностей, Сатору. Внутри Сатору окончательно сломался последний защитный барьер, удерживающий накопившуюся за годы одиночества сокрушительную лавину подавляемых чувств. Его глаза наполнились влагой, и одна горячая капля медленно выкатилась из-под сомкнутых век, прочертив влажный след по бледной щеке и упав прямо на согнутое колено. Его горло судорожно сжалось. Сатору безумно, до ломоты любил этого человека, стоявшего на пороге собственной гибели, но его хвалёное безграничное всемогущество сейчас оказывалось абсолютно бесполезным, не позволяя ему в одиночку переписать их общую судьбу. Он мог стереть с лица земли любую проклятую тварь, мог в одиночку запугать весь Совет старейшин, но был полностью бессилен заставить Сугуру отказаться от его страшного пути и вернуться обратно в его объятия. — Сугуру, я... — Сатору осекся, его сиплый голос прервался на полуслове, а пальцы судорожно впились в ткань домашних брюк. — Я знаю, Сатору, — тихо перебил его Сугуру, и на пару секунд между ними вновь воцарилась тишина. — Всё в порядке. Тебе пора спать, уже час ночи, а тебе завтра на работу, да? — Не вешай трубку, пожалуйста, — шёпотом взмолился Сатору, сильнее прижимая телефон к уху и полностью игнорируя позорный стыд перед собственной уязвимостью. — Давай просто побудем так ещё немного. — Хорошо, — его тихий, едва слышный вздох прозвучал как прощальная милостыня. — Закрывай глаза, я побуду на линии. Сатору вытянул ноги на прохладном паркете, уткнулся затылком в стену и замер, вслушиваясь в далёкие, приглушённые шорохи на другом конце провода. Иллюзия близости баюкала его, постепенно смывая из черепной коробки монотонную боль, и он медленно засыпал в темноте квартиры, держа в подрагивающей руке телефон, из динамика которого по-прежнему исходило ровное дыхание его единственной любви. Резкий толчок в плечо заставил Сатору вынырнуть из вязкого забытья, и в ту же секунду его Шесть Глаз безо всякого предупреждения обрушили на воспалённый мозг ослепительный поток утреннего света, пробивающегося сквозь тюль. В затылке злобно запульсировала боль, а шею при первой же попытке пошевелиться пронзило тугим напряжением от многочасового сна на холодном паркете. Он зажмурился до цветных кругов перед глазами и вновь раскрыл их. Над ним стояла Цумики, уже одетая в школьную форму, её маленькая ладонь всё ещё лежала на его плече, а в больших тёмных глазах читалось вполне взрослое раздражение. — Сатору, ты на ковре спал, что ли? — Цумики нахмурилась, отступая на шаг и подтягивая выше лямку тяжёлого рюкзака. — Да нет, присел отдохнуть просто, — хрипло пробормотал Сатору. — Вы поели? — Нет, потому что молоко скисло, — девочка тихо фыркнула, недовольно бросив взгляд на пустую коробку из-под хлопьев, оставленную на журнальном столике. — Нам через двадцать минут выходить, а ты даже не умылся. Сатору раздражённо цокнул языком, утыкаясь лбом в согнутые колени и мысленно проклиная дурацкий холодильник вместе со всеми бытовыми заботами. — Сейчас встану, — выдохнул он, потирая ломящий от долгого сидения затылок. Маска беззаботного опекуна возвращалась на лицо неохотно. — Заедем перед школой поесть куда-нибудь, нормальный завтрак вам куплю. Сходи проверь пока, всё ли мелкий собрал, а то опять тетради дома оставит. Сатору дождался, пока её шаги стихнут в коридоре, и только тогда позволил фальшивой улыбке мгновенно сползти с лица. Его ладонь, шарившая по прохладному полу в поисках выпавшего ночью мобильника, наткнулась на угловатый пластиковый корпус. Он перевернул аппарат экраном вверх, чувствуя, как внутри всё болезненно сжимается в предчувствии неизбежного разочарования, что всё это было просто сном, и нажал на кнопку разблокировки. В журнале вызовов напротив длинного ряда незнакомых цифр светился точный хронометраж их ночной беседы: тридцать минут и сорок секунд. Сатору уставился на эти мелкие цифровые знаки, замирая на полувздохе от шока, который мгновенно выжег остатки его утренней сонливости. Сугуру действительно не сбросил звонок сразу после его бессвязных расспросов, а оставался на линии, терпеливо слушая его прерывистое дыхание и дожидаясь, пока Сатору окончательно не уснёт. Горло снова сдавило спазмом, а пальцы сильнее сжали пластик, пока в голове крутилась одна-единственная дикая мысль: он не сошёл с ума, это происходило на самом деле. Через пару недель шум хлещущей из крана воды полностью заполнял тесное пространство ванной комнаты, превращая его в плотную звуковую завесу, за пределами которой осталась погружённая в полумрак квартира. Сатору сидел на краю ванной, прикрыв глаза. Последние двое суток превратились в сплошной кошмар. Он судорожно сжимал в ладони телефон, слушая длинные гудки, пока в динамике наконец не раздался щелчок. — Да, Сатору? — тихо произнёс Сугуру, и его тон мгновенно заставил Годжо выдохнуть, полностью растворяясь в этом мимолётном ощущении безопасности. — Привет, — хрипло проговорил Сатору, прижимая ладонь ко лбу и пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Как дела? Чем ты занят? — Ничем особенным, разбираю старые бумаги, — тихо ответил Сугуру тем же тоном, что и в их первый разговор. — На улице стало прохладнее наконец-то, из окна тянет сыростью. А ты почему не спишь? Время позднее. Сатору молчал несколько секунд, жадно вслушиваясь в ровный ритм чужого дыхания. Ему до безумия хотелось просто сидеть так часами, расспрашивая о глупых подробностях чужого быта и цепляясь за этот далёкий мир, но тяжёлая реальность за пределами ванной комнаты быстро вернула его на землю. — У тебя что-то случилось, Сатору? — мягко спросил Сугуру, уловив его затянувшуюся паузу и изменившийся ритм дыхания. — Мегуми заболел, — тихо выговорил Сатору, подняв взгляд к лампе на потолке. — У него температура под сорок, наотрез отказывается глотать ебучие таблетки. А Цумики… Волнуется сильно, ходит за мной хвостом и заглядывает в глаза. Я понятия не имею, что с ними делать. — Не мучай его таблетками, Сатору, — спокойно произнёс Сугуру. — Найди в аптечке жидкий парацетамол и дай ему. — Откуда ты вообще всё это знаешь? — Мои девочки тоже иногда болеют, Сатору, — голос приобрёл подобие искренней нежности, которая когда-то принадлежала им двоим, но, наверняка, сейчас она адресована и другим. Упоминание двойняшек, которых Сугуру три года назад забрал из уничтоженной им деревни, заставило его сердце сделать болезненный толчок в груди. — Как они? — тихо спросил он, затаив дыхание в ожидании ответа. — Растут, Мимико очень прилежная, а Нанако вчера подралась из-за пустяка, — спокойно отозвался Сугуру, и от него послышался мягкий смешок. — Обычные детские хлопоты, Сатору, ничего особенного. В наступившей тишине Сатору внезапно увидел непреодолимую пропасть, развернувшуюся между их жизнями с сокрушительной ясностью. Он сам, запертый внутри душных рамок официальной магической системы, отчаянно пытался вырастить двух детей честными людьми, следуя глупым правилам Совета старейшин и ежедневно прозябая на бесконечных лекциях. Сугуру же из религиозной темноты строил фанатичную армию, предназначенную для полного уничтожения этого самого мира. Шёлковый тон близкого человека больше не приносил спасительного облегчения, оставляя Сатору наедине с осознанием того, что их общая судьба, кажется, разрушена окончательно. Сатору понимал это умом, раскладывал по полочкам с безупречной логикой интеллекта, но на глубинном уровне ничего не мог с собой поделать. Внутри него по-прежнему жила болезненная тяга к Сугуру, которую невозможно было выжечь здравым смыслом. Он мог ненавидеть себя за это, мысленно крыть последними словами и презирать за позорную слабость, но на самом деле Сатору было плевать. Пусть Сугуру монстр, пусть он безумен, но его дыхание в трубке оставалось спасением от погружения в одиночество. Это было похоже на зависимость, на неизлечимый дефект, который он сам в себе осуждал, но от которого не хотел избавляться сознательно. — А я... я могу перезвонить позже? — дыхание Годжо снова стало прерывистым от внезапного страха услышать резкий отказ. — Я буду ложиться спать, Сатору, — протянул в трубку собеседник. — А тебе лучше побыть с детьми. Сатору скрепя сердце согласился, тихо попрощался и медленно опустил руку с телефоном. Прозвучавшая фраза веяла ощутимым холодом, наглядно демонстрирующим непреодолимую границу между их нынешними жизнями. Сугуру общался удивительно мягко, но эта его заботливая отстранённость ранила сильнее открытой ярости, ведь он явно не стремился поддерживать контакт, а лишь снисходительно позволял Сатору выговориться в минуты слабости. Годжо заставил себя подняться, выключил хлещущую из крана воду и направился в детскую комнату, чтобы выполнить полученные инструкции. Совет действительно помог, лекарство подействовало быстро, и спустя пару часов Мегуми наконец спокойно уснул. Последующие недели полностью поглотили Сатору огромным ворохом рутинных задач, поскольку преподавательская деятельность в колледже, оказывается, требовала и составления бесконечных учебных планов, а участившиеся вызовы Совета заставляли его круглосуточно мотаться по префектурам. Он больше не решался набрать знакомый номер, упрямо сжимая челюсти при каждом взгляде на экран мобильного телефона. Сатору буквально бил себя по рукам, приказывая собственному сознанию переключаться на проверку студенческих отчётов или бытовые хлопоты с детьми. Сам Сугуру ни разу не попытался инициировать общение, его телефон оставался мёртвым для Сатору. С момента их последнего короткого разговора, оставившего после себя ощущение отстранённости, миновал целый месяц. Сатору, возвращаясь сумеречным осенним вечером с очередной изматывающей одиночной миссии в безлюдном пригороде Токио, невольно замедлил шаги возле железнодорожной станции. Он остановился у старого автомата с газировкой с давно облупившейся под воздействием дождей краской на железных боках. В голове сразу вспыхнуло воспоминание о том, как они покупали здесь напитки и прятались под козырьком от дождя, наблюдая за проезжающими мимо поездами. Сатору протянул руку, с трудом попадая подрагивающими пальцами в узкую прорезь для монет, после чего глухо нажал на пластиковую кнопку выбора. Тяжёлый стук упавшей в приемник жестяной банки на секунду разорвал воцарившуюся вокруг тишину. Он вытащил из кармана телефон, и, чуть помедлив, всё же набрал длинный ряд наизусть выученных цифр, а после прислонил телефон к уху. — Привет, — раздался в динамике обволакивающий голос Сугуру. Сатору сглотнул, чувствуя, как его пальцы сильнее сжимают трубку. — Привет, — негромко произнёс он и открыл рот, собираясь сказать какую-то привычную глупость, но его взгляд уперся в облупившуюся краску на железном боку автомата. — Я сейчас стою у той старой станции в пригороде, — тихо произнес он, ковыряя ногтем край кармана куртки. — Помнишь автомат с газировкой? — Помню, — мягко ответил Сугуру, и в трубке послышался тихий выдох. — Там всегда продавали слишком сладкий чай с лимоном. — Да, от него потом еще сильнее хотелось пить, — Сатору слабо улыбнулся, направившись на станцию. — Мы тогда весь вечер под одним зонтом прятались. И... Ну, под мостом. Помнишь наш первый поцелуй? На том конце провода наступила короткая пауза, наполненная редким треском телефонных помех, пока Годжо миновал ступеньки. — Я все помню, Сатору, — ласково, даже как-то неестественно отозвался голос. — Это действительно было хорошее, светлое время. Сатору почувствовал, как внутри все сжалось от этой его невыносимой интонации. — Ты говоришь об этом так, будто это случилось не с нами, — прошептал он, утыкаясь взглядом в рельсы. — Это случилось с теми подростками, — отстранённо ответил Сугуру. — Это случилось с нами, — тихо произнёс Сатору, чувствуя, как от этого короткого утверждения внутри снова начинает закипать упрямство. Его пальцы, сжимавшие остывающую жестяную банку, окончательно онемели от вечерней прохлады. — Мы уже выросли, Сатору, и это было слишком давно, — в ровном тоне прозвучало такое мягкое, абсолютное умиротворение, что Сатору на секунду вынужден был зажмуриться от охватившего его физического бессилия перед ушедшим временем. Сатору долго молчал, слушая далёкий, постепенно нарастающий гул приближающейся электрички. Вспыхнувшие на рельсах яркие огни фар первого вагона ослепительно полоснули по его глазам сквозь стёкла круглых очков, а Шесть Глаз без надобности фиксировали колоссальный массив информации о скорости состава, количестве пассажиров у окон и малейших колебаниях проклятой энергии вокруг полупустой платформы. Поезд со скрипом и тяжёлым шипом тормозов замер у перрона, открывая раздвижные двери, но Сатору даже не шевельнулся, сознательно пропуская рейс, чтобы просто продлить эти драгоценные секунды призрачной близости. — Как думаешь, мы бы могли быть вместе в другой вселенной? — почти шёпотом спросил Сатору, когда раздвижные двери с глухим стуком захлопнулись, и состав медленно тронулся с места. — Возможно, — тихо отозвался Сугуру, и на его стороне провода послышался едва уловимый шорох. — Там мы бы просто ходили на обычные лекции, ругались из-за пустяков вроде немытых чашек в раковине и никогда бы не думали обо всей этой… магии, — тихо продолжил Сатору, провожая взглядом красные хвостовые огни последнего вагона, стремительно растворяющиеся в сизых осенних сумерках. — Наверное, Сатору, — ласково согласился Сугуру. — Но здесь у нас совсем другая история. — Да, я знаю, — Сатору выдохнул, до боли стискивая челюсти, лишь бы не поддаваться своим бушующим эмоциям. Его пальцы слегка ослабили хватку, позволяя пластиковому корпусу телефона немного отдалиться от уха, но он всё ещё жадно ловил каждый далёкий звук на той стороне провода. — Спокойной ночи, Сатору, — негромко произнёс Сугуру, и после короткого шороха одежды в динамике воцарилась тишина, означающая окончание их случайного разговора. Сатору медленно опустил руку, уставился на погасший тёмный экран и остался стоять на пустой, засыпающей станции. Следующие две недели превратились для Сатору в неразличимый конвейер. Время потеряло привычную линейность, и оно больше не текло вперёд, а просто наслаивалось пластами: миссии, короткий рваный сон, бытовые хлопоты с детьми, колледж, снова приказы Совета. Сатору ловил себя на мысли, что его «всемогущество» — это самая изощрённая ловушка. Быть сильнейшим означало стать для системы идеальной, неизнашиваемой деталью, которая обязана компенсировать любые чужие просчёты, не требуя взамен права на слабость. Магическое общество относилось к его силе как к естественному ресурсу, вроде гравитации или солнечного света. Никому не приходило в голову спросить, каково это — круглосуточно удерживать на своих плечах падающий потолок прогнившего мира. Его сила была абсолютно стерильна и, главное, не давала ему права быть просто человеком. Он был Богом для окружающих, но внутри этого божественного статуса оставался лишь бесконечно одинокий двадцатилетний парень, запертый в пустоте собственного абсолюта. И эта бездушная математика магического мира окончательно дала сбой две недели спустя, когда Совет решил разыграть очередную политическую карту. Тяжёлый запах гари и сырой крови въелся в плотную ткань форменной куртки, проникая в лёгкие при каждом судорожном вдохе, и Сатору, только что вернувшийся в пустую тёмную квартиру после изнурительного столкновения с проклятием особого уровня, без сил опустился прямо на пол у входной двери. Старейшины намеренно подставили под удар группу молодых магов ради своих политических интриг, и Сатору едва успел вытащить испуганных подростков живыми из этой ловушки. Он чувствовал себя абсолютно пьяным от этой дикой усталости. Привычная маска шумного шута слетела с него окончательно, обнажая глубокую уязвимость перед равнодушным миром, а подрагивающие пальцы с трудом извлекли из кармана мобильный телефон и набрали знакомый ряд цифр. — Да, Сатору? — негромко произнёс Сугуру после первого же длинного гудка, и его ласковый тон вновь заставил Годжо зажмуриться. — Почему ты оставил меня одного на всё это дерьмо? — тихо, сипло спросил Сатору. Он упёрся затылком в деревянную дверь, ловя ртом прохладный воздух и ожидая, что Сугуру начнёт защищаться, приводить свои гениальные аргументы или говорить на языке своей новой организации. Но на той стороне трубки воцарилась долгая пауза, наполненная мерным ритмом чужого дыхания, а затем послышался тяжёлый вздох. — Ты сильнейший, Сатору, — ласково произнёс Сугуру. — Тебе никто не нужен для этого. И меньше всего — я. Ты прекрасно справишься один. От этих слов хотелось если не пустить пулю в висок, то расшибить лоб о пол. Сугуру ведь знал, лучше всех на свете знал, что это не так. Он не справляется один, это почти невозможно волочить одному, но чужие слова будто заживо заколачивали его в гроб из собственного величия. Последний защитный барьер Сатору рухнул, его плечи мелко задрожали, а из-под плотно сомкнутых век прочертили путь к футболке солёные капли. — Я чувствую себя таким ничтожным после этой миссии, Сугуру, — он сглотнул подступивший к горлу удушливый ком. — Всё это моё всемогущество — просто пустышка, я ничего не могу исправить. — Так за что же тебя любить — жалкого и ничтожного? — Сугуру ответил так тихо, что у Сатору перехватило дыхание. — Любить надо только недостойного, невыносимого, невозможного. — Нас не за что любить, — сипло ответил он. — Люби меня просто так. Сатору до боли прикусил губу, пытаясь сдержать подступающие судорожные вздохи. Он замер, затаив дыхание в надежде обмануть чужой чуткий слух, но предательский хрип всё равно вырвался из зажатого горла, нарушив звенящую тишину. — Ты плачешь? — тихо поинтересовался Сугуру, от которого не было возможным утаить такое. Всё-таки сложно с людьми, что хорошо тебя знают. — Нет, — выговорил Сатору сквозь сжатые зубы, упрямо утирая лицо тыльной стороной левой ладони. — Не стоит, Сатору, — ласково отозвался Сугуру, и на его стороне провода послышался лёгкий шорох. — От этого ничего не изменится. Ты же сам всё прекрасно понимаешь. — Ничего я не понимаю, Сугуру, — шёпотом произнёс Сатору, чувствуя, как внутри него медленно разрастается пустота от осознания собственного бессилия. — Я просто устал разгребать всё в одиночку. Они ведь сегодня чуть не убили детей. Специально. — Я знаю, как они работают, поэтому я и ушёл, — отозвался ровным тоном голос. — Ты тратишь великие силы на защиту тех, кто этого совершенно не заслуживает. — Но я защищаю не их, — Сатору выдохнул, чувствуя, как по подбородку катится очередная горячая капля, падая прямо на его холодную руку. — Я пытаюсь удержать хоть какой-то смысл. Если мы откажемся от всего, то зачем вообще всё это? Мы ведь сами выбрали этот путь. Вместе. — Того нашего смысла больше нет, Сатору, — мягко возразил Сугуру, его размеренное дыхание в трубке подействовало на Годжо как горькое обезболивающее. — В этой вселенной изначально не было никаких готовых ответов или высшей цели, мы сами выдумали их тогда, чтобы не задохнуться. Теперь наши дороги разошлись. Каждый сам выбирает, как ему жить. Тебе нужно принять это и успокоиться. Сатору молчал, вслушиваясь в треск сетевых помех. Его безграничное всемогущество вновь казалось ему самой нелепой шуткой. — Повиси со мной ещё немного, — тихо попросил он, полностью расписываясь в своей беспомощности. — Хорошо, Сатору, — мягко согласился маг. — Я побуду здесь. Линия оставалась активной ещё очень долго. Сатору так и заснул тогда прямо на полу у двери, убаюканный ровным дыханием, а когда проснулся на рассвете от утренней прохлады, в трубке уже давно звучали короткие гудки. Тот ночной надрыв пришлось спешно спрятать глубоко внутрь, нацепить привычную глумливую маску и вернуться к бесконечным обязанностям сильнейшего. Прошло ещё недели три. Плотные листы серой бумаги с грифом секретности занимали почти всю поверхность рабочего стола в небольшом кабинете. Сатору сухими, подрагивающими пальцами перебирал бесконечные страницы отчётов, присланных утренней почтой из главного штаба магического общества. Каждая строчка официальных сводок буквально кричала о стремительно нарастающей опасности: Совет старейшин фиксировал малейшие финансовые колебания на счетах новой религиозной общины, отслеживал перемещения магов первого ранга и уже заканчивал подготовку к объявлению полномасштабной охоты на её лидера. Сатору отчётливо понимал неминуемость скорого и жестокого финала. Он резко отодвинул от себя тяжёлую папку, шумно выдохнул скопившуюся в лёгких духоту кабинета и решительным движением перехватил мобильный телефон, упрямо стремясь вернуть ускользающий контроль над ситуацией с помощью привычного языка логики и силы. — Да? — негромко произнёс Сугуру после второго длинного гудка. — Перед моими глазами лежат новые отчёты из штаба, Сугуру, — жёстко проговорил Сатору, пытаясь придать собственному голосу максимальную строгость. — Совет старейшин подпишет окончательный приказ о твоём уничтожении в течение месяца, это больше не игра в прятки, тебя просто убьют, если ты прямо сейчас не распустишь свою паству и не прекратишь это безумие. — Пусть подписывают, Сатору, это совершенно ничего не изменит в моём плане, — абсолютно спокойно отозвался Сугуру, и на его стороне провода воцарилась мирная тишина. — Твой план — это чистая шизофрения, у него нет никакой реальной основы, ты не можешь просто взять и физически уничтожить несколько миллиардов обычных людей ради своей выдуманной идеологии, — внутри него снова закипала удушливая волна бессильной злости, а пальцы судорожно впились в край деревянной столешницы. — Ты маг особого уровня, Сугуру, ты должен прекрасно понимать устройство этого мира. Опомнись, я молю тебя. Это же просто глупо и бессмысленно, остановись, пока они не отправили по твоему следу исполнителей… Сугуру безмолвно выслушивал эмоциональные обвинения, резкие предупреждения и логические доводы с бесконечным терпением, бережно улавливая сквозь километры телефонных проводов каждый прерывистый вздох собеседника. Когда Сатору окончательно выдохся, замолчав на полуслове от подступившего к самому горлу кома, в динамике раздался медленный выдох, за которым последовал мягкий шорох плотной шёлковой ткани. — Логика как раз безупречна, Сатору, — тихо усмехнулся Сугуру, и его пугающе ровная интонация заставила Сатору внутренне оцепенеть посреди своего залитого дневным светом кабинета. — Обычные люди непрерывно выделяют проклятую энергию, они порождают проклятия, заставляющие магов ежедневно рисковать собственными жизнями, и единственный способ навсегда остановить этот бессмысленный круговорот смертей заключается в полном устранении первопричины. — Ты говоришь об убийстве миллиардов невинных, Сугуру, — почти шёпотом произнёс Сатору, ощущая, как его ладони мгновенно становятся ледяными от этого страшного контраста между чудовищным содержанием слов и мягкостью их подачи. — Они не невинны, Сатору, они просто обезьяны, погрязшие в своём невежестве и заставляющие лучших из нас позорно умирать ради их призрачной безопасности, — ласково возразил Сугуру, но Сатору с внезапным ужасом осознал абсолютную искренность идеологии. — Мир без обезьян станет чистым, прекрасным домом для всех магов, где тебе самому не придётся круглосуточно выжигать свои нервные клетки ради защиты тех, кто считает нас монстрами. Сатору оставался сидеть неподвижно, тупо уставившись на разложенные перед ним секретные сводки. Все заготовленные аргументы просто испарились. Он видел, что тон Сугуру не являлся маской или следствием минутного безумия. Гето просто заглянул в ту же экзистенциальную бездну бессмысленности, что и все они, но вместо того, чтобы сломаться от отсутствия высшей справедливости, он заново пересобрал саму концепцию морали под себя. В его мыслях сейчас царил монолитный, абсолютный покой. Сугуру не просто отрицал прежний мир, он уничтожил в себе саму потребность в его одобрении, создав собственную автономную систему координат прямо на обломках старых ценностей. Его было совершенно невозможно переубедить силой или вернуть обратно с помощью ностальгии. Нельзя протянуть руку тому, кто полностью переопределил само понятие «спасения» и искренне не считал себя погибающим, обретя в этой непроглядной темноте своё извращённое счастье. — Ты сошёл с ума, — прошептал Сатору в динамик. — Я просто открыл глаза, Сатору, — протянул Сугуру в ответ. — Спасибо за предупреждение, но не трать своё драгоценное время на мои дела. Спустя пару недель октябрьский ветер с резким свистом гонял потемневшие листья по бетонному полу балкона. Сатору сидел в пустой гостиной, слушая монотонный шорох за стеклом. Предупреждение Сёко, мимоходом обронённое ей вчера в морге, тяжёлым свинцом лежало в его голове: магическое начальство начало тщательно отслеживать любые подозрительные сигналы, пытаясь вычислить скрытые каналы связи. Кольцо вокруг них стремительно сжималось, и Сатору отчётливо ощущал неизбежность скорого обрыва этой призрачной телефонной нити. Он медленно поднёс смартфон к уху, чувствуя, как его пальцы каменеют от внутреннего напряжения. — Алло? — ласковый голос Сугуру прозвучал в пустом помещении коридора на удивление близко. — В Токио сегодня весь день льёт дождь, — негромко сказал Сатору, откинув голову на спинку дивана. — Здесь тоже прохладно, деревья в саду совсем облысели, — спокойно произнёс Сугуру своим нечеловеческим тоном. — Пришлось Цумики новую куртку покупать, она из старой выросла за лето, — тихо продолжил Сатору, разглаживая ладонью футболку на груди, и прикрыл глаза. — Синяя такая, с капюшоном. Она её снимать не хочет, даже дома в ней ходит. — Девочки в этом возрасте часто капризничают из-за одежды, — на другой стороне провода раздался мягкий, едва слышный вздох. — Мои тоже начали выбирать, что носить, Нанако вчера весь вечер ворчала из-за цвета новых заколок. — Мегуми вчера ручку потерял в школе, — Сатору слабо улыбнулся в темноту, чувствуя, как в груди стискивается невидимая ладонь на сердце. — Я ему только на прошлой неделе купил, знаешь, как для каллиграфии. Весь вечер под диваном ползал, искал. — Дети часто теряют вещи, — произнёс Сугуру, и обволакивающий тон в ночной тишине немного убаюкивал Сатору. — Наверняка найдёт ещё под ковром или в школе оставил. — Нет её под ковром, я уже всё проверил, — выдохнул Сатору, судорожно сглотнув горечь. — Придётся завтра новый набор покупать, он из-за этой потери сегодня даже ужинать нормально не хотел. — Ты слишком ему потакаешь, Сатору, — мягко усмехнулся Сугуру. — Дети должны учиться ответственности за свои вещи, иначе они так и будут всё терять. Между их простыми фразами зависали долгие паузы, в которых отсутствовала нужда заполнять пустоту лишними словами или спорами, давно потерявшими всякий практический смысл. Сатору жадно ловил каждый вздох Сугуру, чувствуя, как под воздействием этого звука он приходит к покою. — Ты им хоть готовишь что-нибудь? — тихо поинтересовался Сугуру после очередной затянувшейся минуты молчания. — Или они так и живут на купонах из доставок? — Ну, вчера я честно пытался пожарить рис с яйцом, — тихо ответил Сатору, скользнув ладонью по своей щеке. — В итоге всё прилипло к сковороде и подгорело. Мегуми кривился, но ел. — Тебе просто нужно делать всё медленнее, Сатору, — ласково ответил Сугуру, и на его стороне трубки послышался тихий щелчок, видимо, закрывающегося окна. — Купи хотя бы таймер, по нему гораздо проще ориентироваться. — Мне, если честно, правда легче готовую еду заказывать, — шёпотом произнёс Сатору, накрыв прикрытые глаза ладонью. — От моих экспериментов на кухне потом только три дня всю посуду отмывать приходится, а у меня на это времени совсем нет. Твои девчонки, небось, фастфуд в глаза не видели. — Ты просто ленишься, Сатору. Домашняя еда всегда лучше для детей, — интонация Сугуру оставалась удивительно тёплой. — Я каждое утро собираю им бенто в школу. Приходится вставать пораньше. Сатору прикрыл глаза, слушая будничный перечень чужих отцовских забот. В груди болезненно потеплело от осознания того, сколько нежности Сугуру отдавал своим приёмным дочерям. — Ты хороший отец, Сугуру, — негромко сказал он. На том конце провода возникла короткая пауза. Треск помех на секунду стал чуть громче. — Спасибо, Сатору, — тихо ответил Сугуру. — Как думаешь... — Сатору замялся, но всё же озвучил мысль, которая не давала ему покоя. — Как бы мы растили их вместе? Ну, если бы всё сложилось нормально, — Сугуру не перебивал, позволяя ему говорить, и в этой тишине Сатору зазвучал чуть увереннее, уносясь в свою хрупкую фантазию. — Ты бы точно торчал на кухне и постоянно ворчал, что я покупаю им всякую чушь и порчу аппетит перед ужином. Мы бы завели огромный обеденный стол, чтобы все помещались. Мегуми бы наверняка спорил с твоими девчонками из-за пульта от телевизора, Цумики бы их мирила... Я бы даже помогал тебе мыть посуду. Честно. Круто же, да? — Да, — тихо отозвался Сугуру. Сатору переменил позу, поудобнее устраиваясь на диване и прислушиваясь к шуршанию ветра за окном. В груди всё ещё щемило от несбыточной, придуманной им картинки. — Слушай... а у тебя зонт нормальный есть? — негромко спросил он, переводя тему на какую-то совсем уж бытовую мелочь. — Говорили, что дожди обещают часто по всей Центральной Японии. — Есть, Сатору, не переживай, — ответил Сугуру. — Со мной всё в порядке, правда. Пауза снова выросла, превращаясь в вязкую массу, внутри которой существовало только их ровное дыхание в динамиках и редкие шуршания одежд. Сатору чувствовал, как его пальцы теряют чувствительность от слишком сильного захвата пластика. Он упрямо продолжал удерживать телефон у уха, боясь упустить малейший звук чужого присутствия, пока по стеклу начинали бить капли усиливающегося дождя. — Тебе пора спать, Сатору, — нарушил Сугуру затянувшуюся тишину своим обволакивающим голосом. Сатору судорожно сглотнул подступивший к самому горлу удушливый ком, собирая последние остатки сил, чтобы удержать глупую и нереальную близость хотя бы ещё на несколько мгновений. — Иди спать, Сатору. Ты очень устал, — с едва заметным вздохом произнёс Сугуру. — Я люблю тебя, — едва слышно выдохнул Сатору в темноту, чувствуя, как внутри всё окончательно обрывается. — Я знаю, — так же мягко и спокойно ответил Сугуру. В динамике раздался короткий сухой щелчок, и связь оборвалась, оставляя Сатору наедине с мёртвыми гудками и глухим стуком ледяного дождя по стеклу. Через пару дней гул голосов старейшин всё ещё стоял в ушах Сатору, когда он быстрыми, размашистыми шагами шёл по пустому полутёмному коридору главного корпуса колледжа, чувствуя, как под кожей стремительно разрастается волна раздражения. Очередное бессмысленное совещание у Совета, наполненное фальшивыми улыбками и лицемерными рассуждениями о высшем благе, окончательно истощило его внутренние ресурсы. Его челюсти сжались до глухого хруста в суставах, дыхание стало прерывистым, тяжёлым, а ладони непроизвольно сжимались в кулаки. В этот момент он остро нуждался в единственном источнике покоя, способном вернуть его измученному разуму относительное равновесие. Пальцы на автомате нырнули в глубокий карман форменной куртки, нащупывая корпус мобильного телефона, и Сатору, даже не глядя на экран, быстрым движением набрал заученный намертво ряд цифр. Он поднёс пластик аппарата к уху, замирая на полувздохе посреди пустого пролёта и жадно прислушиваясь к мёртвой тишине в динамике, полностью готовый уловить первый долгий гудок соединения. Однако вместо привычного размеренного сигнала, которого он ждал всем своим существом, из трубки внезапно раздался сухой и совершенно чужой голос оператора, монотонно сообщивший, что набранный номер неверен или больше не существует. Ледяная судорога мгновенно полоснула Сатору, заставив его сердце испуганно заколотиться где-то у самого горла, а к желудку подступила знакомая тошнота от внезапного предчувствия катастрофы. Он испуганно отдёрнул телефон от лица, его подрагивающие пальцы лихорадочно забегали по стеклу экрана, перепроверяя каждую цифру. Это были абсолютно точные, правильные цифры, без малейшей ошибки или случайной заминки, и Сатору, судорожно сглотнув скопившуюся в горле вязкую горечь, упрямо нажал на кнопку вызова ещё раз, сильнее вдавливая аппарат в ухо. Ситуация повторилась с пугающей точностью: тот же равнодушный голос безликого автомата вновь отрезал его от далёкого храма, подтверждая окончательный обрыв их единственной призрачной нити связи. Сатору остался стоять посреди безмолвного коридора колледжа под тусклым, раздражающим светом люминесцентных ламп, которые монотонно жужжали под самым потолком, заливая его бледное лицо своим мертвенно-белым сиянием. Рука с медленно гаснущим смартфоном бессильно опустилась вдоль тела, пальцы разжались, едва удерживая угловатый корпус, а внутри него разрасталась огромная пустота, полностью вытеснившая прежнюю яростную злость на старейшин. Тщательно выстраиваемая хрупкая иллюзия близости рассыпалась окончательно, оставляя величайшего мага современности в удушающем одиночестве перед лицом его невыносимого и вечного всемогущества. В этот момент истинная суть его проклятия под названием «сильнейший» обнажилась перед ним до костей. Бесконечность, которую он круглосуточно удерживал вокруг себя, больше не защищала его от угроз извне, напротив, она заперла его внутри, превратившись в персональную непроницаемую тюрьму. Сатору мог манипулировать пространством, сжимать расстояния до нанометров, но оказался абсолютно бессилен перед решением одного-единственного человека просто перестать существовать для него. Всемогущество, которому так поклонялся магический мир, оказалось величайшим обманом. Оно давало власть над материей, но лишало связи с живым. Сатору мог обладать всем миром, но этот мир был ему больше не нужен, потому что тот единственный, кто понимал тяжесть этого купола, стёр себя из реальности на неопределённый срок. Одиночество на вершине не было платой за его силу — оно было самой её природой. Абсолютная сила требовала абсолютной изоляции, и теперь этот закон метафизики замкнулся вокруг Сатору навсегда, оставляя его идеальным, бессмертным и совершенно мёртвым изнутри Богом.